Часть 43

Дождь не прекращался. Он шёл уже пятый день — не ливень, не гроза, а ровный, серый, бесконечный дождь, какой бывает только в мире, где небо забыло, зачем оно нужно. В библиотеке пахло старой бумагой, сыростью и воском. Свечи в канделябрах горели неровно, подрагивая от сквозняков, которых здесь, казалось, не могло быть — но они были. Как и всё в этом соборе: холод, просачивающийся сквозь камень, тени, живущие своей жизнью, и тишина, которая была не отсутствием звуков, а присутствием чего-то другого. Чего-то тяжёлого. Древнего. Слушающего. Томми сидел за дубовым столом у окна. Перед ним лежала раскрытая книга — толстая, в кожаном переплёте, с потёртым корешком, пахнущая временем. «Полный бестиарий существ, признанных погаными, еретическими либо бесовскими. Составлено Игликом Веллером, Разумом Божьим ордена Крестоносцев». Почерк на полях был убористым, точным, почти architectural — каждая буква на своём месте, каждая линия выверена. Так пишут люди, которые верят в порядок. Которые верят, что мир можно разложить по полочкам, классифицировать, осмыслить. И тем самым — подчинить. Томми листал страницы, и его пальцы двигались медленно, как у человека, который боится пропустить что-то важное. Раздел «Эльхи» начинался с анатомической зарисовки — тонкие линии туши обрисовывали фигуру, одновременно похожую на человеческую и на звериную. Пропорции тела были вытянутыми, конечности — чуть длиннее, чем у обычного человека, суставы — гибкими, как у хищника, привыкшего двигаться бесшумно. Художник — сам Иглик, без сомнения — постарался передать даже текстуру кожи: гладкую, но с едва заметным узором, напоминающим древесную кору или прожилки на листьях. Глаза на рисунке были закрыты, но Томми почему-то казалось, что они смотрят на него даже сквозь бумагу. Он читал долго. Очень долго. Слова ложились в голову, как камни — одно за другим, — и с каждым абзацем что-то внутри него тяжелело. Эльхи, писал Иглик, возникли в сердце первозданного леса из слияния духов природы и первых искр жизни. Они были древнее человеческой цивилизации — настолько древнее, что само понятие «цивилизация» рядом с ними казалось детской выдумкой. Они жили в гармонии с лесом. Почитали Все Отца и Все Мать — духов природы. Семьи были для них священны, пары — на всю жизнь. Их эмоциональная чувствительность была обострена до предела: они ощущали боль друг друга как свою, радость — как свою, горе — как своё. В моменты сильных чувств в них просыпались звериные инстинкты — не агрессия, а защита. Защита своих. Защита леса. Защита жизни. Они жили до тысячи лет. Тысячу лет. Срок, за который человеческие империи рождались и умирали, за который сменялись поколения, забывались языки, стирались с лица земли города. А эльхи — помнили. Они помнили мир до того, как люди научились добывать железо. До того, как первые крестоносцы вбили свои мечи в землю и объявили её своей. До того, как слово «погань» вообще появилось в чьём-то языке. А потом пришли люди. Обычные люди. С крестами на лбу и верой в сердце. С кардиналами, которые никогда не видели леса, но точно знали, что лес — это зло. С Писанием, которое ничего не говорило об эльхах, но почему-то оправдывало их уничтожение. И они назвали эльхов скотом. Бесовскими отродьями. Тварями, подлежащими зачистке. Томми закрыл книгу. Не захлопнул — это было бы слишком резко. Просто закрыл. Положил ладонь на обложку, ощутил, как кожа впитывает тепло его пальцев, и несколько секунд сидел неподвижно, глядя в стену. Кот Бубу, спавший на соседнем стуле, приоткрыл один жёлтый глаз и насторожился. Он знал этот тип неподвижности — так Томми замирал перед тем, как сказать что-то, от чего у нормальных людей начинали дёргаться брови. — Иглик, — произнёс он, и голос его был спокоен, слишком спокоен. Таким голосом не кричат. Таким голосом выносят приговор. — Да? — отозвался тот из-за соседнего стеллажа. Он как раз расставлял словари — местный, эльхийский, древний ритуальный, — и делал это с той же методичностью, с какой, наверное, делал всё в своей жизни: ровно, аккуратно, по порядку. Его коричневые волосы, влажные от сырости, прилипли ко лбу. Зелёные глаза, яркие даже в полумраке, смотрели устало — пятый день работы с Томми давал о себе знать. — Подойди сюда, пожалуйста. Иглик услышал этот тон — вежливый, спокойный, без малейшего намёка на агрессию — и по спине у него пробежал холодок. За пять дней он уже выучил: когда этот странный парень говорит «пожалуйста», сейчас будет что-то такое, от чего захочется перечитать весь Алфавит Бога и найти там оправдание. Или хотя бы утешение. Он подошёл. Тёмно-бежевый плащ тяжело качнулся, задев край стола. Томми постучал пальцем по обложке бестиария. — Я прочитал раздел про эльхов. Твои записи. Подробные. Очень подробные, надо сказать. У меня возникло несколько вопросов. — Я готов ответить, — произнёс Иглик, расправляя плечи. Ему нравилось быть полезным. Ему нравилось, когда его работу ценили. — Это плод многолетних исследований, и я постарался отразить все известные науке факты с максимальной... — Да-да, — перебил Томми. — Значит, смотри. Эльхи — это древняя полузвериная раса, возникшая в сердце первозданного леса из слияния духов природы и первых искр жизни. Так? — Так. — Они — воплощение баланса между душой и дикой силой. Живут в гармонии с лесом. Почитают Все Отца и Все Мать — духов природы. Семьи священны. Пары на всю жизнь. Мощная регенерация. Живут до тысячи лет. Сверхтеплокровные. Эмоционально чувствительные. В моменты сильных чувств — звериные инстинкты. Я всё правильно излагаю? Иглик кивнул. На его губах даже появилось что-то похожее на улыбку — гордость учёного, чью работу внимательно прочитали. Он не замечал, куда ведёт этот разговор. Он не чувствовал, как сгущается воздух. А Томми чувствовал. Он ощущал это кожей — то самое напряжение, которое бывает перед тем, как что-то важное рушится. — Прекрасно, — сказал он. — А теперь скажи мне вот что. Эти ребята — буквально воплощение духов природы, которые наверняка связаны с богами, если боги вообще существуют, — и при этом вы называете их веру ересью. Типа вы, обычные люди, решили, что их бога нет, а ваш есть? Когда они — буквально потомки первых искр жизни и духов? Иглик открыл рот. Закрыл. Его зелёные глаза моргнули — раз, другой, — как у человека, который ожидал один вопрос, а получил совершенно другой. За окном шумел дождь. Свеча на столе догорала, и пламя её задрожало, будто тоже хотело что-то сказать. — Это... это сложный теологический вопрос, — начал он, и его голос звучал уже не так уверенно, как минуту назад. — Церковь постановила, что только Высший является истинным богом, и все прочие сущности, сколь бы могущественными они ни были, суть отражения его воли либо заблуждения, посланные для испытания веры. Эльхи поклоняются не Высшему, а духам природы, что, согласно Четвёртому постановлению Кардинальского собора от... — Церковь постановила, — перебил Томми, и в его голосе зазвенело что-то, чего Иглик раньше не слышал. Не гнев — гнев был бы понятен. Что-то другое. Разочарование. — Церковь. Обычные люди. В рясах. Которые сидели в зале с каменными стенами и решали, кто бог, а кто нет. Которые Высшего в глаза не видели и не услышат. А эльхи, которые живут по тысяче лет, которые произошли от самих духов леса, которые буквально связаны с природой на физическом уровне, — их вера ересь. Потому что так сказал дяденька кардинал. У которого, кстати, — он подался вперёд, — даже креста на лбу нет. Последние слова упали в тишину, как камень в воду. Иглик не ответил. Его пальцы, до этого спокойно лежавшие на корешке словаря, сжались. Побелели костяшки. Он смотрел на Томми, и в его зелёных глазах происходило что-то странное — не гнев, не обида, не страх. Скорее, трещина. Как будто кто-то ударил молотком по зеркалу, и оно ещё держалось, но по глади уже побежали тонкие линии раскола. Кот Бубу, почувствовав эту тишину, поднял голову и издал звук — низкий, вибрирующий, не похожий на его обычное «МЯУ-БУ-БУ». Предупреждение. — Ребят, — Томми откинулся на стуле и скрестил руки на груди, — вы конченные. Я серьёзно. — Позвольте, — попытался возразить Иглик, и его голос дрогнул, — вы не понимаете всей сложности исторического контекста. Мы говорим о тысячелетней истории Церкви, о войнах, которые велись за истинную веру, о мучениках, которые... — Исторический контекст! — Томми всплеснул руками, и Бубу на стуле подпрыгнул. — Иглик, это такой имбецилизм с вашей стороны, что у меня слов нет! Ты сам понимаешь, что ты написал? Эльхи — воплощение духов природы и первых искр жизни. Они древнее вашей цивилизации. Древнее вашей церкви. Древнее самого понятия «религия» в том виде, в каком вы её знаете. Они — живые доказательства того, что мир устроен сложнее, чем вы можете себе представить. И вы называете их скотом. Вы охотитесь на них, как на зверей, потому что какой-то кардинал когда-то сказал, что так надо. Он перевёл дыхание. В библиотеке стало так тихо, что слышно было, как дождевые капли стекают по стеклу — медленно, одна за другой, как слёзы. — Эльхи, по идее, должны были вам объявить войну. Не вы им — они вам. Потому что вы — просто люди. Обычные. Которые придумали себе Высшего и объявили его единственным богом, а всё остальное — ересью. Это не вера, Иглик. Это гордыня. Самая страшная из всех возможных. Иглик побледнел. Не так, как бледнеют от страха — от чего-то другого. От осознания. На его лбу выступила испарина, хотя в библиотеке было холодно. Крест на лбу — золотой, тускло блестящий — казалось, потускнел ещё больше. — Это вопрос веры, — выдавил он наконец, и его голос был тихим, как шёпот. — Вы не можете просто... прийти и... сказать, что всё, во что мы верим, — неправда. — Могу, — отрезал Томми. — Я вообще много чего могу. Например, могу заметить, что ваша погань — все эти твари, которые лезут из земли, убивают людей и разносят заразу, — может быть, это ответ природы на то, что вы творите. Вы когда-нибудь думали об этом? Что если всё это — просто защитная реакция мира на боль, которую вы ему причиняете? Типа, вы жжёте леса, где живут эльхи. Вы убиваете их, называете скотом, а потом удивляетесь, что откуда-то лезет погань. Может, она лезет не просто так? Может, она — ответ? Как иммунная система. Как антитела. Как... Он осёкся, потому что увидел лицо Иглика. Тот стоял, опустив голову, и смотрел в одну точку — в столешницу, в раскрытый бестиарий, в забрызганный чернилами пергамент. Его руки висели плетьми. Плащ, намокший от вечной сырости собора, обвис тяжёлыми складками. И что-то в его позе — в том, как опустились плечи, как дрогнули пальцы, — подсказало Томми, что он попал. Не в богословский аргумент. Не в логическую ошибку. А в ту самую трещину, которая была в Иглике всегда. Трещину между верой и разумом. Между долгом и совестью. Между тем, что он писал в бестиарии, и тем, что видел своими глазами. — Это... это еретическая мысль, — прошептал Иглик. Но прозвучало это не как обвинение. Скорее, как мольба. Как будто он просил Томми остановиться, потому что если тот продолжит — рухнет что-то, что уже не поднять. — Это логическая мысль, — тихо поправил Томми, и его голос вдруг стал мягче. — Не еретическая. Логическая. Я не верю в вашего Высшего, Иглик. Я верю в факты. А факты говорят, что эльхи — древняя раса, связанная с духами природы. Что они почти на грани вымирания из-за вас. Что их вера — не ересь. Их вера — здравый смысл. Они поклоняются лесу, который даёт им жизнь. А вы поклоняетесь мужику на небе, которого никто никогда не видел, и считаете, что это даёт вам право их убивать. Он замолчал. Дождь за окном на мгновение стих — а потом снова застучал с новой силой, как будто природа сама вторила его словам. Кот Бубу, сменив гнев на милость, спрыгнул со стула и потёрся о ноги Иглика — странный жест для кота, который обычно царапал всех, кто приближался к столу. Но, возможно, даже он чувствовал, что сейчас нужно что-то другое. Иглик не двигался. Он стоял, опустив голову, и молчал — долго, бесконечно долго, как человек, который вдруг понял, что весь мир, в котором он жил, был построен на лжи. Не злой. Не намеренной. Просто — лжи. И теперь этот мир рушился, и нужно было либо собирать его заново, либо остаться среди обломков. — Я... — начал он и осёкся. Его голос дрожал. — Мне нужно... я должен обдумать это. Вы... вы не понимаете, что вы сейчас сделали. Вы... вы выбили почву у меня из-под ног. — Обдумывай, — разрешил Томми. Он встал, потянулся, разминая затёкшие плечи. — Я не жду, что ты за один день пересмотришь всё, во что верил всю жизнь. Это долгий процесс. Но если ты хоть раз задумаешься о том, что я сказал, — ты уже на шаг ближе к истине, чем весь ваш орден вместе взятый. Кроме, может быть, Брани. Он мне нравится. Он добрый. Доброта — это то, чего вам всем не хватает. Он повернулся и направился к своему столу. Книга возрождения лежала там, где он её оставил, — раскрытая на середине, с недописанной страницей и пером, застывшим в чернильнице. Бубу, проводив Иглика долгим взглядом, вспрыгнул на стол и улёгся на стопку пергаментов, всем своим видом показывая: охрана на месте. — Иглик, — позвал Томми, не оборачиваясь. — Да? — Твои заметки про эльхов — отличные. Подробные. Точные. Ты реально талантливый учёный. Просто ты работаешь в системе, которая использует твои таланты, чтобы оправдывать геноцид. Сам подумай об этом. Иглик ничего не ответил. Томми услышал, как его шаги — медленные, тяжёлые — удаляются в глубину библиотеки. Свеча догорела. Он зажёг новую, и пламя осветило его лицо — усталое, но спокойное. Он обмакнул перо в чернила и продолжил писать. Символы пустоты ложились на пергамент — те самые руны, которые он выучил когда-то в другом мире, в другой жизни. Здесь их никто не понимал. Здесь они были просто знаками. Но однажды — возможно — они станут ключом. Возможностью. Шансом для тех, кто не должен был умирать. Кот Бубу мурлыкал. Дождь стучал по стеклу. Где-то далеко, в глубине леса, эльхи жили свою жизнь — ничего не зная о том, что в соборе их врагов один странный парень только что разнёс в пух и прах аргументы, которыми их убивали веками. Но, возможно, однажды это что-то изменит. А пока Томми просто писал. И это было то немногое, что он мог сделать.