Часть 84

Томми шёл по берегу, чувствуя, как под босыми ступнями меняется земля: сначала твёрдая, утоптанная почва возле костра, потом — мягкая, пружинистая трава, а следом — смесь песка и мелких камешков, которые неприятно впивались в кожу. Высокие сосны по краям стояли ровно, будто часовые, отбрасывая длинные тени, и в этих тенях уже пряталась вечерняя прохлада. Он ступил на доски причала — те слегка прогибались под весом, издавая тихий, привычный скрип. Остановился на краю, на секунду задержал дыхание, будто прислушиваясь к себе, и нырнул. Вода встретила его резким, но не злым холодом — таким, что на миг перехватило дух. Он вынырнул, отфыркиваясь, и поплыл вперёд, к середине озера, где дно терялось в тёмной глубине, и под ногами была не опора, а пустота. Белая рубашка облепила плечи, тёмно‑серые спортивные шорты потяжелели от воды, но Томми не обращал на это внимания. Он просто плыл, рассекая гладь, пока не добрался до середины. Там он перевернулся на спину, раскинул руки, словно хотел обнять небо, и замер. Озеро стало почти зеркальным: ни ряби, ни волн — только редкие круги от какой‑то мелкой рыбы. Над водой висела тишина, такая плотная, что даже далёкие голоса из Л’Манберга казались чем‑то из другого мира. Небо было голубым, но тусклым, будто свет в нём потихоньку выключали. На берегу загорались первые фонари — жёлтые точки, похожие на светлячков. А на противоположном берегу тёмной полосой застыл лес: высокие сосны тянулись вверх, между стволами пряталась густая тень, и эта полоса постепенно сливалась с горизонтом. Томми смотрел в небо и пытался ни о чём не думать. Получалось плохо. И тут что‑то толкнуло его снизу — не рыба, не коряга, а что‑то большое, тяжёлое, двигавшееся глубоко под ним. Он резко перевернулся, выходя из позы «звёздочки», и начал грести, чтобы удержаться на поверхности. По воде пошли круги, расходясь всё шире, будто озеро пыталось кому‑то рассказать, что здесь что‑то случилось. Из воды под ним поднялась чёрная рука — огромная, гладкая, отлитая из самой темноты. Она обхватила его целиком, не сдавливая, но и не давая вырваться, и подняла над гладью. Томми инстинктивно вцепился в массивный палец, будто это была единственная опора во всём мире, и повернул голову. Перед ним, вырастая из воды, стоял Найтмер в своей истинной форме. Чёрная тьма, из которой проступали очертания тела, и один‑единственный горящий красный глаз — спокойный, ровный, будто пламя в закрытой лампе. Томми оказался ровно на уровне его лица и впервые по-настоящему понял, насколько он маленький рядом с этой сущностью. Он смахнул мокрую чёлку с лица, выдохнул, сбрасывая напряжение, и улыбнулся — устало, но без страха: — Хай, Найтмер. Найтмер смотрел на него. Его глаз горел ровно, без эмоций, но в голосе прозвучало что‑то, чего Томми раньше не слышал: не угроза, не насмешка, а какая‑то тяжёлая, выстраданная обеспокоенность. — Томми. Томми пожал плечами, будто хотел показать, что всё в порядке, хотя сам знал, что это не так: — Решил немного проветриться. Вода хорошая. Спокойная. Найтмер не ответил на шутку. Его взгляд скользнул вниз, к груди Томми, и остановился на кулоне‑звезде, который тускло поблёскивал на мокрой цепочке. Томми машинально коснулся его пальцами, будто проверяя, на месте ли. — Ты думаешь, я дал тебе его просто так? — голос Найтмера звучал ровно, без лишних интонаций, но от этой ровности становилось не по себе. — Это не украшение, Томми. Это якорь. Он привязан к твоей душе. Пока он на тебе, я всегда знаю, где ты. Даже когда ты думаешь, что спрятался. Томми хмыкнул, стараясь вернуть в голос привычную лёгкость: — Ну, хотя бы не на спине. И блестит красиво. Найтмер никак не отреагировал на шутку. Он продолжал смотреть на кулон, будто тот мог рассказать ему что‑то важное. — Тот мужчина, которого ты накормил и одел, — произнёс он. — Он узнал кулон. Я видел это. Он побелел, когда увидел его. Это значит, что кто‑то в Междумирье знает о таких артефактах. И это плохо, Томми. Очень плохо. Улыбка сползла с лица Томми. Он перестал притворяться, что всё просто. — И что это значит? — спросил он, уже без шуток. — Это значит, что если он начнёт говорить о накопителях энергии в виде звезды у тебя на шее, и это дойдёт до тех, кому знать не следует, последствия будут необратимы. Ты пойдёшь по моему приказу и сделаешь так, чтобы они больше ни о чём не говорили. Мне безразличны их обстоятельства. Если возникнет угроза — её нужно устранить. Томми молчал. Вода стекала с его рубашки, с волос, падала в озеро с тихими всплесками, будто отсчитывала секунды. Он смотрел в горящий глаз Найтмера и понимал: это не угроза, это холодный расчёт. И Найтмер не шутит. Наконец он кивнул — медленно, но твёрдо: — Я понимаю. Конечно, будет обидно, если придётся убивать тех, кто бежал как раз от убийств. Но если у них не хватит ума держать язык за зубами, то их действительно будет опасно оставлять в живых. Потому что они сболтнут. — Он помолчал, глядя туда, где за домами Л’Манберга уже зажигались огни, тёплые и спокойные, будто ничего не происходило. — Мне это не нравится. Но я понимаю. Найтмер слегка повернул руку, и вода под Томми качнулась, будто озеро на секунду стало морем. — Меня однажды назвали проблемой, — сказал он. — Меня пытались уничтожить. Стереть. Забыть. Я выжил, потому что стал полезным. Ты делаешь то же самое. Ты полезен мне — и поэтому ты жив. Но если кто‑то в Междумирье узнает, что я всё ещё использую такие кулоны, они снова придут за мной. И за тобой заодно. Томми посмотрел на него. В этот момент демон казался не чудовищем, а кем‑то, кто просто устал прятаться. — Ты здесь не навсегда, Томми, — продолжил Найтмер, не отводя взгляда. — Но не потому что я тебя выгоню. Ты сам уйдёшь. Ты всегда уходишь. Когда эта энергия начнёт притягивать к тебе то, что ты не сможешь игнорировать, ты сорвёшься сам. Как всегда. И тут, почти шёпотом, он добавил: — Я боюсь исчезнуть. Боюсь, что однажды моя энергия кончится. И меня не станет. Как и всё, что когда‑то было полезным. Томми не стал говорить ничего пафосного. Он просто посмотрел Найтмеру прямо в глаз и сказал спокойно, без прикрас: — Тогда не исчезай. Я пока не планирую умирать. Найтмер долго смотрел на него, будто пытался запомнить это выражение лица. Потом медленно опустил руку, возвращая Томми обратно в воду. Томми погрузился почти по шею, чувствуя, как вода снова принимает его, как будто ничего и не было. Когда он уже стоял по пояс в озере, Найтмер произнёс: — Ты забавный, Томми. Не переставай им быть. И исчез. Вода сомкнулась над тем местом, где только что была его фигура, и пошла кругами, которые быстро растворились, будто их и не было. Озеро снова стало спокойным, зеркальным, отражая небо и редкие звёзды, которые начали проступать в синеве. Томми развернулся и поплыл к берегу. Он двигался размеренно, без спешки, хотел растянуть эту минуту, когда можно просто грести и ни о чём не думать. Томми выбрался на берег, отфыркиваясь и отплёвываясь, — вода попала в нос и щипала горло. Он стянул с себя рубашку, выжал её пару раз, натянул обратно мокрый комок, и, шлёпая босыми ногами по доскам, а потом по траве, зашагал к дому. На ходу машинально крутанул кулон на шее — тот звякнул о фалангу, — и шумно выдохнул: пахло сыростью, прелой листвой и чем-то жжёным откуда-то с холмов. Он шёл по тропинке, мимо сосен, чьи длинные стволы казались в сумерках почти чёрными. Впереди уже виднелся его домик — небольшой, с покатой крышей и одним окном, в котором горел тёплый свет. И в этом окне Томми заметил знакомую картину: Рольф снова полез лапами на стол, будто решил, что стол — это его законная территория, и никакие правила ему не указ. Дверь скрипнула, впуская его внутрь, туда, где было тепло, светло и где хотя бы на пару минут можно было притвориться, что мир — простой и понятный.

***

Томми сидел на краю деревянной балки, болтая ногами, и ковырял носком кроссовка стык досок. На нём была бело‑красная футболка, бежевые шорты, белые носки и кроссовки с белой подошвой; в волосах поблескивали голубая и жёлтая заколки, а на запястье потёртый плетёный браслет. Сэм стоял рядом, прикидывая взглядом, сколько блоков кварца уйдёт на укрепление стены у южных ворот, и машинально поправлял кожаный жилет, набитый инструментами. — Слушай, — Томми наклонился вперёд, будто собирался шепнуть военную тайну, хотя вокруг не было ни души, кроме пары куриц, деловито копавшихся в траве. — А големы у нас точно не начнут вдруг голосовать за нового мэра? Ну, типа: «Мы за Шлатта, у него голос громче». Сэм покосился на него, не скрывая скепсиса: — Если големы начнут голосовать, я сложу кирку и уйду в фермеры. Серьёзно. У меня и так голова болит от того, сколько редстоуна надо на эти стены. Томми хмыкнул: — Ладно, ладно. Просто… иногда кажется, что тут всё держится на честном слове и одной цепи из редстоуна. Как Понк там, кстати? Дерево живо? Сэм чуть расслабился — вот это уже нормальный разговор. — Дерево живо. Понк жив. Оба ворчат одинаково. Говорит, если ещё раз кто-то поставит сундук прямо на корни, он сам этот сундук сожжёт. И, знаешь, я его понимаю. Томми рассмеялся, откинувшись назад и упираясь ладонями в доски: — Ну, это честно. Я бы тоже злился. Тут по Главной тропе раздался стук каблуков — не торопливый, а такой, будто человек идёт, зная, что все и так подвинутся. Томми повернул голову и увидел Шлатта: чёрный костюм слегка запылён, красный галстук чуть ослаблен, бакенбарды топорщатся, а в тёмных глазах пляшет знакомая дерзкая искра. Рога, выглядывающие из‑под волос, поблёскивали в утреннем свете. Он остановился напротив, широко улыбнулся и ткнул пальцем в сторону Томми: — Ага! Ты! Мой человек! Ты же мой собутыльник по духу, я тебя сразу приметил. Ты бухаешь — я бухаю. Давай вместе бухать! Сэм замер, будто услышал предложение взорвать спавн ради эстетики, и медленно опустил кирку, которую как раз собирался воткнуть в блок. — Томми, — сказал он ровно, но в голосе уже сквозило терпеливое «я сейчас буду объяснять очевидное». — Ты серьёзно? С Шлаттом? Бухать? Томми расплылся в широкой улыбке и махнул рукой, будто отметал все возражения: — Да ладно, Сэм! Никакой политики, честно. Просто таверна, джаз, сидим, отдыхаем. Он любит выпить, я люблю выпить — идеальная команда, чтобы построить самое уютное место на сервере! Сэм прищурился, будто пытался разглядеть в этой идее хоть крупицу здравого смысла: — Уютное место, говоришь… Томми, если Шлатт зайдёт в эту таверну, она через пять минут станет либо штабом заговора, либо местом, где кто‑то случайно подпишет указ о передаче всего Л’Манбурга в вечное пользование какому‑нибудь криперу. Томми на секунду задумался, а потом снова радостно кивнул: — Ну, значит, сделаем отдельный уголок «без политики»! Там даже табличку повесим: «Здесь только про пиво и саксофоны!» Сэм тяжело вздохнул, потёр переносицу и посмотрел на небо, будто искал поддержки у солнца: — Томми… Я не против таверны. Я даже за джаз. Но если ты собираешься строить её вместе со Шлаттом, я хочу быть где‑то на другом конце сервера, когда вы начнёте выбирать название. И, пожалуйста, не предлагай мне стать сомелье. Томми хихикнул и хлопнул его по плечу: — Ладно‑ладно, ты можешь быть просто тем крутым парнем, который всё чинит, если таверна вдруг начнёт падать! — Именно, — буркнул Сэм, снова поднимая кирку. — Я буду тем, кто всё чинит. А ты… постарайся, чтобы чинить пришлось не слишком часто. Шлатт, не теряя ни секунды, тут же вклинился: — Эй, полегче, Сэм! Мы не собираемся ничего поджигать. Мы собираемся создать культурное пространство! Джаз, стиль, атмосфера… — Атмосфера, где ты будешь рассказывать истории, в которых правда теряется где‑то между первым и вторым стаканом, — сухо добавил Сэм. — И да, я не против, чтобы ты отдыхал. Но строить целую таверну на двоих? Это как дать ребёнку кирку и сказать: «Построй шахту, только аккуратно». Томми надулся, но всё ещё цеплялся за свою идею: — Но мы же можем сделать её классной! С пианино, с лампочками, с уютными уголками… Сэм на секунду задумался, потом вздохнул — не сердито, а скорее обречённо, как человек, который знает, что его всё равно не послушают, но хотя бы попытается навести порядок: — Ладно. Если уж вы так горите этой идеей, то хотя бы давайте без спонтанных переименований и без того, чтобы ставить бочку с лавой рядом с барной стойкой. И… может, сначала просто посидите, без стройки? А то у меня ощущение, что эта «просто таверна» станет главной причиной очередного сервера‑апокалипсиса. Томми просиял: — Обещаю! Никаких апокалипсисов! Только джаз! Сэм посмотрел на него, потом снова на Шлатта, и тихо пробормотал себе под нос: — Надеюсь, «только джаз» не означает «джаз и революция». Томми, конечно, кивал: «Ага‑ага». Короче, он был типичным подростком, который говорит маме и папе: «Да мы не будем бухать, не будем парить, мам, ты чего, мы же культурные люди», — хотя на самом деле они будут и курить, и парить, и по крышам голышом бегать. Только тут он не собирался никого обманывать — просто верил, что на этот раз всё будет по‑другому. И вот уже через пару часов на окраине Л’Манберга, там, где раньше просто валялись доски и пара сундуков, вырисовывались очертания бара. Шлатт откуда‑то приволок пианино — потрёпанное, но с благородным видом, будто оно видело лучшие времена в каком‑то забытом клубе. Томми тащил вещи в стиле бохо: цветные подушки, плетёные светильники, старые флаги, которые он когда‑то купил просто потому, что они красиво шуршали. — Так, — Шлатт хлопнул в ладоши, и этот звук прозвучал как приказ на военном совете. — Здесь будет барная стойка. Здесь — танцпол. А здесь… — он ткнул пальцем на полку, — поставим что‑то крепкое. Томми кивнул, уже чувствуя, как внутри просыпается привычная гиперактивность — та самая, которую он иногда прятал, чтобы казаться спокойнее. Сейчас прятать не хотелось. — Я ещё фонари принесу! И скатерть! И… может, цветы? Шлатт покосился на него: — Цветы? Томми, это бар, а не свадьба. — А что, нельзя и то, и другое? — Томми пожал плечами и тут же умчался куда‑то, оставляя за собой вихрь из подушек и лоскутов ткани. В какой‑то момент на полке появилась банка с энергией Мегатрона — тёмная, с тусклым свечением внутри. Шлатт уставился на неё, приподняв бровь: — Это что, свекольная настойка? Томми фыркнул: — Нет, это душа древнего инопланетного тирана. — А, ну тогда наливай, — невозмутимо ответил Шлатт, будто это была самая обычная фраза в его жизни. Они пили. Не бесконечно, но достаточно, чтобы мир стал чуть ярче, а проблемы — чуть мельче. Томми, который обычно не напивался, сегодня решил, что заслужил. Шлатт ворчал про «баранам не наливают», но наливал, и его рога поблёскивали в приглушённом свете ламп. — Знаешь, — он наклонился ближе, понизив голос до заговорщицкого шёпота, — однажды меня чуть не сожгли на костре. Приняли за дьявола, прикинь? Томми расхохотался так, что чуть не свалился с барного стула: — Серьёзно? И что ты сделал? — Улыбнулся и сказал: «Господа, я не дьявол, я просто плохо выспался». Они не поверили, но я успел убежать. Смех звенел в воздухе, смешиваясь с нотами пианино, которое Томми пытался играть одной рукой, пока второй держался за стойку. Энергия внутри него бурлила, как будто все те дни, когда он старался быть тише, теперь требовали компенсации. Он носился туда‑сюда, поправлял подушки, включал и выключал фонари, снова включал, смеялся над каждой шуткой Шлатта и даже над теми, которые не были шутками. — Ты как ураган, — хмыкнул Шлатт, наблюдая за ним. — Только разрушительный потенциал поменьше. — Зато эффект тот же, — парировал Томми, усаживаясь обратно на стул и тут же снова вскакивая, будто сидеть было физически невозможно. — Надо ещё гирлянды повесить! Когда часы пробили полдень, Томми вдруг замер, будто кто‑то дёрнул невидимый рычаг. Он посмотрел на свои руки, потом на Шлатта, который уже рассказывал какую‑то историю новому посетителю, и понял: пора. Он вышел из бара, вдыхая прохладный воздух, который немного отрезвлял, и направился к Церкви Прайм. Белое здание на возвышении казалось островком тишины среди всей этой суеты. Витражи переливались фиолетовым и синим, отбрасывая на землю странные тени. Томми поднялся по ступеням, толкнул тяжёлую дверь и оказался внутри. Тишина здесь была не пустой, а плотной, будто стены умели хранить секреты. Водопад Святой Воды стекал в чашу, не издавая ни звука, но Томми чувствовал его присутствие по лёгкому холодку в воздухе. Статуя Леди Прайм смотрела вперёд, не видя никого конкретно, но будто замечая всё сразу. У алтаря стоял Эрет — в красном мундире, с золотой короной на голове и в тёмных очках, скрывающих белые глаза. Цепочки с рубинами пересекали грудь, манжеты рубашки выглядывали из‑под плаща, украшенные кружевом. Он стоял неподвижно, будто статуя рядом, и только едва заметное движение пальцев выдавало, что он живой. Томми подошёл ближе, не торопясь, и остановился в паре шагов: — Привет. Эрет повернул голову, и даже сквозь тёмные стёкла Томми почувствовал этот взгляд: спокойный, тяжёлый, полный невысказанных слов. — Томми. На секунду повисла тишина, которую нарушал только тихий поток воды. — Слушай, — начал Томми, подбирая слова, чтобы не звучать как судья. — То, что ты сделал… это реально было дерьмовой вещью. Но ты не знал о последствиях. Ты думал, что арестуют, а не убьют. Это не оправдывает, но… я понимаю, почему ты так поступил. Эрет чуть наклонил голову, будто взвешивая каждое слово. — У каждого свои скелеты, — продолжил Томми. — У меня тоже хватает. Просто… ты получил урок. Используй его. Не давай себя обмануть. Ты ведь не хотел настоящей крови. Эрет молчал, и его пальцы, сжимавшие край плаща, чуть дрогнули. — Я думал, это будет игра, — сказал он тихо. — Я не знал, что она станет реальной. Эрет медленно снял очки, и на мгновение его белые глаза стали видны — пустые, но не холодные. В них была усталость и что‑то похожее на благодарность, которую он не умел выражать словами. — Спасибо, — произнёс он тихо, снова надевая очки. — Не за прощение. За то, что не стал делать из этого приговор. Томми пожал плечами: — Просто… не хочу, чтобы мы все стали теми, кого ненавидим. Они постояли ещё немного, слушая, как вода шепчет что‑то своё, никому не понятное. Потом Томми кивнул, будто поставил точку, и развернулся к выходу. — Мне ещё гирлянды вешать, — бросил он через плечо, и в его голосе снова звучала привычная лёгкая небрежность. Эрет едва заметно улыбнулся: — Удачи с гирляндами. Томми вышел на улицу, щурясь от дневного света, и вдохнул полной грудью. Энергия всё ещё бурлила внутри, но теперь она была не хаотичной, а направленной. Он знал, куда её потратить. И знал, что впереди ещё много дел — и ни одного из них он не хотел откладывать.