Часть 44

В библиотеке пахло временем. Не пылью, не плесенью, не воском — хотя всё это, конечно, было: и пыль, оседающая на корешки книг серой невесомой плёнкой, и сырость, просачивающаяся сквозь камень, и воск, застывший на подсвечниках причудливыми наплывами. Но главным запахом было что-то другое — запах самого времени. Он складывался из старой кожи переплётов, из высохших чернил, из пергаментов, которые помнили руки, давно обратившиеся в прах. Этот запах нельзя было разложить на составляющие. Он просто был — как напоминание о том, что всё проходит. Томми сидел за столом уже седьмой час. За окном, за узкой бойницей, забранной решёткой, шёл дождь — всё тот же, бесконечный, серый, какой бывает только поздней осенью в мире, где осень длится годами. Капли стучали по стеклу неровно, сбивчиво, как сердцебиение больного. Иногда порыв ветра бросал воду в камень, и тогда звук менялся — становился глуше, тяжелее, и казалось, что сам собор вздыхает. Кот Бубу лежал на коленях Томми, свернувшись в рыжий клубок, и мурлыкал. Этот звук — низкий, вибрирующий, чуть с присвистом — был единственным живым звуком в библиотеке, если не считать дождя. Бубу мурлыкал, и его мурлыканье действовало на Томми странно: мысли, до этого крутившиеся в голове, как бесконечная карусель, начинали замедляться, выстраиваться в очередь, обретать форму. Эльхи. Люди. Высший. Пагань. Безумие. Война. Он гладил кота, запуская пальцы в густую шерсть, и думал. Думал о том, что вся эта история похожа на криво сшитое лоскутное одеяло — вроде бы отдельные куски держатся вместе, но узор не складывается, сколько ни смотри. Слишком много торчащих ниток. Слишком много швов, сделанных наспех. Бестиарий Иглика — подробный, дотошный, выверенный до последней запятой, — говорил об эльхах как о полузвериной расе, вышедшей из духов природы. Теологические трактаты, которые Томми пролистал накануне, говорили о Высшем как о единственном источнике света, благословения, истины. А хроники войны — сухие, казённые, с аккуратными колонками убитых, — говорили о том, что сила Высшего плавит разум. Вот здесь и была трещина. Та самая, в которую проваливалась вся стройная картина мира, нарисованная Церковью. Если сила Высшего — это свет, почему она выжигает мозг? Если это благословение — почему после него остаются люди, которые не помнят своих имён? Если это дар — почему он похож на проклятие? Бубу перевернулся на другой бок, подставил пузо, и Томми машинально почесал его за ухом. Кот замурлыкал громче, с тем особенным присвистом, который означал высшую степень кошачьего удовольствия. — Не сходится, — пробормотал Томми вслух. Бубу приоткрыл один глаз — жёлтый, с вертикальным зрачком, — и вопросительно мяукнул. Это «мяу» прозвучало как «ну так разберись». — Вот именно, — согласился Томми. — Слишком много неувязок. Если Высший — светлый бог, источник добра, почему его сила вызывает безумие? Почему крест, символ его благословения, ломает рассудок? — Он замолчал, всё ещё поглаживая кота. — Это не похоже на божественный дар. Это похоже на побочный эффект. Как если бы кто-то подмешал в святую воду яд — не для того, чтобы отравить, а просто потому, что так вышло. Потому что яд — это тоже часть формулы, которую никто не удосужился проверить. Он посидел ещё немного, глядя в одну точку — в стену, где между двумя стеллажами висела старая гравюра с изображением Высшего в виде луча света, падающего на коленопреклонённых рыцарей. Свет был золотым. Рыцари — смиренными. Всё было правильно, красиво и абсолютно лживо. Потом он поднялся. Бубу, лишившись тёплых коленей, недовольно мяукнул. — Иглик! Тот появился почти мгновенно. Томми услышал его шаги — торопливые, чуть сбивчивые, — до того, как увидел его самого. Видимо, Разум Божий всё ещё не отошёл от предыдущего разговора и ждал где-то поблизости, за соседним стеллажом, делая вид, что расставляет книги. Вид у него был задумчивый, даже слегка пришибленный — как у человека, которому сообщили, что земля круглая, а он всю жизнь строил расчёты на том, что она плоская. — Да? — спросил он, и голос его прозвучал осторожно. За пять дней он научился различать интонации Томми, и эта — спокойная, но с каким-то подспудным напряжением — не предвещала ничего хорошего. — Готовься записывать, — объявил Томми, направляясь к свободному участку пола, тому самому, где он обычно сидел, когда уставал от стула. Пол здесь был вытерт до блеска — поколения библиотекарей ходили по этому маршруту. — Это будет открытие века. — Что вы собираетесь делать? — Пойду в Астрал. Поговорю с Богиней Погребённых. Спрошу у неё, существуют ли Все Отец и Все Мать на самом деле. Правильно ли их вообще так называют. И заодно, — он сделал паузу, и Иглик физически ощутил, как сгустился воздух, — попробую выяснить, как выглядит ваш Высший. Если он вообще существует. Иглик побледнел — не так, как бледнеют от страха, а так, как бледнеют перед прыжком в неизвестность. Его пальцы, державшие перо, дрогнули. Коричневые волосы, влажные от вечной сырости, прилипли ко лбу. — Вы... вы собираетесь... — Да, — коротко ответил Томми. — Иди за пергаментом. И чернил побольше. Много чернил. Он сел на пол. Скрестил ноги — не в позу лотоса, а просто так, как сидят дети, когда собираются слушать сказку. Положил руки на колени, закрыл глаза. Бубу, поколебавшись, перебрался с кресла на его ногу и устроился там, свернувшись клубком, как будто решил, что если хозяин отправляется в какие-то астральные дали, то хотя бы одна часть его тела должна оставаться под охраной. Иглик застыл с пергаментом в руках. Он смотрел, как лицо Томми медленно расслабляется, как уходит напряжение из плеч, как дыхание становится ровнее и глубже. Ему казалось, что он присутствует при чём-то священном — или, наоборот, кощунственном, но в любом случае выходящем далеко за пределы его понимания. Он придвинул чернильницу, обмакнул перо и приготовился записывать каждое слово. Астрал был безмолвен. Не так, как бывает безмолвной комната, из которой только что вышли люди, — в таком безмолвии ещё висит эхо голосов, оно тёплое, живое, почти ощутимое. Здесь было иначе. Это было безмолвие пространства, которое никогда не знало звука. Безмолвие до творения. Безмолвие, в котором даже тишина казалась чем-то чужим, привнесённым извне. Томми стоял на поверхности, которая не была поверхностью. Под ногами — вода, тонкая, как стекло, и чистая, как совесть младенца. В ней отражалось небо, но не то небо, которое он знал — с облаками, с солнцем, с луной, — а другое. Бескрайняя чернота, утыканная белыми звёздами, которые не мерцали, а горели ровно, как лампы в операционной. И вся эта чернота над головой и под ногами переливалась синими, фиолетовыми и голубыми оттенками — цвета расползались, смешивались, текли, как медленные реки. Он стоял в центре бесконечности, и она не давила на него, а принимала. Он пошёл вперёд — не шагая, а скользя над водой, как делает это Дэми, когда Астрал признаёт его своим. Тишина расступалась перед ним, и постепенно он начал слышать — не ушами, а тем особым чутьём, которое дремало в груди и просыпалось только здесь. Присутствие. Два присутствия. Одно — тяжёлое, древнее, спокойное, как голос скрипки в пустом зале. Второе — лёгкое, но не доброе, а... игривое? Как шёпот в темноте, который невозможно разобрать, но от которого волосы встают дыбом. Богиня Погребённых была где-то рядом, но не она привлекла его внимание. В центре бескрайнего пространства, окружённые звёздами, которые здесь казались ближе, чем в любом другом месте, находились двое. Они не были людьми. Они не были духами. Они были началами. И они были братьями. Первый — слева — был Свет. Бело-жёлтый, мягкий, как пламя свечи, но не колеблющийся, а ровный. Его тело — если это можно было назвать телом — напоминало человеческую фигуру без чётких контуров, сотканную из света. Глаза у него были белые, светящиеся, с чёрными белками — странные, пронзительные, но в них читалась такая глубокая, вселенская усталость, что у Томми на мгновение сжалось сердце. Рта не было. Брови — да, брови у него были, и сейчас они были смещены вниз, в выражении, которое Томми мог бы назвать только одним словом: «Господи. Опять». Потому что вокруг Света — и это было второе — вился Красный. Не Тьма. Именно Красный. Цвета свежей крови, цвета запёкшейся раны, цвета того, что видят веки, когда их пронзает слишком яркий свет. По этому ало-малиновому телу проходили тёмные, почти чёрные сгустки — они двигались, перетекали, как облака в грозу, как синяки, которые ещё не до конца проступили. У Красного не было глаз — вместо них на некоторых участках тела проступали белые точки, но они не смотрели. Зато у него был рот. Огромный. Зубастый. Полный белых клыков, которые сейчас растянулись в такой широкой ухмылке, какой Томми не видел никогда в жизни. Красный не просто стоял рядом. Он обнимал Света сзади — длинными, гибкими, как щупальца, руками, — прижимался к нему всем телом, оплетал его, как плющ оплетает дерево. Его алое тело растекалось вокруг бело-жёлтой фигуры, пытаясь поглотить её, втянуть в себя, растворить. Со стороны это выглядело так, будто кровавое нечто пытается запихнуть в себя Свет — и не может, потому что Свет всё время уворачивается, отстраняется, отодвигается, хотя и не сходит с места. У Света дёргался глаз. Буквально. Белый глаз с чёрным зрачком подёргивался в ритме, который Томми знал слишком хорошо — так дёргается глаз у человека, который уже час слушает чужую истерику, но не может ни уйти, ни ответить. — Ну ни хрена себе, — прошептал Томми, забыв, что находится в Астрале и его могут услышать. — Да тут семейная драма. Он подошёл ближе — не ногами, а сознанием, — и почувствовал волны. От Света исходило устало-печальное тепло, как от старого одеяла, которое много раз стирали, но оно всё ещё греет, хотя уже и не так, как раньше. От Красного исходило злорадство. Не злоба — именно злорадство, чистое, концентрированное, как спирт. Это было злорадство существа, которое подложило кнопку на стул и теперь ждёт, когда жертва наконец сядет. Оно расходилось волнами, и Томми, как Дэми, улавливал их кожей — липкие, горячие, почти осязаемые. Красный обнимал брата — и в этом объятии не было любви. Было удушение. Было желание втянуть, всосать, поглотить. Стать единственным. А Свет уклонялся. Не отталкивал — просто отстранялся. Чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы Красный не мог сомкнуть объятия полностью, но и не настолько, чтобы отбросить его. Как старший брат, который давно смирился с тем, что младший — ходячая катастрофа, но продолжает терпеть, потому что больше некому. Его брови опускались всё ниже — не в гневе, а в укоре. — Братья, — осенило Томми. — Они братья. Близнецы? Не совсем близнецы, но братья. Один — светлый, другой — красный. И второй пытается первого... съесть, что ли? Или поглотить? Или просто довести до ручки? Он шагнул ещё ближе, и Красный заметил его первым. Его голова повернулась — не совсем голова, а сгусток алого, в котором угадывались очертания лица, — и ухмылка стала ещё шире. Настолько широкой, что, казалось, ещё немного — и рот разорвёт это лицо пополам. Белые точки на теле замерцали быстрее. Свет, воспользовавшись секундной передышкой — Красный на мгновение отвлёкся, — опустил плечи и, кажется, вздохнул. Беззвучно. Но Томми услышал этот вздох — не ушами, а где-то в груди, где живёт эмпатия Дэми. — Простите, что прерываю, — сказал он вслух, и его голос прозвучал в тишине Астрала одиноко, но твёрдо. — У меня есть пара вопросов. К вам обоим. Красный засмеялся. Беззвучно, но Томми услышал его смех — он прокатился по Астралу, как гром, как барабанная дробь, как камнепад. Свет посмотрел на Томми, и в его белых глазах с чёрными белками мелькнуло что-то похожее на «ну вот, ещё один. Хотя бы этот вежливый». — Значит, это ты, — Томми указал на Света, — их Высший. Или как тебя там называют. А ты, — поворот к Красному, который всё ещё обнимал брата, но теперь смотрел на гостя с любопытством, — его брат. Которого никто не упоминает. Которого вычеркнули из книг. Но который, как я понимаю, и есть причина безумия? Красный захлопал в ладоши — беззвучно, но жест был совершенно недвусмысленным. Свет устало покачал головой, и это движение означало: «Да, ты прав, но я бы предпочёл, чтобы ты ошибался». — Я так и думал, — кивнул Томми. — Ладно. Давайте по порядку. Вопрос первый: Все Отец и Все Мать, которым поклоняются эльхи, — они существуют? Это вы? Или кто-то другой? Свет и Красный переглянулись. Вернее, Свет скосил глаза на брата, который изобразил жест «ну, расскажи ему, расскажи». Свет снова повернулся к Томми — и его аура выдала импульс. Не слова. Образ. «Да. Существуют. Но не здесь. Не мы. Не мы эти боги. Мы другие». — Понял, — Томми кивнул. — Они реальны. Но у них другие имена. А вы — другие сущности. Эльхи поклоняются не вам, но их вера не ложна. Просто они называют своих богов иначе. Так? Импульс от Света — утвердительный, тёплый. Красный закивал с энтузиазмом, добавив от себя волну злорадства — видимо, по поводу того, что люди опять всё перепутали. — Отлично. Вопрос второй: ваш Высший — это ты? — он снова указал на Света. Тот медленно, устало кивнул. — А безумие, которое накрывает крестоносцев после использования твоей силы, — это не от тебя. Так? Свет снова кивнул. Потом перевёл взгляд на брата — долгий, полный немого укора, — и его брови опустились так низко, что, будь у него рот, он, наверное, сейчас поджал бы губы. Красный в ответ изобразил полную невинность — развёл руками, склонил голову набок, но ухмылка его стала ещё шире. «А что я? Я же просто рядом. Просто обнимаю. Мне весело». — Ясно, — протянул Томми. — Значит, сила-то твоя, Свет. Но когда она проходит через ритуал, через этот их крест, к ней примешивается его влияние. Он не блокирует её — он её... пачкает. Или дело в том, что люди вообще не способны выдержать такую силу, а он делает её ещё... — он замялся, подбирая слово, — ...едкой? Красный энергично закивал, и от него пошла волна такого чистого, незамутнённого восторга, что Томми чуть не отшатнулся. Свет закрыл глаза — медленно, устало, как человек, который смирился с тем, что его младший брат — ходячая катастрофа, и этого уже не исправить. — Прекрасно, — Томми потёр переносицу. — Просто прекрасно. Значит, вы оба существуете. Вы оба — источники силы. Но люди выбрали одного. Назвали его единственным. А второго вычеркнули. Забыли. И теперь расплачиваются безумием, потому что сила, проходя через их ритуалы, соприкасается с Красным — и становится ядом. А они даже не знают, почему. Потому что им никто не сказал, что вас двое. Свет медленно кивнул. Красный беззвучно зааплодировал — на этот раз, кажется, адресуя аплодисменты лично Томми, как зритель, который оценил хорошее выступление. — И ещё, — Томми прищурился. — Пагань. Чудовища, которые лезут из земли. Это чьё творение? Твоё? — он посмотрел на Красного. Тот задумался — театрально, картинно, приложив алую руку к подбородку. Потом медленно, с явным удовольствием, покачал головой — «не совсем». Потом указал на Света. Потом на себя. Потом широким жестом обвёл пространство вокруг. — Вы оба не создаёте её напрямую, — перевёл Томми. — Но вы оба к ней причастны. Может, она — порождение самой земли, которая реагирует на боль? На зверства? На то, что люди творят с лесом, с эльхами, друг с другом? И когда земля кричит — вы оба слышите этот крик. Ты, Свет, пытаешься его унять. А ты, Красный, — подливаешь масла. Потому что тебе весело. Красный захлопал снова, на этот раз — в ритм, как будто аплодировал под музыку. Свет просто кивнул — коротко, скупо, но в его ауре мелькнуло что-то похожее на подтверждение. «Ты понял. Именно так». Томми замолчал, осмысливая услышанное. Вся картина мира, которую строила Церковь шестьсот лет, распалась у него в голове за одно посещение Астрала — и на её месте выстроилась другая. Более простая. Более жуткая. И более честная. Высший существовал. Но он не был единственным. У него был брат — Красный, кровавый, играющий, липнущий, как болезнь. Церковь объявила Свет единственным богом, вычеркнув Красного из книг, — и теперь сила, проходя через ритуалы, искажалась. Потому что Красный был всё ещё здесь. Он не обиделся — ему было весело. И он всё время был рядом с братом, обнимал его, тянулся к нему, смешивал свою суть с его дарами. — Его брат слышит каждую молитву, — произнёс Томми вслух, глядя на то, как алая фигура оплетает светлую, не отпуская ни на мгновение. — И смеётся. Потому что вы, люди, молитесь одному, а получаете сразу обоих. И даже не догадываетесь. Красный закивал, и его ухмылка стала шире, чем когда-либо. Свет опустил плечи ещё ниже, и на его бело-жёлтом лице отразилась такая бесконечная, вселенская усталость, что Томми на мгновение почувствовал нечто похожее на сочувствие. Он знал этот взгляд. Так смотрят старшие братья на младших, которые что-то натворили, а расхлёбывать — обоим. — Ладно, — выдохнул он. — Спасибо за откровенность. Я, пожалуй, пойду. Мне ещё книгу дописывать. И Иглику всё это объяснять. Он, кажется, и так на грани нервного срыва. Красный помахал ему на прощание — радостно, как старому другу, — и попытался ещё крепче обнять Света, который в очередной раз отстранился. Свет просто кивнул — устало, но, кажется, с оттенком благодарности. Всё-таки кто-то впервые за долгое время задал правильные вопросы. И не испугался ответов. В библиотеке Иглик сидел с пером наготове. Пергамент перед ним был девственно чист, чернильница полна, но сам он выглядел так, будто его сейчас стошнит. Лицо бледное, на лбу испарина, пальцы дрожат. Кот Бубу, спавший на его коленях (когда успел?), даже не думал просыпаться, и Иглик боялся пошевелиться — не столько ради кота, сколько потому, что любое движение могло разрушить хрупкое равновесие, в котором он пребывал. Когда Томми открыл глаза, Иглик вздрогнул. — Ну? — выдохнул он. Голос сорвался на полуслове. — Что вы... — Записывай, — перебил Томми, поднимаясь с пола и отряхивая с коленей невидимую пыль. — Это важно. Иглик судорожно придвинул пергамент, обмакнул перо — чернильная капля сорвалась и расплылась кляксой, но он этого не заметил. — Первое. Все Отец и Все Мать существуют. Это не Свет и не Красный. Это другие сущности. Эльхи поклоняются им правильно, просто имена у них другие. Но их вера не ересь. Она истинна. Перо заскрипело по пергаменту. Иглик писал быстро, не поднимая головы. — Второе. Ваш Высший — это Свет. Он реален. Выглядит как человеческая фигура без чётких контуров, цвета свечного пламени — бело-жёлтый. Глаза белые, с чёрными зрачками. Рта нет. Брови очень выразительные. Он устал, Иглик. Очень сильно устал. Как человек, который тащит на себе то, что не должен тащить, и не может остановиться. Иглик замер на мгновение, потом продолжил писать. Его рука дрожала. — Третье. У Высшего есть брат. — Томми сделал паузу. — Красный. Цвета свежей крови, с тёмными сгустками внутри, которые движутся. Глаз нет, но есть белые точки на теле. Рот — огромный, полный белых клыков. И он постоянно обнимает Света. Обвивается вокруг него. Пытается поглотить. Со стороны это выглядит так, будто кровавое нечто засасывает в себя свет — и не может засосать до конца. Перо остановилось. Иглик поднял глаза — и Томми увидел в них что-то, чего раньше не видел. Ужас. Не перед Томми. Перед осознанием. — Четвёртое. Безумие, которое накрывает крестоносцев, — это не кара Высшего. Это влияние Красного. Он слышит каждую молитву, которую возносят Свету, и он всегда рядом. Всегда обнимает брата. И когда сила проходит через ритуал, через крест, через вашу веру, она соприкасается с ним — и становится ядом. Не потому что Свет этого хочет. А потому что вы забыли про второго. Вы вычеркнули его, но он никуда не делся. Иглик молчал. В библиотеке стало так тихо, что слышно было, как бьётся сердце Томми — ровно, спокойно, без тени страха. — Пятое. Пагань — не кара божья. Это реакция мира на боль. На зверства, которые люди творят с лесом, с эльхами, друг с другом. Земля кричит — и из её крика рождаются чудовища. Красный приложил к этому руку — но не создавал их с нуля. Просто помог. Ему весело, когда миру больно. А Свет пытается унять этот крик, но один, без баланса, он не справляется. Томми замолчал и посмотрел на Иглика. Тот сидел, опустив перо. Чернила на кончике высохли. Зелёные глаза, обычно такие острые и живые, смотрели куда-то за пределы библиотеки — за пределы собора, за пределы всего, что он знал и чему верил. — Вы... — начал он и осёкся. Голос дрожал. — Вы только что... за одно посещение... выяснили то, что Церковь не могла понять шестьсот лет. — Ну, — Томми пожал плечами, — я просто спросил. Они, кстати, довольно словоохотливые. Особенно Красный. Он вообще в восторге от того, что вы тут устроили. А Свет... — Он замялся. — Свет выглядит как студент перед защитой диплома, у которого ещё и младший брат — ходячее стихийное бедствие. Я ему почти посочувствовал. Повисла долгая пауза. Очень долгая — из тех, в которых рушатся миры. Кот Бубу проснулся, сладко зевнул, перевернулся на другой бок и снова заснул. Где-то в коридоре раздались шаги — тяжесть рыцарских сапог по каменным плитам, — но они прошли мимо и стихли. Иглик сидел неподвижно. Его коричневые волосы прилипли ко лбу, тёмно-бежевый плащ окутывал плечи тяжёлыми складками, золотой крест на лбу тускло блестел в свете свечи. Он выглядел как человек, который только что пережил землетрясение и ещё не знает, устоял ли его дом. Шестьсот лет. Шестьсот лет Церковь строила свою доктрину на том, что Высший — единственный бог, источник всего благого, и что зло — это просто отсутствие добра. А зло, оказывается, было. Реальное. Живое. Кроваво-красное, с клыками и белыми точками вместо глаз. И оно обнимало Свет каждую секунду, каждую молитву, каждый ритуал. И ему было весело. — Я... — прошептал Иглик, и его голос прозвучал так тихо, что Томми едва расслышал. — Мне нужно... Я должен... — Посидеть, — закончил за него Томми, направляясь к своему столу. — Посидеть и подумать. Рекомендую. А я пока книгу допишу. У меня там последние страницы остались. Он сел за стол, подвинул к себе стопку пергаментов, почесал за ухом у Бубу (кот перебрался обратно на его колени, как только он сел) и взялся за перо. Символы пустоты — руны, которые он выучил в другом мире, в другой жизни, — ложились на страницу ровными рядами. Он писал спокойно, размеренно, как человек, который знает, что делает. А Иглик сидел в углу библиотеки, у стеллажа со словарями, и смотрел в стену. Его перо лежало на полу. Чернила высохли. Крест на лбу блестел чуть тусклее, чем обычно — или так казалось от света свечи. Где-то далеко, в лесу, эльхи ничего не знали о том, что в соборе их злейших врагов только что рухнула теологическая основа их уничтожения. Где-то ещё дальше, в Астрале, Свет и Красный продолжали свой вечный танец — один уворачивался, другой обнимал. А дождь всё шёл. Он стучал по стеклу, по камню, по крыше собора — ровно, бесконечно, безразлично. Как сама вечность. Томми дописывал последнюю главу. Книга возрождения была почти готова. Ещё немного — и этот мир получит шанс, которого у него никогда не было.