Экстра . Лже - День семьи!!!

Пять веков протекли, словно кровь сквозь пальцы, с тех пор, как Карин покинула этот мир. Пять веков безумных, отчаянных попыток вырвать её из цепких объятий небытия, раз за разом разбивающихся о неприступную стену невозможного. Тело – лишь жалкая, безжизненная оболочка, лишённая божественной искры. Эстер и Микаэль, одержимые горем, испробовали все мыслимые и немыслимые способы в неустанных поисках утраченного чуда. Их дети, ведомые неугасающей, почти болезненной любовью, рыскали по свету, словно псы, в надежде отыскать заветный ключ к воскрешению. Но сейчас не время ворошить прошлое. Каждый год, словно повинуясь негласному, священному ритуалу, они отмечали день семьи. День, когда на хрупкий миг зыбкой иллюзии они возвращали себе призрак счастья, отчаянно убеждая себя, что Карин – здесь, рядом, дышит с ними одним воздухом. И каждый год они находили девушку, щедро осыпая её золотом за роль, смысл которой та даже не подозревала. Вампирское внушение и тёмное колдовство сплетались в причудливую вязь, превращая её в бледное подобие Карин. И начиналась игра. Они, словно дети, плели венки из полевых цветов, читали вслух пожелтевшие страницы, испещрённые воспоминаниями, и каждый из братьев шептал ей слова любви, слова, предназначенные лишь одной ей, получая в ответ заветное, долгожданное согласие. В эти короткие мгновения их лица озарялись призрачным подобием счастья, даже на суровом, изборождённом морщинами лице отца проскальзывала едва заметная тень улыбки. Мать, глядя на это жалкое представление, тоже улыбалась сквозь пелену слёз, хотя перед ними была лишь грубая, оскорбительная копия её дочери. Но стоило фальшивой Карин оступиться, произнести не то слово, спеть не ту песню, назвать их не так, как помнила она, истинная, как её ждала неминуемая расплата. Кара, столь же жестокая, сколь и справедливая в их извращённом понимании. В этот год роль Карин досталась девушке, чьё имя вскоре будет предано забвению. Под звуки печальной мелодии они кружились в танце, девушка сияла натянутой, неестественной улыбкой, но глаза её оставались пустыми, словно в них не было ни капли души, ни искры понимания. Финн, старший Майклсон, обнимал её и пел песню, сочинённую более века назад, песню, пропитанную горькой любовью и безумной одержимостью. В твоих глазах – мой мир, мой плен, Я тень твоя, навек влюблен. Ты – солнце, что меня слепит, Лишь для тебя душа болит. Одержимость – страшный яд, Но мне назад нет больше врат. Умру за взгляд, убью за вздох, Лишь ты мой Бог, мой грех, мой рок. Твой каждый жест – закон для меня, Я песчинка у огня. Готов отдать все, что имею, Лишь бы касаться, лишь бы веял Одержимость – страшный яд, Но мне назад нет больше врат. Умру за взгляд, убью за вздох, Лишь ты мой Бог, мой грех, мой рок. Может, это безумие, знаю, Но без тебя я умираю. Эта любовь – как острый нож, С тобой я жив, с тобой я ложь. Одержимость – страшный яд, Но мне назад нет больше врат. Умру за взгляд, убью за вздох, Лишь ты мой Бог, мой грех, мой рок. Лишь ты мой рок, Лишь ты мой Бог. Его голос звучал нежно, почти ласково, когда он кружил её в вальсе, а девушка слушала, завороженно глядя ему в глаза, пытаясь уловить хотя бы тень смысла в его словах. "Это так красиво, Финн, мне нравится," – прошептала лже-Карин, стараясь угодить, заслужить похвалу. Но когда она потянулась к нему для поцелуя, в Финне взорвалась ярость, копившаяся столетиями. "Не смей! Слышишь? Ты не она! Не смей меня целовать своими грязными губами!" В припадке безумного гнева он принялся крушить всё вокруг, словно одержимый демоном, разбил старинную вазу, сорвал шёлковые обои, превратив комнату в поле битвы. Девушка отшатнулась, испуганно прижавшись спиной к холодной стене. Её глаза наполнились слезами, в них отражался животный ужас происходящего. Она не понимала, что сделала не так, где допустила роковую ошибку. Ей заплатили огромные деньги, подробно объяснили, что нужно делать, какие слова говорить, как себя вести. Но, видимо, этого было недостаточно, чтобы обмануть их безумие. Ярость Финна была подобна неистовому урагану, сметающему всё на своём пути, не оставляя после себя ничего, кроме разрушения и боли. Внезапно Финн замер, словно очнувшись от кошмарного сна. Его дыхание было прерывистым, словно он только что пробежал марафон, руки дрожали, как осенние листья на ветру. Он посмотрел на Карин, всё ещё прижатую к стене, на осколки разбитой вазы, рассыпанные по полу, на клочья сорванных обоев, словно на обрывки собственной души. В его глазах отразилось мучительное раскаяние, смешанное с отчаянием. Он опустился на колени, закрыв лицо дрожащими руками, пытаясь сдержать рвущийся наружу крик. "Прости меня," – прошептал он сквозь слезы, захлёстывающие его, словно морские волны. "Прости меня, Карин… Прости меня, своего Финна…" Тишина, нависшая в комнате, казалась оглушительной, давящей своей тяжестью. Лже-Карин, дрожа всем телом, словно осиновый лист, медленно подошла к Финну и опустилась рядом с ним на колени, стараясь не спровоцировать новую вспышку ярости. Она протянула руку и осторожно коснулась его плеча, словно касаясь раненого зверя. "Всё хорошо," – прошептала она, пытаясь его успокоить. "Я понимаю." В этот момент в комнату вошла Ребекка, младшая из Майклсонов. Увидев происходящее, она подбежала к Финну и обняла его, прижимая к себе, словно ребёнка. "Всё кончено, Финн," – сказала она, гладя его по волосам. "Всё кончено. Это просто кошмар, он прошёл." День семьи обернулся катастрофой, как и всегда, превратившись в болезненное напоминание об утрате. Иллюзия счастья развеялась, словно дым, оставив после себя лишь горечь, боль и разочарование. Но, как и всегда, они переживут и это. Вместе. Потому что, несмотря ни на что, они – семья. Девушку, которая играла роль Карин, увели прочь, предварительно стерев ей память о произошедшем, заплатили обещанные деньги и отпустили. Она была счастливицей, ведь ушла на своих двоих, отделавшись лишь испугом. Никлаус снова ушел в свою мастерскую, чтобы рисовать портрет своей обожаемой семьи, пытаясь запечатлеть на холсте ускользающее мгновение счастья. Элайджа, как всегда, держал в руках своего любимого белого кота, которого когда-то, очень давно, подарила ему Карин. Хенрик сидел у окна и молча смотрел на снежный шар, подаренный сестрой, любуясь кружащейся внутри балериной. Их успокаивало лишь то, что магия, созданная Карин, осталась с ними, словно невидимая нить, связывающая их с прошлым, и они могли находить утешение в этих маленьких, но таких дорогих сердцу вещах. На следующий год они снова соберутся. Эстер украдкой смажет слезу, глядя на своих сыновей, так и не сумевших отпустить прошлое. Микаэль, как всегда, будет хмуриться, стараясь не показывать своей слабости, но в глазах его будет читаться всё та же неизбывная боль. Ребекка, как всегда, постарается разрядить обстановку, шутить и смеяться, но и в её голосе будет звучать еле уловимая грусть. И снова они найдут девушку, похожую на Карин, снова осыпят её золотом, снова разыграют этот трагический спектакль, надеясь хоть на мгновение вернуть себе утраченное счастье. Круг замкнется, и безумие повторится вновь, словно проклятие, тяготеющее над их бессмертными душами. А сейчас они растворятся в своем безумии, словно призраки в багровом тумане, унося с собой привкус крови и пепел несбывшихся надежд. Затаив дыхание, они будут ждать нового витка одержимости, лелея в сердце израненную мечту, полную страданий и мук. Их глаза, пустые и лишенные былого огня, будут блуждать по закоулкам памяти, выхватывая обрывки счастливых моментов, контрастирующих с настоящей реальностью. Каждый такой отблеск прошлого станет лишь острее жалить, напоминая о потерянном рае, о возможностях, упущенных в вихре страстей и необдуманных решений. Они будут цепляться за эти воспоминания, как утопающий за соломинку, пытаясь найти в них утешение и оправдание своей нынешней участи. Но безумие неумолимо, оно словно тугой саван, сковывающий разум и волю. Оно будет нашептывать им на ухо сладкие обещания, рисуя картины мнимого величия и власти, соблазняя вернуться на скользкий путь саморазрушения. Голоса в голове станут громче, перебивая робкие попытки разума образумить их, и постепенно тьма поглотит все светлые уголки души. И вот, наступит момент, когда они вновь поддадутся искушению, когда жажда безумия пересилит страх последствий. Они вынырнут из тени, словно сомнамбулы, ведомые невидимой силой, готовые вновь погрузиться в пучину хаоса и разрушения. В их глазах вспыхнет знакомый, маниакальный блеск, а на губах заиграет безумная улыбка, предвещающая новые страдания и муки как для них самих, так и для окружающих.