Часть 45

Шестой день начался со звона. Не с колокольного — колокола собора молчали в этот час, тяжело нависая над утренним туманом, как спящие звери. Звон был другим: резким, коротким, дребезжащим, каким отзывается металл о камень, когда его роняют. Томми открыл глаза и увидел, как по полу библиотеки растекается чёрная лужа, а над ней, на столе, сидит кот Бубу и смотрит на дело своих лап с выражением глубочайшего, торжественного удовлетворения. — МЯУ-БУ-БУ-БУ! — объявил он, и в этом крике было всё: гордость пернатого хищника, упоение разрушением и лёгкое недоумение — «почему ты ещё не встал, человек, я тут устроил тебе представление?». Чернила. Хорошие чернила. Те самые, которые Иглик берёг для особых записей — густые, матово-чёрные, с лёгким блеском, как вороново крыло. Они растекались по вытертому камню, затекали в трещины между плитами, и в этом медленном, неумолимом движении было что-то завораживающее. Томми лежал на своём обычном месте — на деревянном полу у окна, подложив под голову стопку пергаментов, — и смотрел, как чернила ползут к его сапогам. — Бубу, — сказал он хриплым со сна голосом. — Ты демон. — Мяу, — согласился кот и принялся вылизывать лапу с видом существа, которое сделало ровно то, что хотело, и ни о чём не жалеет. В библиотеке было холодно. Сырость просачивалась сквозь камень, оседала на корешках книг, на коже переплётов, на лице, если долго не двигаться. Свечи догорели ещё ночью, и теперь только узкие окна-бойницы давали свет — серый, размытый, какой бывает только в мире, где дождь не прекращается никогда. За окном морось висела в воздухе, не падая и не поднимаясь, просто заполняя собой всё пространство между небом и землёй. Иглик сидел за своим столом. Он не спал. Томми понял это сразу, едва взглянув на него: та же поза, что и вчера вечером, тот же пергамент перед ним — лист с единственной кляксой, расплывшейся, как остров на карте. Его коричневые волосы, обычно уложенные аккуратно, теперь висели неопрятными прядями, прилипшими ко лбу. Зелёные глаза смотрели в одну точку — в стену, в пустоту, в никуда. Золотой крест на лбу потускнел — или это просто свет так падал, но Томми казалось, что металл впитал в себя что-то от своего владельца. Усталость. Растерянность. Медленно умирающую веру. — Иглик, — позвал Томми, садясь и разминая затёкшие плечи. — Ты вообще спал? Голос Иглика, когда он ответил, был глухим, как будто доносился из-за закрытой двери: — Сон — это для тех, чья картина мира не рухнула в одночасье. Томми посмотрел на него. На тёмно-бежевый плащ, который Иглик, кажется, не снимал уже несколько дней. На пальцы, всё ещё сжимавшие перо, которым он так и не написал ни строчки. На то, как подрагивала жилка на его виске — единственное, что выдавало в нём живого человека, а не статую. — Понимаю, — сказал Томми. Он поднялся, отряхнул одежду от налипших пергаментных крошек и направился к своему рабочему столу — туда, где его ждала Книга возрождения. — Но тебе нужно поесть. И, возможно, выйти на свежий воздух. Ты уже бледный как тот Свет из Астрала, только без божественного сияния. Иглик не ответил. Он продолжал смотреть в пергамент, как будто ждал, что буквы сами сложатся в слова, а слова — в истину, которую он искал всю жизнь и не находил. Томми сел за свой стол. Перо легло в руку привычной тяжестью. Перед ним лежали последние страницы — те, которые он не дописал вчера, потому что глаза начали слипаться, а символы пустоты — руны, выученные когда-то в другом мире, в другой жизни, — начали расплываться перед взглядом. Сегодня нужно было закончить. Книга возрождения ждала своего завершения, как живое существо ждёт первого вдоха. Он работал медленно. В этом мире не было магии Майнкрафта, не было инвентаря, который помнит всё за тебя. Здесь каждую строчку нужно было выводить вручную, каждый символ проверять на трёх языках — местном, эльхийском, древнем ритуальном. Одна ошибка — и ритуал мог пройти не так. Одна неверная руна — и вместо возрождённой души могло прийти что-то другое. Или не прийти ничего. Или, что хуже всего, книга просто не сработала бы, и всё это — недели работы, споры с Игликом, разговор с Богиней Погребённых, выход в Астрал, — всё оказалось бы напрасным. Он выводил руну за руной. Символы пустоты — угловатые, как сломанные ветки, — ложились на пергамент чернилами, пахнущими дымом. Они переплетались с плавными эльхийскими знаками, с тяжёлыми, квадратными буквами древнего ритуального языка. Это было похоже на ткачество — нить за нитью, слово за словом, пока не возникнет узор. Пока не возникнет смысл. Бубу, уставший от одиночества, вспрыгнул на стол и улёгся прямо на стопку готовых страниц. Томми не стал его прогонять. Тепло кошачьего тела, проникающее сквозь пергамент, было странно успокаивающим — как напоминание о том, что мир не состоит из одних только рун, богов и войн. В мире ещё есть коты. И дождь. И тишина. К полудню Иглик наконец очнулся. Не то чтобы он стал прежним — нет, до прежнего Иглика, который с гордостью показывал Томми свой бестиарий, было далеко. Но он выпил воды, съел кусок хлеба, который принесли ещё вчера, и теперь сидел за своим столом, медленно, методично переписывая вчерашние откровения на чистый лист. Его перо скрипело, и в этом скрипе слышалось что-то механическое — не творчество, а попытка упорядочить хаос. Если он оформит это как научный трактат, думал Иглик, то, возможно, его разум с этим справится. Возможно, слова, уложенные в стройные предложения, перестанут жечь его изнутри. Томми не мешал ему. Он понимал: когда мир рушится, человек хватается за то, что умеет. Иглик умел писать. Пусть пишет. Где-то за полдень дверь библиотеки отворилась. Это не был скрип — петли в соборе смазывали регулярно, дисциплина ордена распространялась даже на такие мелочи. Просто тихий, почти вежливый звук открываемой двери, за которым последовали шаги — осторожные, мягкие, как у человека, привыкшего не расплескать ни воду, ни внимание, ни жизнь. Томми поднял голову. На пороге стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, с каштановой бородой, в которой уже серебрились первые нити седины, и карими глазами — тёплыми, как печной жар в зимний вечер. На лбу у него сиял золотой крест, но сиял он иначе, чем у других рыцарей — не холодным блеском металла, а чем-то живым, почти растительным, как будто сам крест был не символом власти, а частью его тела. На поясе висели пучки сушёных трав, перевязанные цветными нитями, и несколько кожаных мешочков, из которых пахло мёдом, полынью и чем-то горьким — лекарства. За спиной виднелась сумка с инструментами. Одет он был просто: серая рубаха, заправленная в зелёные штаны, коричневые башмаки, стоптанные на пятках. Никакой брони. Никакого оружия. Только руки — большие, с широкими ладонями и длинными, сильными пальцами, которые, казалось, могли удержать что угодно: новорождённого младенца, разбитое сердце, ускользающую жизнь. Брани. Лучший лекарь на континенте. Самый добрый из крестоносцев — так о нём говорили, и, глядя на него, Томми понимал, что это правда. — Иглик, — произнёс Брани мягким, чуть застенчивым голосом, каким говорят люди, не привыкшие привлекать к себе внимание, — я пришёл за трактатом о ядовитых спорах. Ты говорил, что он у тебя, и я хотел... — Он осёкся, заметив Томми. Его глаза — тёплые, внимательные — на мгновение задержались на незнакомом лице, на странной одежде, на коте, спящем на стопке пергаментов. — О. Прошу прощения. Я не знал, что у тебя гость. Иглик поднял голову. Его голос звучал ровно, почти монотонно — так говорят люди, которые уже прошли через пик потрясения и теперь существуют в каком-то новом, ещё не обжитом состоянии: — Это Томми. Он из другого мира. Он разговаривал с Богиней Погребённых. И с Высшим. И с его братом, о существовании которого Церковь не знала шестьсот лет. А теперь он пишет книгу, которая может воскрешать мёртвых. Не отвлекай его. Брани моргнул. Его лицо — открытое, простое, не привыкшее скрывать эмоции — отразило сложную гамму чувств, и каждое из них было искренним. Сначала — недоверие, естественная реакция человека, который слышит нечто невозможное. Потом — любопытство, острое, почти детское. Затем — лёгкий шок, тот самый, что накатывает, когда невозможное вдруг оказывается правдой. И наконец — что-то ещё. Что-то, похожее на надежду. — Это... это правда? — спросил он, переводя взгляд на Томми, и в его голосе не было ни капли скепсиса. Только вопрос. Только желание понять. — Ну, — Томми отложил перо, потянулся, хрустнул шеей, — если коротко — да. А если не коротко, то у меня тут Книга возрождения почти готова, и я бы хотел, чтобы ты её посмотрел. Ты же лекарь? Значит, разбираешься в том, как устроена жизнь. В том, что происходит с телом, когда душа покидает его, и что нужно, чтобы душа вернулась. Мне нужен кто-то, кто проверит формулы на предмет... ну, скажем так, медицинских ошибок. Иглик хорош в лингвистике, но он не врач. А ты — врач. Брани медленно подошёл к столу. Двигался он осторожно, но не из страха — из привычки. Так ходят люди, которые привыкли не расплескать воду, не разбить склянку, не навредить пациенту неловким движением. Его большие руки висели вдоль тела, но Томми видел, что они готовы в любой момент подхватить, поддержать, удержать. — Можно? — спросил он, и в этом коротком слове было столько уважения — не к Томми, а к самому труду, к страницам, лежащим перед ним, — что Томми на мгновение почувствовал что-то похожее на неловкость. — Конечно. Садись. Вот здесь, у окна, — света больше. Следующие часы они провели втроём. Дождь за окном то усиливался, то стихал, но не прекращался ни на минуту, и его ровный шум был фоном, на который накладывались голоса, скрип перьев, шелест страниц. Томми дописывал последние формулы — самые сложные, те, что связывали руны пустоты с эльхийскими символами жизни. Брани читал уже готовые разделы, и его лицо менялось по мере чтения: брови то взлетали вверх, то хмурились, то разглаживались в выражении тихого изумления. Иглик, закончив переписывать «Астральные откровения», присоединился к ним — уже не как летописец, а как учёный, задающий уточняющие вопросы. — Здесь, — сказал Брани, и его палец — длинный, с аккуратно подстриженным ногтем, — указал на один из параграфов на предпоследней странице, — здесь вы пишете, что душа должна быть «достаточно стабильной». Но что значит «достаточно»? Я видел людей, которые умерли в собственной постели, тихо, без боли, — и их души, наверное, стабильны. Но большинство смертей в этом мире — насильственные. Война. Погань. Казни. Жестокость. Душа, вырванная из тела в муках, — стабильна ли она? Томми отложил перо и посмотрел на Брани. Хороший вопрос. Очень хороший. Именно за этим он и попросил лекаря проверить книгу — за вопросами, которые сам он, не будучи врачом, мог упустить. — Сработает, — сказал он, тщательно подбирая слова. — Но с оговоркой. Если душа травмирована — а ты прав, насильственная смерть травмирует душу, — возрождённый может вернуться не совсем таким, каким был. Не в смысле «оживший мертвец», нет. В смысле личности. Воспоминания могут быть спутанными. Эмоции — нестабильными. Человек может не помнить чего-то важного или, наоборот, помнить слишком ярко — так ярко, что это будет причинять боль. Это как срастить сломанную кость: она будет работать, кость срастётся, ты сможешь ходить, но в холодную погоду она будет ныть. Всегда. Я вписал стабилизирующие формулы — вот здесь, видишь? — он перевернул страницу и показал Брани вязь символов, — они должны смягчить эффект. Но гарантировать на сто процентов ничего нельзя. Смерть — это не дверь, которую можно открыть и закрыть без последствий. Смерть — это рана. Брани кивнул. Его лицо было серьёзным, сосредоточенным, но в глазах горел огонёк понимания. Он взял перо и сделал пометку на полях — короткую, но, видимо, важную, потому что потом он ещё раз перечитал написанное и удовлетворённо кивнул. — Это справедливо, — тихо сказал он. — Более чем. Иглик, оторвавшись от своего трактата, задал вопрос, который, казалось, мучил его всё это время: — А цена? Какова цена использования книги? Любая магия требует платы. Чем платит тот, кто проводит ритуал? Томми перевёл взгляд на него. Иглик смотрел прямо, не отводя глаз, и в его взгляде читалась не жадность — страх. Страх перед тем, что цена окажется слишком высокой. Или слишком простой. — Хороший вопрос, — сказал Томми. — Цена стандартная для такой магии: энергия. Не магическая — жизненная. Тот, кто проводит ритуал, отдаёт часть своей жизни. Не в смысле «умрёт на десять лет раньше», а в смысле «будет чувствовать себя так, будто не спал неделю, пробежал через всю страну и сражался с поганью в одиночку». Это истощение. Глубокое. Восстановление займёт время — недели, может, месяцы. Плюс Богиня Погребённых будет следить за каждым использованием. Я говорил с ней — она дала разрешение на книгу, но с условием: если кто-то попытается воскресить тирана, или убийцу, или кого-то, кто сам был источником зла, — она может отказать. Или забрать и книгу, и того, кто проводил ритуал. Она ясно дала это понять. Смерть не любит, когда её обманывают. В библиотеке стало тихо. Даже дождь на мгновение затих, как будто прислушивался. Иглик медленно кивнул — и в этом кивке было что-то новое, чего Томми раньше не видел. Возможно, принятие. Возможно, понимание. — Это... честно, — сказал Брани, нарушая тишину. — Более чем честно. Жизнь за жизнь — но не в прямом смысле. Жизненная сила вместо жизни. И надзор богини, чтобы никто не злоупотребил. Я... я даже не знаю, что сказать. Эта книга — чудо. Настоящее чудо. Не такое, о которых пишут в Писании, а такое... — он запнулся, подбирая слова. — Такое, которое можно потрогать. Которое работает по правилам. Которое не требует слепой веры. Томми ничего не ответил. Он просто взял последнюю страницу, пробежал её глазами — формулы, руны, переводы — и, убедившись, что всё на месте, закрыл книгу. Толстый том в кожаном переплёте, который он собственноручно сшил из материалов, найденных здесь же, в библиотеке: пергаменты, нити, клей из рыбьих костей. Книга была тяжёлой — не только по весу, но и по сути. Она пахла чернилами, старой кожей, временем и чем-то ещё — может быть, самим обещанием жизни. — Готово, — сказал он. — Иглик, Брани, спасибо за помощь. Дальше я сам. — Что вы собираетесь делать? — спросил Иглик, и в его голосе прозвучала тревога. Не за себя — за книгу. Или, может быть, за Томми. — Для начала — отдам книгу тем, кому она нужнее всего. — Эльхам, — догадался Брани, и это прозвучало не как обвинение, а как утверждение. Мягкое. Понимающее. — Именно. У них есть знания о духах и природе, которые помогут использовать книгу правильно. Они чувствуют жизнь иначе, чем люди, — глубже, тоньше. И, что важнее, они не будут злоупотреблять. Они слишком малочисленны, чтобы рисковать. Они знают цену смерти. Иглик и Брани переглянулись. Это был долгий взгляд — один из тех, в которых передаётся больше, чем можно сказать словами. Томми видел, как в глазах Иглика борются старые догмы и новые знания. Как его пальцы, всё ещё сжимавшие перо, то напрягались, то расслаблялись. — Вы... — начал Иглик, и его голос дрогнул. — Вы собираетесь просто отдать им книгу? — Ну да. А что? — Но... они же... — Он осёкся, не в силах произнести слово, которое ещё неделю назад было для него естественным. Еретики. Бесовские отродья. Скот. Томми приподнял бровь: — Еретики? Бесовские отродья? Скот? — Он произнёс эти слова спокойно, без гнева, но в тишине библиотеки они прозвучали громче любого крика. — Иглик, мы это уже обсуждали. Твой Высший и его брат — два брата, Свет и Красный. И оба они подтвердили, что Все Отец и Все Мать существуют. Они реальны, как и ваши боги. Просто у них другие имена. Так что эльхи не еретики. Они просто поклоняются другим богам. Которые существуют. Которые слышат их. И которые никогда не призывали убивать людей за то, что те молятся иначе. Иглик ничего не ответил. Его губы сжались в тонкую линию. Зелёные глаза смотрели в стену, но теперь в них было что-то новое — не потрясение, а тишина. Та тишина, которая наступает после бури, когда всё уже разрушено, но земля ещё помнит гром. Брани, сидевший рядом, нарушил молчание. Его голос был тихим, но в нём звучала сила — не та, что сокрушает, а та, что поддерживает: — Это... это многое меняет. Не только для нас. Для всех. Если боги эльхов реальны — а вы говорите, что они реальны, — то всё, чему нас учили, всё, за что мы сражались... — Он замолчал, не закончив фразу. Потом поднял глаза на Томми. — Но вы ведь не собираетесь идти к Капитану? Не собираетесь доказывать это Совету? — Нет, — Томми покачал головой. — Я не собираюсь переубеждать весь орден. У меня нет на это времени, и, честно говоря, нет желания. Люди, которые верят, что их бог — единственный, а все остальные — ложь, не слышат аргументов. Они слышат только свой собственный голос. Я просто сделаю своё дело и пойду дальше. У меня есть свой мир. Свои друзья. Своя война. Он встал, потянулся, разминая затёкшую спину, и взял книгу под мышку. Кот Бубу, почувствовав, что хозяин собирается уходить, спрыгнул со стола и потрусил к двери, задрав хвост трубой. — Ты куда? — спросил Иглик, и в его голосе прозвучало что-то, чего Томми раньше не слышал. Не страх. Скорее, сожаление. Как будто он только начал понимать этого странного гостя — и вот тот уже уходит. — К эльхам. У меня есть телепортатор — амулет, который перенесёт меня в нужное место. Найду Лису или кого-то из их старейшин и передам книгу. А потом, может, ещё куда-нибудь загляну. У вас тут, знаешь ли, много интересного. Погань, которую я ещё не видел. Руины, которые не исследованы. Возможности. Он направился к выходу. Шаги его были лёгкими, но в них чувствовалась усталость — та самая, что накапливается не за один день, а за всю жизнь. У дверей он обернулся. Свет из окна упал на его лицо, и на мгновение Иглику показалось, что он видит перед собой не юношу, а кого-то гораздо старше. Кого-то, кто видел слишком много и всё ещё не сломался. — Иглик, Брани. Спасибо. Вы были... ну, не такими конченными, как остальные. Брани моргнул. Его губы дрогнули в неуверенной улыбке: — Это комплимент? — В моих устах — да. Томми повернулся и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим, почти вежливым стуком. В библиотеке остались двое: лекарь, чьи руки пахли травами и жизнью, и учёный, чей мир рухнул и теперь медленно, по кусочкам, собирался заново. Кот Бубу, проходя мимо Иглика, на секунду остановился. Его жёлтые глаза встретились с зелёными. Потом кот — толстый, рыжий, облезлый, с драным ухом, — потёрся о ногу Иглика, оставляя на тёмно-бежевом плаще рыжие шерстинки, и выдал своё фирменное: — МЯУ-БУ-БУ-БУ! Что на кошачьем, вероятно, означало: «Не грусти, умник. Ты справишься. Ты умный. Ты почти понял». Иглик проводил кота взглядом. А потом — впервые за эти шесть дней — улыбнулся. Слабо. Устало. Но улыбнулся. Дождь за окном наконец начал стихать.