Часть 8

Войдя в дом, они, словно стайка зверят, сбились в кучу на полу, и тут же уснули. Карин обвила руками Кола, Хенрик закинул на неё ноги. Пробудились лишь после полудня, разбитые и измученные. Взрослые парни, словно после побоища, искали спасения от головной боли и не придумали ничего лучше, чем отправиться к реке. Карин и Эстер пили чай с липовым мёдом прошлогоднего сбора. Микаэль колол дрова, посмеиваясь над похмельными страданиями своих старших отпрысков. Через час вернулись Кол, Илия, Финн и Элайджа, смущенные и злые. Кол бросился к сестре: – Сестрёнка, у меня травма на всю жизнь! За нами подсматривали две жуткие старухи! Они страшны, как смертный грех! Я думал, они прям сейчас меня, такого красивого… Сначала Карин хотела разразиться смехом, но передумала, словно передумала дышать. Ее тело натянулось, как струна, готовая лопнуть. Холодный табун мурашек пронесся по спине, волосы встали дыбом, словно испуганный лес, и воздух наполнился тошнотворным запахом гнили, запахом могилы. – Да чтоб вас! Ну как же так? Ах вы, старые ведьмовские потроха, все-таки нашли! – прошипела Карин, словно змея, вцепилась в топор и исчезла в ночи. Она возникла на самой кромке деревни, и глаза ее обожгло зрелище: ведьмы. – Приползли-таки, мерзкие создания преисподней. Ведьмы стояли у реки, словно вырванные из земли скрюченные деревья. Их лица, испещренные морщинами, исказились в злорадной гримасе. Одетые в лохмотья, словно в саваны, их костлявые пальцы сжимали корявые посохи, словно когти мертвецов. Запах гнили стал невыносимым, проникая в самую душу, отравляя ее. Карин замерла, словно статуя, оценивая поле битвы. В одной руке – топор, ставший продолжением ее воли, в глазах – ледяная решимость, в сердце – клокочущая ярость. – Что, старые падальщицы, вынюхали? – прорычала Карин, приближаясь к ним, словно хищник к добыче. – Думали, я убежала от вас, ничтожные старухи? Обломитесь. Ведьмы издали каркающий смех, обнажая гнилые обломки зубов. – Думала, спряталась, девка? Не тут-то было. Должок кровью и телом платить придется. Твоя мать обещала тебя нам. Карин плюнула под ноги ведьмам. – Хрен вам, а не я. Я вам сейчас ваши кости пересчитаю, ведьминские отбросы. – О-о-о, смотрите-ка, у кого язычок-то развязался, – проскрипела одна из ведьм. – А мы заметили, у тебя новая семейка, милые братишки… Думаю, после того, как мы с тобой покончим, мы славно повеселимся с твоими мальчиками… Я так люблю невинных юнцов… – Старая карга облизнула губы, и в глазах ее вспыхнул нездоровый огонь. От этих слов Карин ослепила красная пелена гнева. – Я разорву вас на куски, гниды, и свою ебанутую мамашу тоже! Я убью каждого, кто посмеет прикоснуться к моей семье! С этими словами Карин бросилась в атаку. Топор в ее руках сверкнул в лунном свете, рассекая воздух, словно молния. Ведьмы взвыли, словно раненые звери, и попытались увернуться, но Карин была быстрее, яростнее, неумолимее. Один удар, второй – и корявые посохи разлетелись в щепки, словно сухие ветки. Старухи взвизгнули, как потревоженные вороны, и попытались раствориться в тенях леса, но Карин не собиралась давать им ни единого шанса. Она знала: если эти ведьмы уйдут, они заберут у нее все. Она высвободила свою магию, и лес отозвался, пробуждаясь к жизни. Деревья, словно живые, протянули корявые ветви, пытаясь схватить беглянок. Ведьмы же, в отчаянии, опаляли лес колдовским пламенем, швыряли проклятия в Карин, надеясь сломить ее волю, вырвать ее сердце. Лес запылал, корчась в безумном танце огня и магии. Карин стояла непоколебимо, словно древний дуб, впитавший в себя ярость стихии. Ее глаза, обычно цвета летнего неба, сейчас горели неконтролируемым, первобытным гневом. Она чувствовала боль каждого дерева, каждую искру, обжигающую листву. Эта земля была частью ее самой, а эти ведьмы – гнойной раной на ее теле. Она не позволит им заразить ее дом, не позволит им забрать ее семью. Одна из ведьм прокляла ее, и левая рука Карин сломалась с хрустом, словно сухая ветка. Она пыталась исцелить ее, но магия не слушалась, боль была невыносимой, хотелось кричать, но она не могла позволить себе слабость. Эти ведьмы – угроза ее счастью. Из ее здоровой ладони вырвался поток энергии, сплетаясь в тугие жгуты, которые обвились вокруг ведьм, словно оковы. Те визжали, извивались, пытаясь освободиться, но магия Карин была сильнее, их силы иссякли. Она чувствовала их страх, их злобу, их отчаянное желание жить. Но в ее сердце не было места для жалости. Она видела слишком много смертей, слишком много разрушений, чтобы позволить им продолжать. Лес стонал, но не сдавался. Корни деревьев пробивались сквозь землю, словно змеи, цепляясь за ноги ведьм. Ветви с хрустом ломались, обрушиваясь на них сверху, словно кара небесная. Лес, повинуясь воле феи, разорвал этих ведьм на части, медленно и мучительно. Карин смотрела на это зрелище с нескрываемым удовлетворением. Ей не было ни жаль, ни страшно. – Увидимся в аду, и передайте моей матери, что я иду за ней. Колдовское пламя погасло, оставив после себя лишь дымящиеся угли и запах гари. Их тела, разорванные в клочья, лежали у корней деревьев, словно выброшенные на корм диким зверям. Карин, вся в крови – своей и чужой – усмехнулась и разразилась диким, торжествующим смехом. – Выкусили, суки! Теперь вы мертвы, а я жива! Лес затих, прислушиваясь к тишине. Лишь встревоженные птицы кричали в вышине, да вороны клевали внутренности ведьм, усевшись на голые ветви. Карин опустилась на колени, чувствуя, как силы покидают ее. Адреналин отступил, и сломанная рука отозвалась адской болью. Карин прислонилась спиной к шершавой коре векового дуба, пытаясь отдышаться. В голове гудело, в глазах плыло, и каждый вдох отдавался острой болью в сломанной руке. Она знала, что ей нужно выбираться отсюда, пока на пепелище не потянулись другие твари, привлеченные запахом крови и магии. Ноги подкашивались, и Карин с трудом представляла, как доберется до дома. Превозмогая боль, она поднялась, оглядывая поле битвы. Лес, хоть и пострадал, все еще стоял, живой и непокоренный. Она почувствовала его благодарность, его тихую поддержку. Она была частью этого леса, и он был частью ее. Карин проковыляла сквозь обугленные деревья, оставляя за собой кровавые следы. В голове пульсировала лишь одна мысль: добраться до семьи, убедиться, что с ними все в порядке. Добравшись до окраины деревни, Карин увидела в окнах своего дома теплый свет. Сердце болезненно сжалось от предчувствия. Она прибавила шаг, игнорируя боль, страх и слабость. Она должна быть сильной, должна защитить тех, кто ей дорог. Карин распахнула дверь и шагнула в звенящую тишину дома. Тишину, режущую слух своей неестественностью. Но то, что предстало ее взору, разорвало эту тишину криком ужаса, застывшим в горле. Ее семья… искореженные тела, словно брошенные куклы, пригвожденные мечами к окровавленным стенам. Отец , матушка , братья, сестра… их больше нет. Паника, ледяными когтями вцепившаяся в сердце, толкнула ее вперед. Выхватив окровавленный меч из тела отца, Карин, обезумев от горя, попыталась вдохнуть жизнь в бездыханные тела, вливая в них свою магию, свою жизненную силу. Внезапный озноб, словно ледяное дыхание смерти, коснулся ее шеи. Карин обернулась, и мрак в углу комнаты, доселе неподвижный, словно зверь, пробудился. Тьма сгустилась, обретая знакомые, до боли ненавистные очертания… Ее биологическая мать. В тени плясала зловещая усмешка, словно отблеск адского пламени, а в костлявых руках поблескивал окровавленный нож, зловеще поблескивая в полумраке. «Сюрприз, доченька», – прошипел голос, пробирая до костей, от которого кровь застыла в жилах, сковывая ужасом каждое движение. Карин, с ужасом распахнув глаза, смотрела на ту, что дала ей жизнь, на ту, что обрекла ее на верную гибель, если бы не Микаэль, ставший ей отцом и подаривший новую семью. Мать окинула ее презрительным взглядом. "За тем, что принадлежит мне по праву. Ты, твоя сила… все это должно было быть моим. Микаэль украл тебя, лишил меня моего наследия. Но теперь я верну все сполна." Она сделала шаг вперед, и тень за ее спиной сгустилась, превращаясь в подобие крыльев. Карин сжала окровавленный меч, собирая остатки сил. Ярость наполнила ее, даруя мгновенную, обманчивую мощь. Она бросилась на мать, взмахнув клинком. Удар пришелся в пустоту. Женщина исчезла, словно растворившись в тенях, а затем возникла за спиной Карин, нанося удар ножом. Карин закричала от боли, чувствуя, как холодное лезвие вонзается в плоть. Она обернулась, отбиваясь мечом, но мать была слишком быстрой, слишком ловкой. Каждый удар ножа выпивал ее силы, оставляя лишь агонию и отчаяние. Она понимала, что это конец. Ее жизнь, ее семья, ее надежды… все было отнято этой женщиной. Но в ее глазах вспыхнул огонек решимости. Если она умрет, то заберет эту тварь с собой. Собрав последние силы, Карин оттолкнулась от матери, создавая крохотный зазор. Она сосредоточилась, игнорируя пульсирующую боль в боку. В ее голове проносились обрывки воспоминаний: смех отца, тепло рук брата, нежные объятия бабушки. Все они любили ее, верили в нее. И она не могла позволить их памяти быть оскверненной этой тварью. Взмах меча был отчаянным, но точным. Клинок, словно повинуясь ее воле, пронзил тень, окружавшую мать. Женщина закричала, голос ее исказился, превратившись в звериный рык. Тень отступила, обнажая истинное лицо: изможденное, злое, искаженное ненавистью. На мгновение Карин увидела в этих глазах лишь пугающую пустоту, и поняла, что перед ней не просто мать, а существо, поглощенное тьмой. Не раздумывая, Карин бросилась вперед, вкладывая всю оставшуюся магию в последний удар. Меч вонзился в грудь женщины, пробивая кости и плоть. Мать застыла, глядя на Карин с невыразимой злобой. Тьма вокруг нее рассеялась, словно угли костра, угасающего без топлива. Тело обмякло и рухнуло на землю, превратившись в прах. Карин, обессиленная, рухнула рядом, меч выпал из ее ослабевшей руки. Боль пронзала все ее тело, кровь заливала одежду. Она чувствовала, как угасает жизнь. На исходе последних сил, словно отдавая последнее дыхание, она вливала свою кровь в каждого члена семьи Майклсонов. Пусть презирают, пусть ненавидят – они будут жить, а это сейчас самое важное. С каждой каплей, отданной им, она запевала тихую, надрывную магическую песнь, делясь не только кровью, но и самой сутью своей магии, духовной силой. Неважно, что переродится слишком поздно, или не переродится вовсе. Главное – они живы. Так она платила им за заботу, за любовь, которой была окружена. Сама же Карин с каждой секундой увядала, бледнела, иссыхала, словно цветок под безжалостным солнцем. Волосы потускнели, превратившись в безжизненную солому. И вот, она рухнула на пол, подобно сломанной кукле, с неестественно подвернутой головой. Минуты тянулись мучительно долго. Затем, словно пробуждаясь от кошмара, Эстер распахнула глаза. В них застыл первобытный ужас. Она в оцепенении наблюдала, как на глазах затягиваются раны мужа и детей. Во рту стоял приторный, металлический вкус крови, вызывающий тошноту. Взгляд упал на иссохшее тело Карин. Дрожащими ногами Эстер подошла к ней и, опустившись на колени, прижала безжизненное тело к себе. – Что же ты наделала, девочка моя? – рыдала она, качая на руках хрупкое тело и гладя сухие, неживые волосы. Ее рыдания разносились по комнате, полные отчаяния и запоздалого раскаяния. Она видела, как Карин, тихая и незаметная, всегда ставила благополучие других выше собственного. И вот, ценой своей жизни она спасла семью, которую так любила. Эстер чувствовала себя предателем, недостойной ее жертвы.Она чувствовала, как магия Карин пронизывает ее собственное тело, обволакивает, словно вторая кожа, и вплетается в ее душу. Это было… чуждо. Слишком светлое, слишком чистое. В ее собственной магии всегда была тьма, отголоски древних духов, которых она призывала для защиты и силы. Магия Карин была иной – созидающей, дарящей жизнь. Она понимала, что девочка отдала ей не только кровь, но и частицу себя, свою сущность. Горе захлестнуло ее с новой силой. Она оплакивала не только потерю Карин, но и потерю той невинности, которую та привнесла в их семью. Той надежды на светлое будущее, которую она воплощала. Эстер знала, что с уходом Карин мир вокруг них навсегда изменится. Без ее мягкости, без ее безусловной любви, они рискуют окончательно погрузиться во тьму. Медленно, словно повинуясь невидимому приказу, Майклсоны начали приходить в себя. Первым открыл глаза Майкл. Он с трудом поднялся, оглядываясь вокруг мутным взглядом. Увидев жену, склонившуюся над телом Карин, он нахмурился, пытаясь вспомнить произошедшее. Затем его взгляд упал на иссохшее тело девочки, и в его глазах промелькнуло осознание. Макаэль невесомо коснулся ледяной кожи своей приемной дочери. "Карин, солнышко, проснись, прошу…" – мольба сорвалась с его губ, обрываясь на полуслове. Мужчина завыл, как раненый зверь, прижимая к себе безжизненное тело девочки. Он судорожно обнимал ее, словно пытаясь согреть своим теплом, прижимал ее голову к своей груди, надеясь услышать хотя бы отголосок ее дыхания. Один за другим поднялись остальные дети. В их глазах читалось смятение и немой вопрос. Они чувствовали прилив сил, ощущали, как исцеляются их раны, но цена за это исцеление была непомерно высока. Элайджа, всегда сдержанный и рассудительный, опустился на колени рядом с матерью и отцом, его лицо исказилось от боли из его глаз пошли слезы . Клаус стоял неподвижно, словно каменная статуя, но Эстер видела, как дрожат его руки , он яростно кусал губы до самой крови сдерживая слезы . Финн, вцепившись пальцами в волосы, издал звериный рык, срывающийся на отчаянный плач, и, обезумев от горя, впился зубами в кулак. "Нет… Карин… Это не может быть правдой…" Ребекка, словно потерявшая опору, утонула в объятиях Кола, рыдая ему в плечо, а он, в свою очередь, крепко обнимал ее и поникшего Хенрика, в отчаянии вцепившихся друг в друга, словно ища спасения в этом хрупком союзе. Лишь вчера мир дышал теплом и светом. В кругу семьи, объятые смехом, они делили радость момента. А сегодня… сегодня в сердце зияет ледяная пропасть, и тишина, оглушительная и беспощадная, кричит о невосполнимой утрате. Их любимый человек – стал пеплом воспоминаний, унесенный безжалостным ветром смерти. Мир Майклсонов треснул, словно стекло, и теперь им предстояло жить с этой трещиной, помнить о жертве, которую принесла им юная маленькая фея . Жить, зная, что их жизни куплены ценой ее смерти. И однажды им придется ответить на вопрос: достойны ли они этой жертвы?