Часть 72

История не терпит пробелов. Она, точно голодный пёс, заглатывает пустоты и выплёвывает легенды, и чем дальше от события, тем гуще слои. Правда о «золотом незнакомце с голубыми глазами», который в V веке явился ко двору короля Артура и вручил Мерлину «плод силы», за пятнадцать столетий обросла таким количеством интерпретаций, что уитвиканцы — орден, хранивший тайну трансформеров на Земле, — веками ломали копья на диспутах. Ангел? Демон? Пришелец? Посланник Праймуса? Никто не догадался, что это был просто парень, которому хотелось выпить. Всё началось с того, что Томми, изучая Англию в поисках следов древних кибертронцев, активировал кулон не в том направлении — и вместо географического прыжка совершил хронологический. Он вышел из портала посреди сырого леса, пахнущего мокрой шерстью и дымом, и через полчаса уже сидел в таверне, потягивая местный эль и размышляя, как отсюда выбраться. Мерлин — шарлатан, пьяница и, как выяснилось, очень весёлый мужик, — подсел к нему сам. Через час они уже спорили о магии, через два — пели песни, через три — Томми, размякнув, выложил на стол золотое яблоко и пробирку с энергоном. — Слушай, старик. Тут такое дело. Есть ребята, рыцари-стражи. Они огромные, металлические и им нужно топливо. Это специальный энергон. Для дракона. Сработает. А это просто яблоко. Бери. И иди спасай короля. Мерлин, который к тому моменту уже был не в состоянии задавать вопросы, взял и то, и другое. На следующее утро, мучимый похмельем и смутными воспоминаниями о странном блондине, он отправился к рыцарям-стражам — и, как ни странно, всё получилось. Красный рыцарь, отведавший энергона, признал в Мерлине союзника. Дракон взлетел. Бритты победили. Легенда родилась. А Томми, проснувшись в том же лесу с головной болью и смутным чувством, что он вчера натворил что-то исторически значимое, активировал кулон и вернулся в своё время, решив, что об этом эпизоде он расскажет только через много лет и только тем, кто не бросит в него книгой. Три года после событий в Гонконге Томми провёл в движении. Он мотался между континентами, следуя за новостями о рогах Юникрона — тех самых гигантских металлических наростах, что начали прорастать из земли в Намибии, Иордании, Китае. Он изучал их, собирал образцы, пересылал данные Симмонсу и всё больше мрачнел. Что-то приближалось. Что-то огромное и древнее. Симмонс, обосновавшийся на Кубе после расформирования «Сектора 7», стал его неожиданным союзником. Они сдружились на почве любви к абсурду — Симмонс, вечно орущий и размахивающий руками, и Томми, спокойный и неизменно предлагающий яблоки. Когда Томми прилетал на остров — а делал он это раз в пару месяцев, — они сидели на террасе, пили ром и чай и обсуждали теории заговора. Симмонс вводил Томми в курс дела по земным делам. Томми в ответ делился историями про другие миры, и Симмонс записывал их в отдельную папку с грифом «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО: НЕ ПОКАЗЫВАТЬ ДАЖЕ ПРЕЗИДЕНТУ». Там уже лежали: «Парень с крыльями: хронология появлений», «Яблоки как дипломатический инструмент», «Энергия Искр: вкусовые характеристики» и «Предположительное происхождение субъекта: не человек, не трансформер, не demon (уточнить)». В убежище Кейда — на свалке, которая за три года превратилась в нечто среднее между военной базой и коммуной для беглых автоботов, — Томми появлялся без предупреждения. Просто выходил из-за ржавого остова грузовика, жуя яблоко, и говорил: «Привет. Я скучал». Бамблби радостно гудел. Хаунд выпускал клуб сигаретного дыма и бормотал: «Опять этот». Дрифт наклонял голову и произносил что-то философское. Кроссхейрс цедил сквозь зубы: «Ты всё ещё жив». Томми отвечал: «Как видишь». Изабелла, девочка, потерявшая дом после атаки десептиконов, сначала отнеслась к нему настороженно. Но когда Томми, увидев, как она чинит Сквикса — маленького автобота размером чуть больше метра, с голубой оптикой и корпусом ржавого скутера вместо шлема, — сел рядом и молча протянул пробирку с энергией, лёд тронулся. — Это энергия Оптимуса. Очень редкая. Поможет. — Ты серьёзно? — Изабелла уставилась на светящуюся пробирку. — Ты даёшь мне энергию Прайма? — Мне не жалко. Я ещё соберу. Сквикс, оживлённый энергией, радостно застрекотал и подкатился ближе. Его фары-глаза светились благодарностью. С тех пор каждый раз, когда Томми появлялся на свалке, Сквикс первым замечал его, издавал своё коронное «Чиуауа!» и катился навстречу, а потом усаживался рядом, пристраиваясь у ног Томми, как верный механический пёс. Хаунд, увидев это впервые, хмыкнул: — Ты теперь магнит для мелочи? — Это мой новый друг, — ответил Томми, наклоняясь и поглаживая ржавый корпус Сквикса. — Правда, приятель? Сквикс издал утвердительный писк и довольно замигал фарами. Рэтчет, освоившийся с первым протезом, попросил Томми достать ещё деталей для улучшенной версии. Томми принёс запчасти с разных миров — и одну деталь от демонического механизма, которую он честно одолжил у Найтмера. Рэтчет, осмотрев её, замер. — Это неземная технология. — Я знаю. Я её у демона одолжил. — ...У демона. — Ну да. У него всё равно запасные. Рэтчет долго смотрел на Томми, потом на деталь, потом снова на Томми, и в его оптике промелькнуло что-то похожее на смирение. — Ты невозможен. — Знаю. Нога получилась отличной. Чуть скрипела, но Рэтчет сказал, что скрип — это характер. Англия встретила их дождём и туманом. Томми, Кейд и Бамблби прибыли в замок Фолган по приглашению лорда Эдмунда Бёртона, и Томми, оглядев каменные своды и старые гобелены, заметил: — Тут пахнет историей. Буквально. Пылью и временем. Когмэн, хэдмастер-дворецкий с безупречными манерами, встретил их в главном зале. Увидев Томми, он замер на полуслове, прищурился, обошёл его по кругу и вдруг выдал: — Это вы. Золотой незнакомец. Тот, кто дал Мерлину плод силы! Я видел ваше изображение в архивах уитвиканцев! — Подожди, — Кейд поднял руку, — что значит «золотой незнакомец»? — Это я, — скромно ответил Томми. — Я с Мерлином бухал. В замке повисла тишина. Когмэн смотрел на Томми так, будто перед ним стоял живой пророк. Кейд смотрел на Томми так, будто тот только что признался в ограблении банка. Бамблби проиграл отрывок из радио: «Невероятно, но факт». — Ты бухал с Мерлином?! — переспросил Кейд. — Ну да. Он был классный. Пил как лошадь. Я ему яблоко дал. Золотое. И энергон. Для дракона. Сработало же. Когмэн, кажется, был готов поклониться. Томми поспешно добавил, что поклонов не надо, а вот чай — очень даже. Позже, в музее ВМС, когда Кейд и Вивиан нашли посох, Томми заметил на его древке царапину — ту самую, которую он оставил, когда пытался открыть сундук Мерлина полторы тысячи лет назад. Он коснулся её пальцем и улыбнулся. — О, — сказал он. — Так это посох Мерлина. Точно. Я его помню. Вивиан, которая к тому моменту уже узнала, что она — последний прямой потомок волшебника, уставилась на Томми. — Ты... ты знал моего предка? — Ага. Он был весёлый. Ты на него похожа. У него тоже был хороший вкус на выпивку. Вивиан открыла рот, закрыла и решила, что задавать уточняющие вопросы сейчас — не лучшая идея. Во время одной из стычек Томми столкнулся с Баррикейдом. Десептикон, патрулировавший улицы Лондона, заметил его, развернулся и замер — что-то в этом блондине показалось ему смутно знакомым. — Ты, — прорычал он. — Я, — согласился Томми. — Ты помнишь парня с крыльями, который бросил в тебя зелье в Мишн-Сити? А потом блестящую монету в Чикаго? — ...ТЫ. — Я. И у меня до сих пор есть пробирка для твоей энергии. Стой смирно. Баррикейд бросился в атаку, но Томми, уклоняясь, вытащил из кармана старую золотую монету — ту самую, что подобрал когда-то в Египте, — и швырнул десептикону в морду. Баррикейд, ведомый инстинктами, на долю секунды отвлёкся на блестящий предмет. — Ты и твой блестящий фетиш, — прорычал он. — У каждого свои слабости, — ответил Томми, уходя в тень. Вскоре после этого на сцене появился Хот Род — трансформер с французским акцентом и раздолбайским характером, который на мгновение замедлил время, чтобы помочь группе уйти от погони. Томми, впервые увидев его, наклонил голову. — У тебя французский акцент. Ты вообще откуда? — Я из Франции, mon ami, — ответил Хот Род. — Ты трансформер. Ты не можешь быть из Франции. — Я там жил. Это другое. Томми задумался, потом кивнул: — Логично. Я тоже жил во многих местах. И в некоторых из них умер. Но это не важно. Поехали. Хот Род, сбитый с толку, но явно заинтригованный, решил не спрашивать. Позже, когда они сидели в укрытии и ждали подкрепления, Томми протянул ему яблоко. — Ты мне нравишься. У тебя стиль. — У тебя тоже, mon ami. Особенно шрам. — Хот Род указал на бордовый след, выглядывавший из-под рубашки Томми. — Это от арматуры, — объяснил Томми. — Долгая история. — ...Арматуры? — Я расскажу за яблоком. Кибертрон приближался. Небо над Землёй затянуло металлической дымкой, и в новостях говорили о трёх днях до столкновения. Оптимус, который за прошедшие годы стал лишь суровее и молчаливее, отправился на родную планету — и Томми, недолго думая, последовал за ним. Не в физическом теле. В форме призрачной Искры — лёгкой, как свет, быстрой, как мысль, — он скользнул вслед за Праймом, и тот, кажется, почувствовал его присутствие, но ничего не сказал. Кибертрон был мёртв. Металлические равнины, изрезанные трещинами, тянулись до горизонта. Пыль, поднятая ветром, висела в разреженной атмосфере. Оптимус шёл по руинам, и в каждом его шаге чувствовалась тяжесть — не физическая, а та, что давит на Искру. Квинтесса ждала их в сердце планеты. Она возвышалась над платформой — огромная, с холодной оптикой и голосом, который звучал сразу отовсюду. Она объявила себя создательницей Оптимуса, творцом жизни, и Томми, парящий рядом с Праймом, почувствовал, как в нём закипает скепсис. — Богиня? — прошептал он. — Я видел богинь. Настоящих. С ними можно было договориться. Ты — просто космическая сущность с комплексом величия. Оптимус не ответил. Его оптика горела холодным огнём, и Томми знал: он на грани. Отчаяние и вина за гибель Кибертрона сделали его уязвимым, и Квинтесса этим пользовалась. — Я создала тебя, — повторила она. — Ты — мой инструмент. Ты выполнишь мою волю. — Так, — Томми выступил вперёд, его призрачная форма уплотнилась, и он встал между Оптимусом и Квинтессой. — Давайте все успокоимся. Вы, мадам, не на того напали. Он просто хочет спасти свою планету. Вы хотите использовать его для своих целей. Может, поговорим? Как цивилизованные... э-э-э... существа? Квинтесса перевела взгляд на него. Её оптика сузилась. — Ты — аномалия, — произнесла она. — Ты не принадлежишь этому миру. — Я нигде не принадлежу, — ответил Томми. — Это моя фишка. Но я предлагаю... Он не договорил. Квинтесса выбросила вперёд руку, и заряд чистой энергии — холодной, как космический вакуум, и острой, как осколок стекла, — ударил Томми в грудь. Его призрачная форма вспыхнула, замерцала, и он почувствовал, как его вырывает из этого слоя реальности, швыряет обратно, прочь от Кибертрона, сквозь пустоту и свет. — Томми! — голос Оптимуса был полон ярости, но Квинтесса уже схватила его, и мир вокруг него сузился до её голоса, её воли, её приказа. А Томми падал сквозь слои реальности, пока не рухнул на траву где-то в Англии, тяжело дыша и прижимая руку к груди. Грудь болела. Энергия Квинтессы всё ещё пульсировала в нём, и он, морщась, пробормотал: — Ладно. Переговоры не удались. Финальная битва гремела над Стоунхенджем. Дрэгонсторм — гештальт двенадцати рыцарей-стражей, огромный, как гора, — кружил над полем, и когда он заметил Томми, три его головы повернулись одновременно. Раздался приветственный рёв. — О, привет, ребята! — крикнул Томми, взмывая на крыльях. — Давно не виделись! Помните, я вам яблоко давал? Одна из голов издала звук, похожий на утвердительное рычание. — Отлично. У меня для вас подарок. Он подлетел ближе и сгрузил прямо на броню дракона увесистый мешок. Из мешка посыпались золотые яблоки и энергоновые пробирки. — Это вам. Подкрепление. Нечего голодными ходить. Дрэгонсторм взревел — на этот раз благодарно — и с новой силой бросился в бой. А Томми, приземлившись на каменную глыбу, увидел, как Оптимус сражается с Мегатроном. Прайм был собой — не Немезисом, не инструментом Квинтессы, а собой. Томми улыбнулся. — Я же говорил, — прошептал он. — Ты — не он. Когда битва закончилась и Квинтесса исчезла, а Оптимус стоял на краю поля, глядя на горизонт с выражением усталого удовлетворения, Томми подошёл к нему. В воздухе ещё пахло озоном и горелым металлом, но небо уже очищалось. Сквикс катился за Томми по пятам, время от времени издавая тихое «Чиуауа». Томми время от времени опускал руку, чтобы потрепать его по ржавому корпусу — маленький автобот отзывался довольным стрекотом. — Знаешь, Оптимус, — начал Томми, останавливаясь рядом с Праймом, — я тут подумал. Ты много знаешь о Кибертроне. О войне. О Матрице. Но знаешь ли ты, что такое Кибертрон на самом деле? Оптимус медленно повернул голову. Его оптика блеснула. — Кибертрон — наш дом, — ответил он своим глубоким, рокочущим голосом. — Наша родная планета. Источник нашей жизни. — Да, — Томми кивнул. — Но ещё это — Праймус. Живой бог. Буквально. Вся планета — его тело. А Земля... — он сделал паузу, — Земля — это Юникрон. Его брат. Разрушитель. Тоже живой бог. Тоже планета. Они враждовали с начала времён. И сейчас оба спят глубоко в ядрах своих миров. Праймус спит мёртвым сном, Юникрон — сном, который вот-вот мог прерваться. Он говорил спокойно, будто рассказывал сказку на ночь. Оптимус слушал не двигаясь, но Томми чувствовал, как напряглись его сервомоторы. — Откуда тебе это известно? — спросил Прайм. В его голосе не было угрозы, но была сталь. — Я чувствую такие вещи. Я Дэми. Я гуляю между мирами. И когда я понял, что рога Юникрона по всей Земле — это признаки скорого пробуждения, я... кое-что сделал. Он замолчал, глядя не на Оптимуса, а куда-то вдаль, где садилось солнце. Сквикс у его ног тихо пискнул и прижался к ноге, словно чувствуя важность момента. — Я отправился к Юникрону. В Астрал. Туда, где спит его сознание. И передал ему кое-что от Праймуса. Оптимус резко развернулся всем корпусом. Земля дрогнула под его ногами. Сквикс испуганно пискнул и спрятался за ногу Томми, выставив наружу только трубы-выхлопы. — Ты — что? — голос Прайма прозвучал как дальний раскат грома. — Я отдал Юникрону частичку искры Праймуса. Крошечную. Я собрал её на Кибертроне, когда был там с тобой. Пока Квинтесса вещала, я тихонько взял образец. Самую малость. И отнёс ему. В наступившей тишине было слышно, как потрескивает остывающий металл где-то вдалеке. Сквикс медленно выкатился из-за ноги Томми и уставился на Оптимуса своими голубыми фарами. Оптимус смотрел на Томми, и его оптика горела — не гневом, нет, чем-то более сложным. Смесью недоверия, ужаса и странной, зарождающейся надежды. — Ты взял часть нашего Создателя, — произнёс он медленно, — и отдал её Разрушителю. Врагу всего сущего. Без моего ведома. Без согласия кого-либо из автоботов. — Да, — сказал Томми. — Потому что если бы я спросил, ты бы сказал «нет». И Юникрон проснулся бы. Он шагнул вперёд. — Послушай, Прайм. Юникрон — не просто «враг». Он брат. Старший или младший — не знаю, но они с Праймусом — две половины одного целого. Созидание и разрушение. Порядок и хаос. И они застряли в этой вселенной, разделённые собственными творениями. Вами. Нами. Всеми нами. Пока существует ваша раса — Праймус не может покинуть своё тело-планету. Пока существует человечество — Юникрон не может уйти. Они обречены спать, пока не вымрут их «дети». Это трагедия, Оптимус. Космического масштаба. Он перевёл дыхание. — И Юникрон злился. Не на Праймуса — на вас. На кибертронцев. За бесконечную войну, за страдания, которые вы причинили планете — его брату. Вы чуть не убили его своей гражданской войной. Праймус был на грани гибели. Юникрон это чувствовал. И он собирался проснуться и стереть вас всех. Не из ненависти к жизни, а из мести за брата. Я просто... дал ему понять, что брат ещё жив. Что между ними всё ещё есть связь. И что месть не нужна. Оптимус молчал. Когда он заговорил, голос был глухим, почти шёпотом. — Ты хочешь сказать... что все эти рога, эти знамения... это был не план вторжения, а... — Акт отчаяния, — закончил Томми. — Разрушитель, который хотел защитить Созидателя. Парадокс, да? Но боги не мыслят как мы. Юникрон спал миллиарды лет, и одиночество его не беспокоило. Но когда он почувствовал, что Праймус умирает, — он начал просыпаться. Я дал ему частичку искры — и он успокоился. Понял, что брат ещё здесь. И снова уснул. Теперь — надолго. Оптимус опустился на одно колено, чтобы быть ближе. Их разделяло всего несколько футов. Прайм смотрел в глаза путешественника, и в его оптике отражалась буря. — Почему, — произнёс он, и голос дрогнул, — почему ты не сказал мне? Я — Прайм. Хранитель Матрицы. Наследник воли Праймуса. Я должен был знать. — Ты был не готов, — мягко ответил Томми. — Ты только что вернулся из тьмы, в которую тебя толкнула Квинтесса. Ты сомневался в себе, в своём праве быть лидером. Если бы я сказал тебе: «Эй, слушай, я тут смотался к вашему дьяволу и отдал ему кусочек бога», — ты бы что сделал? Разозлился? Решил, что я враг? Попытался бы меня остановить? И Юникрон бы проснулся. Всё погибло бы. Он пожал плечами. — Я поступил как Дэми. Как путешественник. Я увидел узел — и распутал его. Не спрашивая разрешения. Потому что иногда разрешение — это роскошь, которой нет времени. Долгое, очень долгое молчание. Ветер шевелил траву на поле Стоунхенджа. Сквикс подкатился ближе и тихо ткнулся Томми в ногу. Томми рассеянно опустил руку и погладил его по ржавому боку. Маленький автобот тихо застрекотал. Оптимус поднялся во весь рост. Его лицо-маска было непроницаемо, но Томми видел, как подрагивают края его бронепластин — знак крайнего эмоционального напряжения. — Ты украл часть нашего Создателя, — сказал он. — Ты нарушил все законы нашего альянса. Ты рискнул судьбой двух миров без согласования. — Да, — кивнул Томми. — И ты спас нас, — продолжил Оптимус. — Ты дал Юникрону покой. Ты предотвратил пробуждение, которое уничтожило бы и Землю, и то, что осталось от Кибертрона. — Выходит, так. Оптимус медленно кивнул. Он протянул руку — не для удара, а для жеста. Огромная металлическая ладонь раскрылась перед Томми. — Дай мне слово, — сказал Прайм. — Слово, что в следующий раз, когда ты решишь вмешаться в дела богов, ты скажешь мне. Даже если я буду не готов. Даже если я рассержусь. Я предпочту знать правду, чем быть спасённым в слепоте. Томми посмотрел на ладонь, потом на лицо Оптимуса. Он вложил свою человеческую руку в механическую. — Обещаю, — сказал он. — В следующий раз — расскажу. Но, знаешь... Юникрон просил передать тебе кое-что ещё. Оптимус замер. — Что именно? — Он сказал: «Войну вы начали сами. Не надо ничего на нас сваливать». И он очень, очень недоволен. Конкретно на вас, кибертронцев. За то, что вы почти убили его брата своей бесконечной бойней. Так что... — Томми высвободил руку и похлопал Прайма по предплечью, — живите пока. Просто имейте совесть больше не взрывать планету, ладно? Он развернулся и пошёл прочь, туда, где трава спускалась к руинам Стоунхенджа. Сквикс, радостно пискнув «Чиуауа!», покатился за ним. Оптимус остался стоять. Он смотрел вслед путешественнику и маленькому автоботу, катящемуся за ним, как верный паж за странствующим рыцарем, и внутри его процессора шла титаническая работа — переосмысление тысячелетий веры, догм, войн и надежд. Праймус и Юникрон — не просто создатель и разрушитель. Братья. А он, Оптимус, — лидер расы, которая едва не убила одного из них и разозлила другого до состояния апокалиптической ярости. И где-то в этом уравнении был странный парень со шрамом и вечным яблоком в кармане, который решил проблему самым невозможным способом. — Томми, — позвал он, не оборачиваясь. — Да? — Я благодарен тебе. Томми остановился, бросил взгляд через плечо и улыбнулся. Сквикс тоже притормозил и обернулся, мигая фарами. — Не за что. Это моя работа. Ну, одна из. И они пошли дальше — человек и маленький ржавый автобот, две странные фигуры на фоне угасающего неба. Вечер опустился на Стоунхендж мягкими сумерками. Небо из оранжевого становилось фиолетовым, и первые звёзды проклёвывались в вышине. Битва закончилась, и лагерь автоботов постепенно затихал. Томми сидел на траве, там, где склон холма плавно спускался к долине. Сквикс устроился рядом, поджав под себя колесо и прислонившись к боку Томми. Его ржавый корпус приятно нагрелся за день, и теперь он служил импровизированной грелкой. Время от времени маленький автобот издавал тихое механическое мурлыканье. Томми рассеянно поглаживал его по голубому корпусу, обходя особенно ржавые места. Рядом, неслышно ступая огромными ногами по примятой траве, появился Оптимус. Он не спрашивал разрешения — просто опустился рядом, не включая шумных сервомоторов, и сел прямо на землю. Бронированная фигура заслонила часть неба, но Томми не возражал. Сквикс на мгновение поднял голову, пискнул «Чиуауа» — на этот раз вопросительно — и, убедившись, что большой Прайм не представляет угрозы, снова уткнулся в бок Томми. Они сидели втроём — человек, мини-кон и легендарный лидер автоботов, — и смотрели, как мир медленно погружается в сон. — Красиво, — сказал Томми через некоторое время. — Закаты на Земле — одни из лучших. Я много где был, но такие цвета мало где видел. — Ты говоришь как тот, кто видел закаты в иных мирах, — ответил Оптимус. — Потому что так и есть. Но этот — особенный. Наверное, потому что сегодня мы все чуть не погибли. А теперь сидим тут и смотрим, как солнце уходит. Живые. Это дорогого стоит. Сквикс издал серию щелчков, которые вполне можно было принять за согласие. Оптимус долго молчал, переваривая всё, что случилось за этот день. Потом заговорил, и его голос звучал мягче обычного: — Когда я был Немезисом, я потерял способность видеть красоту. Для меня мир сузился до цели, и цель была разрушительной. Но теперь... теперь я снова могу смотреть на закат и не думать о битве. Это — благодаря тебе и тем, кто не отвернулся от меня. Томми улыбнулся, не отрывая глаз от горизонта. — Ты сам выбрал вернуться. Я только напомнил тебе, кто ты есть. И ещё — навестил твоего дядюшку с плохим характером. Оптимус издал звук, который вполне можно было принять за смешок. — Моего дядюшку... Ты единственный, кто может назвать Юникрона «дядей» и остаться после этого целым. — О, он был не против. Ему просто не хватало брата. Понимаешь? Все эти миллиарды лет — полное одиночество. Праймус спит, а Юникрон не может до него добраться, потому что между ними — мы. Вы. Я. Жизнь, которая не даёт им снова стать звёздами или чем они там были до того, как стали планетами. Это очень грустная история, Оптимус. Братья, которые любили друг друга, а теперь могут только ждать, пока их дети не уйдут. Он помолчал, продолжая поглаживать Сквикса. Маленький автобот перевернулся на бок, подставив под руку менее ржавый участок корпуса, и блаженно замигал фарами. — Но знаешь, что самое смешное? Праймус не держит на вас зла. Он попросил передать Юникрону не проклятие, а моральную поддержку. Искорку надежды. Чтобы тот не сходил с ума. А вы, ребята, его тело. Он буквально жертвует собой ради вас каждую секунду своего сна. Так что... цените это. Оптимус склонил голову. Его оптика мягко светилась в сумерках. — Я запомню, — сказал он. — Я запомню, что мы — не хозяева своей судьбы. Мы — часть чего-то большего. И я позабочусь, чтобы наша раса больше не причиняла страданий своему Создателю. — Вот и славно, — Томми зевнул. — А теперь давай просто смотреть закат. Философия — это прекрасно, но перегружать процессор перед сном — плохая идея. Поверь, я знаю. Они замолчали. Солнце последний раз блеснуло и скрылось за краем земли. Небо налилось густой синевой, и звёзды стали ярче. Сквикс окончательно уснул, свернувшись калачиком — точнее, как мог свернуться калачиком робот размером с крупную собаку и с трубой от скутера на голове, — его оптика медленно погасла. Томми сидел на траве, чувствуя, как прохлада вечера оседает на коже, и думал о том, что завтра, наверное, снова куда-то отправится. Но сегодня — сегодня он просто смотрел на звёзды, зная, что где-то там, в бесконечной дали, спят два брата, и одному из них теперь немного теплее. Он покосился на спящего Сквикса, потом на задумавшегося Оптимуса, и тихо усмехнулся про себя. — Знаешь, — сказал он вполголоса, — когда я только попал в этот мир, я думал, что самое удивительное здесь — это гигантские роботы. А оказалось, что самое удивительное — это то, какие вы все... живые. По-настоящему. Оптимус долго молчал. Потом поднял голову и посмотрел на Томми — долгим, внимательным взглядом. — Ты — самый странный союзник, которого я когда-либо знал. — Спасибо, — искренне ответил Томми. — Это комплимент. Прошло немного времени прежде чем Томми поднялся со своего насиженного места, придерживая Сквикса обеими руками. — Мне пора. Но я вернусь. Как всегда. — Я знаю, — ответил Оптимус. И Томми, придерживая на плече задремавшего Сквикса, пошёл прочь, туда, где закат уже скрылся за горизонтом, уступая темноте звёздной ночи. А где-то далеко, в холодной пустоте Астрала, спал Юникрон, и в его снах теперь была маленькая частица брата. И, может быть, ему стало чуть-чуть теплее. Совсем чуть-чуть.

***

Сцена с Нитро Зевсом случилась раньше, ещё до решающего броска к Стоунхенджу. Мегатрон, собравший остатки сил, потребовал у людей освободить его солдат, и оперативники «Могильного Ветра», скрепя сердце, вывели из камеры Нитро Зевса — разговорчивого десептикона, который, казалось, вообще не понимал, что идёт война. Он болтал без умолку, прощаясь с каждым охранником по имени: «Спасибо, я буду скучать! Спасибо за гостеприимство, Брэд! Я знаю, где ты живёшь, Энрике, передавай от меня привет своей жене!» Томми сидел в углу ангара на перевёрнутом ящике и чинил перчатки — те самые, без пальцев, протёршиеся на сгибах после трёх лет активного использования. Услышав последнюю фразу, он поднял голову и лениво бросил: — Чувак, тут была бы бомба, если бы ты сказал «передавай привет маме». Нитро Зевс замер на полуслове, развернулся всем корпусом и уставился на него. Его оптика вспыхнула ярче. — Ты мне нравишься! Ты кто вообще? — Томми. Старый друг автоботов. И твой, кажется, тоже. Ты забавный. Позже, когда битва уже гремела над Стоунхенджем, Нитро Зевс заметил Томми на поле боя — тот как раз приземлился после очередного манёвра, отряхиваясь от пыли. Десептикон заорал через весь плацдарм: «Эй, парень с шуткой про маму! Ты ещё жив?» Томми, не оборачиваясь, показал большой палец: «Пока да!» Нитро расхохотался: «Круто! Я тебя запомнил!» А потом Бамблби пробил его насквозь, и Нитро Зевс рухнул, всё ещё улыбаясь. Томми, проходя мимо, присел, собрал крошечную пробу энергии и позже, сидя на холме после битвы, попробовал её. — Как попкорн с солью, — прокомментировал он, ни к кому не обращаясь. — Громкий. Но вкусный. Сквикс, дремавший рядом, приоткрыл одну фару и издал сонное «Чиуауа», словно соглашаясь. А потом были закат, разговор с Оптимусом о Праймусе и Юникроне, и тишина, и звёзды. Сквикс уснул, свернувшись калачиком у его ног. Оптимус сидел рядом, переваривая откровения о братьях-богах. А Томми смотрел в небо и думал, что завтра, наверное, пора домой. Возвращение вышло будничным. Кулон-звезда перенёс его прямо в гостиную, и первым, кого он увидел, был Рольф — адский пёс лежал на своём пуфике, свернувшись в чёрный клубок, и при появлении хозяина поднял голову, фыркнул и снова уронил её на лапы, будто говоря: «Явился. Наконец-то». Пузырь, розовый аксолотль, висел в своём аквариуме с голубой подсветкой и смотрел в одну точку, как всегда. Томми подошёл, постучал пальцем по стеклу. Пузырь шевельнул жабрами. — Скучал? — спросил он. Пузырь не ответил, но Томми знал, что скучал. Он достал из инвентаря новую пробирку — с тёмной, почти чёрной энергией, переливающейся багровыми искрами. Энергия Юникрона. Самая редкая в его коллекции. Поставил на полку, туда, где уже стояли образцы: голубой Оптимуса, красный Мегатрона, тёмно-оранжевый Фоллена, фиолетовый Шоквейва, болотный Демолишера, янтарный Гримлока, переливающийся сине-зелёный Дрэгонсторма. И теперь — багрово-чёрный, тяжёлый, как сама древность. Полный набор. Коммуникатор пискнул. Таббо. «Ты опять пропал. Мы тут новую идею придумали — кофе с хвоёй. Представляешь? Кофеин плюс успокоение в одном стакане. Назовём "Хвойный заряд". Как тебе?» Томми улыбнулся и набрал ответ: «Я был в прошлом, пил с Мерлином и кормил яблоком дракона. Расскажу при встрече. Кофе с хвоёй — звучит отвратительно. Я в деле». Он сунул руку в пространственный карман, чтобы убрать перчатки, и нащупал что-то маленькое, металлическое. Вытащил. Колёсико. Крошечное, с зубчатым краем. От Нитро Зевса. Наверное, закатилось в складки одежды во время битвы. Томми повертел его в пальцах и повесил на стену рядом с другими трофеями — туда, где уже висели осколок брони Джаза (на счастье), монета из Египта и ленточка с бубенцами, подаренная Котом Баюном. Теперь коллекция стала ещё полнее. Он оглядел гостиную. Жёлтая гирлянда под балкой горела тёплым светом. Лианы на потолке чуть колыхались от сквозняка. Камин потрескивал. Всё было на своих местах. — Я дома, — сказал он вслух. Рольф дёрнул ухом. Пузырь шевельнул жабрами. И Томми, сняв ботинки, прошлёпал к дивану, чтобы наконец вытянуть ноги и ни о чём не думать. Хотя бы до завтра.