Не сон.

Яркий свет утреннего солнца пробивался сквозь узорчатые тюлевые занавески, окутывая комнату мягким, привычным золотом. Ярослав медленно открыл глаза и перевернулся на бок, ощущая в теле странную тяжесть, будто сон всё ещё держал его в своих липких объятиях. Сон… Или всё это было больше, чем игра разума? Он приподнялся, огляделся вокруг и медленно перевел взгляд в сторону того, что должно было быть плодом его температурного воображения. Но не было. Вальяжно устроившись на бархатных подушках, Мун Чжо, погружённый в чтение массивной книги с кожаным корешком, лишь слегка кивнул в его сторону. — Невероятно, да? — усмехнулся он, не отрывая взгляда от страниц. — Даже между мирами можно найти минутку на сон. Ярослав посмотрел на него взглядом, полным непонимания и тихого отчаяния. Казалось, каждое движение сейчас могло расколоть мир на осколки. Его мир. Его отражение — в лице Мун Чжо. Он встал, подошёл к окну и опёрся локтями о пластиковый подоконник. За стеклом клубился просыпающийся город: машины, проносясь друг за другом, крутились в вечной карусели суеты, пешеходы сновали по тротуарам, создавая шумный симфонический оркестр из криков, шагов и сигналов. Такого Ярослав никогда прежде не видел. Это не было похоже на его земли. На его жизнь. На его мир. Мысль жестоко хлестнула сознание словно кнут: его мир — с чёткими обычаями, правами, привилегиями, свободами и чувствами — теперь казался чем-то несуществующим. А, можно быть… таким и был? — Мне нужно понять, как выбраться отсюда, — тихо произнёс он, тупо вперив взгляд в снующий муравейник из людей за стеклом. Тишина затянулась. — Ты так легко ставишь вопрос, — наконец проговорил Мун Чжо, — будто «выбраться» — это просто. Будто можно раз — и вернуться туда, где всё по полочкам. Где ты — князь, где есть «твои» и «не твои», где за каждым словом — закон. За каждым взглядом — обязанность. Ярослав нахмурился, все еще не оборачиваясь. — Разве это плохо? Кто бы не хотел жить на вершине закона? — Не плохо. Просто удобно. Привычно. — промурлыкал шатен наигранно устало. Мун Чжо встал с дивана, заставив Ярослава напрячься каждый мышцей, подошёл ближе и, как бы невзначай, опёрся на подоконник рядом. — А ты задумывался, почему ты здесь? Почему не в пыточной, не в бою, не в поле — а в городе, где никто тебя не признаёт? Во времени, где тебя никто не знает? В мире, где тебя не существует? Где твои титулы — звук? Ярослав перевёл на него взгляд. Беспечные, отстраненные черные глаза, смотрящие глубже, чем положено человеку, заставили князя отшатнутся к стене. — Этот сон… или не сон… он ведь не случайный? — Сны редко случайны, — мягко промолвил Мун Чжо, почти шепотом. — Иногда они — как зеркало, в которое тебе не дают смотреться, держа высоко над головой. Только в нём отразился бы не ты сам… а то, кем ты мог бы быть. Или должен стать. Здесь ты один. Без законов. Без власти. — Без правды, — пробормотал князь. Мун Чжо усмехнулся, удивленно подняв брови и обернувшись к нему. — Вот именно. И вот тут начинается самое интересное. Что будет делать человек, когда у него нет даже этого? Ни стен, ни законов. Только он сам. Думаешь, всё так просто? Этот мир — не только декорации. У него свои правила. А выбор… выбор не всегда очевиден. Да и не всегда существует. — Ярослав Мудрый не боится трудностей, — отозвался тот, выпрямляя спину и приподнимая подбородок. — На Руси нет страха. Я найду путь. Вернусь к своему народу. Мун Чжо замолчал. Он задумчиво вперил взгляд вдаль, сщурился, и, наконец, протянул: — Русь, говоришь, без страха. Ты действительно думаешь, что можно построить что-то великое без закона, без честности, без основы? — У нас есть устои. Есть традиции. Есть воля. — Но нет слов. Ты не оставил слов. А без них всё распадётся. Он замолчал и просто смотрел на него. Долго. Тихо. Ярослав сглотнул. Его ладони медленно сжались в кулаки. — Я хочу… я хочу, чтобы после меня осталось что-то. Настоящее. Чтобы люди могли жить по правде, а не по страху. Чтобы были слова — не только приказ, но и смысл. Чтобы каждый знал: за ним стоит не просто князь, а мысль. Закон. Совесть. Мун Чжо кивнул. В его глазах мелькнуло одобрение. И что-то большее. — Тогда запиши это. Слова. Мысли. Всё, что увидел здесь — и всё, что понял там. Не забудь. Даже когда проснёшься. Он положил руку Ярославу на плечо, легко, почти невесомо. Город за окном затуманился. — Ну так действуй. Создавай. Я жду твою Русскую Правду. И всё дрогнуло. Мир затрепетал. Воздух стал вязким, как густое желе. Всё начало колебаться — взгляды, дыхание, биение пульса. Почва ушла из-под ног, уступая место безбрежному океану чего-то более настоящего, чем реальность. — Точ рпосхитоид? — Ен аюзн. Но опжохе… ’ ревмя рипшло. Камень. Камень в воздухе. Камень в лёгких. Камень — внутри него. Мысли звенели, как натянутая струна. Пространство пошло трещинами. Стук. Глухой, ритмичный. Дверь. Он внутри двери. Он — её жилки, что текут по отполированной поверхности, он — медная ручка, вибрирующая от ударов. В него стучат. Он. Нет воздуха. Нет времени. Есть только: воля. Князя. И правды.