Часть 73

Снег за окном не прекращался уже третьи сутки. Он шёл ровно, безветренно, укутывая лес в белое безмолвие, и в доме SBI от этого становилось как-то особенно тихо — не тревожно, а скорее отрешённо, словно мир за стенами выдохнул и замер. В камине гудел огонь. Где-то наверху, в своей комнате, Томми спал после очередного возвращения, и трое мужчин, сидевших в гостиной, думали о нём. Думали каждый по-своему. Филза Он помнил мальчика, который когда-то стоял на обрыве и боялся расправить крылья. Совсем ещё птенец — взъерошенный, колючий, готовый в любой момент то ли клюнуть, то ли спрятаться. Филза видел таких за свою долгую жизнь: сломанных, недоверчивых, привыкших, что мир бьёт наотмашь. Он думал, что Томми — просто ещё один. Ошибся. Томми не был сломанным. Он был... пересобранным. Как существо, которое разобрали на части и собрали заново, но уже по другому чертежу — более сложному, более странному, более живучему. Филза не знал всех деталей. Он не спрашивал. За столетия он научился читать людей по шрамам, по тому, как они двигаются, как замолкают на полуслове. Шрам на боку — три параллельные борозды, тянущиеся от рёбер до бедра, — появился после одного из путешествий. Томми показал его буднично, словно речь шла о царапине. «Арматура», — сказал он, и Филза не стал уточнять, что арматура не оставляет таких следов. Следы оставляют когти. Или оружие. Или отчаяние. Шрам на брови — тонкий, едва заметный, если не приглядываться, — появился раньше. Филза помнил, как впервые увидел его: Томми вернулся из очередного мира, усталый, с запёкшейся кровью на лице, и сказал: «Пустяки, заживёт». Зажило. Но Филза, глядя на эту белую полоску, рассекавшую бровь, каждый раз думал о том, сколько ещё таких отметин скрыто под одеждой, под кожей, под слоем бравады. Он думал о том, что Томми уходит — всегда внезапно, без предупреждения. Иногда просто выходит за дверь, иногда исчезает из комнаты, и тишина, остающаяся после него, звенит в ушах. Филза научился не задавать вопросов. Но каждый раз, когда Томми пропадал — на день, на неделю, на месяц, — в груди у старого Ангела Смерти что-то сжималось. Не страх. Скорее, эхо древнего инстинкта: птенец улетел, и неизвестно, вернётся ли. Он возвращался. Всегда возвращался. И с каждым возвращением приносил с собой что-то новое. Не только шрамы. Новые слова, новые привычки, новые оттенки взгляда. Он менял цвет волос, как меняют одёжку, — был блондином, стал сине-бирюзовым, снова стал блондином, и Филза, увидев его в очередной раз, лишь улыбнулся и сказал: «Тебе идёт». Томми фыркнул: «Я знаю». Но в этом «я знаю» теперь было что-то другое — не бравада, а спокойная, почти усталая уверенность человека, который так долго шёл, что перестал считать шаги. Филза смотрел на спящего Томми — на его расслабленное лицо, на котором ещё виднелись следы усталости, — и думал о том, что этот мальчик прожил больше, чем многие из тех, кого он знал. Не по годам — по сути. Он видел то, чего не должен был видеть никто. Он умирал. Возрождался. Менялся. И каждый раз, когда он возвращался в этот дом, Филза чувствовал, как в груди разливается странное, почти забытое тепло. Гордость? Пожалуй. И немного — страх. Страх за птенца, который уже давно не птенец, но всё ещё нуждается в гнезде. Техноблейд Он не любил перемен. Перемены означали нестабильность, нестабильность — угрозу, а угрозы Техноблейд привык устранять. Томми был переменой во плоти. Он ворвался в их жизнь без спроса, без предупреждения, без малейшего понятия о личных границах, и Техно понадобилось время, чтобы понять: этот хаос — не враг. Этот хаос — просто... хаос. И он, как ни странно, делает мир интереснее. Когда Томми уходил — а уходил он часто, иногда посреди разговора, иногда ночью, не прощаясь, — Техно не позволял себе волноваться. Волнение — это слабость. Но голоса в его голове, вечно требующие крови и битв, в такие моменты становились громче. Они не понимали, куда делся «тот мелкий». Они требовали его вернуть. Они скучали. Техно не скучал. Он просто... замечал отсутствие. Пустой стул за столом. Тишину в гостиной, где раньше звучал бесконечный поток сознания. Отсутствие яблочных огрызков на подоконнике. Он говорил себе, что это даже удобно: никто не задаёт дурацких вопросов, никто не пытается постучать по его морде, никто не ворует плащ. Но через пару дней тишина начинала звенеть. А потом Томми возвращался. И каждый раз — другой. Не внешне, хотя внешность он менял с пугающей лёгкостью. Что-то менялось внутри. Техно замечал это по тому, как Томми двигался, как говорил, как смотрел. Его взгляд становился старше. Не старым — старше. В его глазах, голубых и ярких, теперь читался опыт, которого не должно быть у того, кто ещё не достиг совершеннолетия. Техно знал этот взгляд. Он видел его в зеркале. Шрамы. Техно относился к шрамам прагматично. Шрам — это урок. Шрам — это память. Но когда Томми, вернувшись однажды, задрал рубашку и показал три параллельные борозды на боку — «арматура», — Техно почувствовал, как внутри что-то сжалось. Не жалость. Скорее, глухое раздражение. На того, кто посмел оставить этот след. На самого Томми, который снова полез туда, куда не следовало. На себя — за то, что не был рядом. — Ты опять влип в неприятности, — сказал он тогда. — Я всегда влипаю в неприятности, — ответил Томми. — Это моя суперспособность. И Техно промолчал, потому что возразить было нечего. Он думал о том, что Томми — возможно, единственное существо на свете, которое не боится его по-настоящему. Которое сидит рядом, ест яблоки, задаёт идиотские вопросы и не ждёт удара. Которое, уходя, оставляет после себя странную, звенящую пустоту, а возвращаясь, заполняет её шумом, смехом и запахом хвои. И голоса в голове, когда он возвращается, затихают. Они просто... слушают. Уилбур Он помнил их первую встречу. Томми тогда был чужим, колючим, незнакомым. Уилбур не доверял ему. Он вообще не доверял никому, кроме семьи. Но Томми остался. Не потому, что его попросили. Просто остался. И постепенно, незаметно для себя, Уилбур привык. Привык к его голосу, к его смеху, к его бесконечным историям о других мирах. Привык к тому, что этот странный мальчик всегда возвращается — даже когда уходит туда, куда Уилбур не может за ним последовать. Каждое возвращение было как подарок. И каждый раз — с новыми отметинами. Уилбур замечал их все. Шрам на брови — тонкий, почти изящный. Шрам на боку — грубый, рваный. Татуировка хной на ноге, которую Томми нарисовал сам. Смена цвета волос, смена одежды, новые украшения. Уилбур смотрел на всё это и думал: «Ты меняешься быстрее, чем я успеваю запомнить тебя прежним». Он думал о том, что Томми никогда не жалуется. Никогда не говорит, что ему больно или страшно. Он просто приходит, садится на диван, вытягивает ноги и говорит: «Привет. Я скучал». И Уилбур, глядя на его усталое лицо, понимает: он действительно скучал. Он действительно хотел вернуться. Этот дом — его якорь. И Уилбур, который сам когда-то чувствовал себя потерянным, знал цену такому якорю. Когда Томми уходил — внезапно, без предупреждения, — Уилбур не мог найти себе места. Он не говорил об этом. Не жаловался. Просто становился тише. Чаще смотрел в окно. Чаще брал гитару и наигрывал что-то грустное, сам не замечая. Он ждал. И когда Томми возвращался, Уилбур первым делом оглядывал его — быстро, цепко, выискивая новые шрамы, новые следы усталости, новые приметы того, что путешествие было трудным. А потом говорил что-нибудь небрежное, чтобы скрыть облегчение. — Ты опоздал к ужину, — говорил он. — Фил приготовил печенье, но Техно всё съел. — Я не всё съел, — доносилось из угла. — Ты съел половину. — Это была маленькая половина. И Томми смеялся. И Уилбур чувствовал, как мир снова встаёт на свои места. Он думал о том, что Томми — это, наверное, лучшее, что случилось с их странной, собранной из осколков семьёй. Он принёс с собой хаос, но в этом хаосе было что-то правильное. Что-то, чего им всем не хватало. Уилбур не знал, что будет дальше. Не знал, сколько ещё путешествий ждёт Томми, сколько ещё шрамов он принесёт, сколько ещё раз уйдёт и вернётся. Но он знал одно: этот дом всегда будет открыт. И этот странный, бесконечно меняющийся мальчик всегда будет здесь желанным гостем. Не гостем. Семьёй. За окном падал снег. В камине догорали угли. В доме SBI было тихо, но это была та тишина, что наступает после бури, — спокойная, умиротворённая, полная невысказанных слов. Трое мужчин сидели в гостиной, каждый со своими мыслями, и ждали, когда наверху проснётся тот, ради кого они все, не сговариваясь, научились ждать. Тот, кто уходил — и всегда возвращался. Тот, кто менялся — и оставался собой. Тот, кто был их семьёй, даже если сам ещё не до конца это понимал.

***

В тот вечер ветер выл, как придушенный зверь. Тёмная громада леса, окружавшая дом SBI, стонала под порывами, и в промежутках между завываниями слышался далёкий волчий вой — не то призыв, не то предупреждение. Снег, падавший весь день, к ночи прекратился, но небо оставалось чёрным, беззвёздным, точно его затянуло плотной тканью, сквозь которую не просачивался ни единый луч. Филза сидел у камина с книгой, которую не читал уже полчаса. Он держал её открытой на одной и той же странице, и строчки расплывались перед глазами. Что-то было не так. Не опасность — он научился различать оттенки угрозы за столетия, — а смутное, тянущее чувство, какое бывает перед грозой. Техно, устроившийся в кресле с мечом на коленях, тоже был непривычно молчалив. Он не точил клинок, не листал книгу — просто сидел, уставившись в огонь. Уилбур, лежавший на диване с гитарой, время от времени брал аккорд, но мелодия не складывалась. Все трое ждали. Сами себе не признаваясь — ждали. Дверь отворилась без стука. В проёме, на фоне кромешной тьмы, стоял Томми. Снег, набившийся в волосы, ещё не растаял. На лице — ни кровинки, только два ярких, неестественно голубых глаза, горящих, как фонари в тумане. И улыбка. От уха до уха, белоснежная, широкая — слишком широкая для человека, который только что перешагнул порог. Он был покрыт кровью с головы до ног. Свежая, алая, ещё влажная — на руках, на груди, на шее, — смешивалась с тёмной, уже запёкшейся коркой, потрескавшейся на сгибах локтей. Одежда — когда-то светлая рубашка и джинсы — превратилась в бурое месиво, и ткань при ходьбе издавала влажный, чавкающий звук. На правом ухе, у самого кончика, багровел след от зубов — аккуратный, почти хирургический, но от этого не менее жуткий. На шее, чуть ниже кадыка, темнел ещё один — глубже, с запёкшейся каймой. Он не шатался, но походка его была странной: замедленной, чуть раскачивающейся, как у человека, который только что сошёл с корабля после долгого плавания и ещё не привык к твёрдой земле. Он скинул обувь — с глухим стуком, не глядя, — и босиком, оставляя на деревянном полу едва заметные следы, прошлёпал к дивану. Уилбур, который до этого лежал, инстинктивно подобрал ноги. Томми рухнул лицом вверх, раскинув руки, и на несколько секунд в гостиной повисла такая тишина, что было слышно, как потрескивают дрова в камине. Он улыбался. Всё ещё. Глядя в потолок, он улыбался, и в этой улыбке не было ни боли, ни страха — только странное, почти детское удовлетворение. Его окровавленные пальцы медленно поднялись к лицу, и он прижал их к губам — не стирая кровь, а словно пробуя её на вкус. Филза отложил книгу. Медленно, без резких движений, он поднялся с кресла и подошёл к дивану. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах, голубых и глубоких, промелькнуло что-то древнее и тёмное. Он видел многое за свою жизнь — кровь, смерть, безумие, — но этот мальчик, его птенец, вернувшийся с ночного ветра пропитанным чужой жизнью и собственной тьмой, заставил его замереть на полуслове. — Томми, — произнёс он тихо, и это было не вопросом, не упрёком, а просто констатацией. Имя. Якорь. — Фил, — отозвался Томми, не поворачивая головы. Голос его звучал хрипло, но в нём слышалось что-то почти весёлое. — Привет. Я скучал. Техно не встал. Он остался в кресле, но его рука, до этого расслабленно лежавшая на подлокотнике, сжалась в кулак. Голоса в его голове, обычно спорящие друг с другом о тактике, крови и битвах, на мгновение умолкли. А потом заговорили все разом — тревожно, громко, перебивая друг друга. «Что с ним? Почему он в крови? Это его кровь? Чужая? Он ранен? Кто посмел?» Техно не отвечал им. Он смотрел на Томми — на след от зубов на шее, на глубокие порезы, пересекавшие предплечья, — и чувствовал, как внутри поднимается холодная, знакомая ярость. Не на Томми. На того, кто оставил эти отметины. На мир, который снова бросил этого мальчишку в мясорубку и выплюнул обратно. Он ничего не сказал. Просто смотрел, и его красные глаза, не мигая, следили за тем, как Томми, не обращая ни на кого внимания, разглядывает собственные пальцы. Поднёс их к лицу. Вдохнул запах. И улыбнулся — ещё шире. Техно знал этот жест. Он видел его у воинов, которые слишком долго пробыли на войне. У тех, кто перешёл черту и не заметил. Уилбур сидел на другом конце дивана, поджав ноги к груди. Его гитара лежала на полу, забытая. Он смотрел на Томми — на его окровавленную одежду, на следы зубов, на эту улыбку, — и не мог найти слов. В груди у него что-то сжалось, свернулось в тугой узел. Страх? Нет. Страх был знакомым, понятным чувством. Это было другое. Так чувствует себя человек, который видит, как кто-то, кого он любит, медленно сходит с ума — и ничего не может с этим сделать. — Томми, — выдавил он наконец. — Ты... ты в порядке? Томми повернул голову и посмотрел на него. Его глаза всё ещё горели, но теперь в них промелькнуло что-то почти нежное. — Я в порядке, Уил, — сказал он. — Правда. Просто... устал. Он не объяснил, откуда кровь. Не рассказал, кто оставил следы на его ухе и шее. Не упомянул ни имени, ни места, ни того, что с ним случилось. Просто закрыл глаза и выдохнул, и его улыбка стала чуть менее широкой, чуть более человеческой. Филза опустился на корточки рядом с диваном. Он не стал трогать Томми — знал, что после такого возвращения прикосновения могут быть невыносимы. Но его присутствие, спокойное и тёплое, заполнило пространство между ними. — Ты знаешь, где ванная, — сказал он. — И где аптечка. Я принесу чистую одежду. — Спасибо, — прошептал Томми, не открывая глаз. Техно поднялся. Тяжёлым, размеренным шагом он подошёл к дивану, остановился на мгновение, глядя сверху вниз на окровавленную фигуру. Потом молча снял свой плащ — красный, тяжёлый, пахнущий морозом и старыми книгами, — и накинул его на Томми, укрывая с головой. — Ты идиот, — сказал он беззлобно. — Знаю, — донёсся приглушённый ответ. Уилбур, всё ещё сидевший на своём конце дивана, медленно протянул руку и коснулся пальцев Томми — тех самых, испачканных запёкшейся кровью. Осторожно, почти благоговейно. Томми чуть сжал его ладонь в ответ, и этого было достаточно. В доме снова стало тихо. Ветер за окном стихал. Волки замолчали. И только огонь в камине продолжал гореть, отбрасывая на стены пляшущие тени. Он лежал на диване, глядя в потолок, и думал о том, что кровь на пальцах пахнет иначе, когда она чужая. Не так, как его собственная — та отдавала железом и болью. Эта пахла мускусом, ночным лесом и чем-то ещё, чему он не знал названия. Запах Мортиса. Запах существа, которое целовало его пальцы так, будто они были святыней. Томми поднёс руку к лицу и вдохнул ещё раз. Алиса тоже так делала — нюхала запёкшуюся кровь, как парфюм, и никогда не объясняла зачем. Теперь он понимал. Это был не запах смерти. Это был запах жизни — грубой, честной, не прикрытой ничем. Запах момента, когда ты всё ещё дышишь, несмотря ни на что. Он опустил руку на грудь, чувствуя, как саднит спина. Порезы на ногах пульсировали в такт сердцу. След от зубов на кончике уха горел, как клеймо. Он не жалел. В мире, где каждое второе существо пыталось тебя убить, встретить кого-то, кто целует твои пальцы после того, как ты разорвал врага голыми руками, — это было... правильно. Это было честно. Мортис. Полукровка, не знающий своих родителей. Вампир, демон и ещё Прайм знает кто. Томми не спрашивал — зачем? Он сам был собран из чужих генов и амбиций. Они оба выглядели на пятнадцать, а на душе у каждого было втрое больше прожитых лет. Когда Мортис прижал его к стене пещеры, глядя в глаза своими вечно горящими зрачками на фоне чёрных белков, Томми не испугался. Он рассмеялся. И Мортис, помедлив, рассмеялся в ответ — низким, хриплым смехом, от которого летучие мыши сорвались с потолка. Део не целовал его рук. Део был другим — молчаливым, надёжным, тем, кто всегда прикрывал спину. Део был мужем по духу, и Томми не нуждался в том, чтобы это подтверждать словами или жестами. Но Мортис... Мортис был пастью Преисподни, и когда эта пасть целовала твои пальцы, ты чувствовал, что жив. По-настоящему жив. Они ещё встретятся. Они не договаривались об этом — просто обменялись взглядами, и Томми прочёл в чёрных белках с огненными зрачками то же обещание, что горело в его собственных глазах. «Ещё увидимся». Не «прощай». Не «может быть». Именно «увидимся». Как солнце встаёт по утрам. Как прилив следует за луной. Как хаос всегда находит дорогу. Томми улыбнулся в потолок и вдруг подумал — совершенно некстати, как это обычно бывает с самыми нелепыми мыслями, — о том, что в прошлой жизни, на Dream SMP, он умер девственником. Это было смешно. Нет, правда. Он, который хвастался на весь сервер, что у него десять жён, — и все знали, что это враньё, даже он сам, — умер, ни разу ни с кем не разделив постели. Война, предательство, тюрьма, воскрешение, снова война — как-то не до того было. Да и не тянуло. Романтика в тех краях была редкостью, а случайные связи — не его стиль. Он прикрыл глаза и фыркнул, представив, как сказал бы об этом Техно. «Ты умер девственником». — «Это тактическое решение». — «Умирать — не тактика». — «Умирать девственником — тактика. Никто не ожидает». А что касается Киры — в чью память он старался не лезть, потому что чужая личная жизнь должна оставаться чужой, даже если эта чужая теперь часть тебя, — он не знал и не хотел знать. Может, у неё кто-то был. Может, не было. Это её история. Он — результат слияния, но не копия. Он — Томми. И он умер девственником на одном сервере, а теперь лежит на диване в другом мире, покрытый чужой кровью, со следами зубов на шее, и чувствует себя живее, чем когда-либо. — Безумие, — прошептал он в потолок, — это другая точка зрения. Норма — просто большинство. Чеширский Кот сказал это Алисе, а Томми повторил. И повторял с тех пор с частой периодичностью, особенно после возвращений из миров, где грань между разумом и безумием стиралась, как мел под дождём. Сегодня он эту грань перешагнул. И, кажется, не заметил. За окном по-прежнему выл ветер. Волки молчали. Плащ Техно, пахнущий морозом и старыми книгами, укрывал его до подбородка. Где-то наверху Филза готовил ванну, Техно молча сидел в кресле, Уилбур всё ещё держал его за руку. А Томми улыбался — широко, белоснежно, от уха до уха — и думал о том, что смерть — это ещё не конец. И девственность — тоже.