Проклятие выживших

Meltt - S.O.S

      Гермиона проснулась около часа назад, в пять утра, но так и не смогла встать. Тело не слушалось, мысли путались, словно в густом тумане. Смысла вставать так рано не было. Но, как назло, внутренние часы продолжали тикать, беспощадно выталкивая ее измученное кошмарами сознание в не менее безрадостную реальность.       Серый потолок нависал над ней бетонной плитой, медленно вращаясь, как циферблат сломанных часов. Он вызывал приступы тошноты и головокружения. За окном просыпался Лондон — равнодушный, занятый своими делами. Люди спешили на работу, разговаривали, открывали магазины. А у нее давно не было дел. Не было направления. Она просто существовала — как брошенная вещь, как забытая книга на пыльной полке.       Очередной спазм подкатил к горлу. Гермиона, с трудом сглотнув, заставила себя встать. Мир качнулся. Комната будто начала расползаться по стенам, как старая акварель. Она, проклиная свое слабое тело, поплелась в ванную, по дороге споткнувшись о пустую бутылку. Ругнулась. Хаос в квартире давно уже стал отражением ее внутреннего состояния: грязный, запущенный, потерянный. В былые времена она одним движением палочки наводила порядок. Теперь же на это не хватало ни сил, ни желания.       Зеркало отразило чужое лицо. Бледное, уставшее, словно выцветшая фотография. Она брызнула водой в отражение, чтобы смыть этот затравленный взгляд. В ней не осталось ничего от прежней Гермионы — ни решимости, ни блеска в глазах, ни огня. Осталась только оболочка и память о том, кем она когда-то была до войны.       После войны мир не стал проще. Он не стал добрее. Разве что тише. Гром войны смолк, но его эхо до сих пор звучало внутри тех, кто выжил, вибрируя в их костях, шепча в бессонные ночи, заставляя вздрагивать от невинных звуков.       Квартира в магловском Лондоне, которую она приобрела два года назад, была уютной. По крайней мере тогда, когда не походила на руины. Здесь она пряталась от всего. От людей. От воспоминаний. От себя.       Сжав руками горячую кружку кофе, Гермиона смотрела в окно. Там начинался новый день, но для нее — еще один из бесконечного ряда одинаковых, мутных и серых. Под боком мурлыкал Живоглот. Его тепло и преданная мордочка были ее последней якорной точкой. Иногда казалось, что она живет только ради него — чтобы он не остался один. Этот клубок рыжего упрямства был последним, кто не требовал от нее никаких изменений, действий и прогресса. А просто был рядом.       Хлопок аппарации разорвал тишину как выстрел. Гермиона вздрогнула. Повернулась — конечно, Гарри. Больше некому. Его появление было как повторяющаяся сцена в пьесе, которую она больше не могла выносить.       — Привет, Гарри, — выдавила она, глядя в пол. — Ты опять взломал мои чары.       Он молча оглядел квартиру, потом посмотрел на нее. Этот взгляд — смесь жалости, боли и разочарования — резал по живому.       — Они были не особо сильными.       ⁣«‎‎Как и я сама», — хотелось ей ответить. Она знала, зачем он пришел и что он скажет. Снова. Как и позавчера. Как и на прошлой неделе.       Гарри стоял в проеме, как призрак прошлого — с растрепанными волосами, в новой форме аврора, с тревогой в глазах. В руках пакет с чем-то из магловского киоска. Глупая, неловкая забота.       — Ты в порядке?       Какой абсурдный вопрос. Разве было не видно, что все только хуже?       — Я буду... просто не сегодня. И, вероятно, не завтра.       — Это ненормально, Гермиона. Ты не отвечаешь на совы. Не открываешь дверь. Мы волнуемся. Джинни... Рон...       — Гарри, не начинай.       Он не слушал. Он никогда не слушал до конца. Его надежда была как ржавый крюк, который тянул к поверхности, не замечая, что она давно опустилась на дно.       — Ты гробишь себя... Переезжай в Нору. Все помогут.       — Гарри!       Она хрипло засмеялась. И смех прозвучал с такой усталостью, что даже воздух в комнате сжался. Он наконец замолчал и уставился на нее.       — Я останусь здесь. Перестань повторять одно и то же. Ничего не меняется.       — Потому что ты не даешь себе шанса. Увольнение — это не конец. Кингсли до сих пор ждет тебя. Это твоя работа, твоя жизнь. Начни с малого — вернись. Пожалуйста.       Вернуться? Туда, где каждый день давался с трудом, выход из дома — настоящий подвиг, а каждый разговор — боль? Она продержалась год, а дальше притворяться, что с ней все в порядке стало невыносимо. В какой-то момент она просто перестала пытаться. Она видела, как Гарри волнуется, но он не понимал. Да и она сама не понимала, почему остальные смогли справиться, а она — нет.       — Я не могу... — шепчет она, словно молитву, отводя взгляд и устало проводя рукой лицу.       — Я помогу... только сделай шаг...       Он приблизился, и она отшатнулась — движение, не подконтрольное разуму. Гарри замер, опустил руки, с жалостью сжав губы.       — Прости...       — Ничего, я... Я уже все решила. Я не вернусь.       Она обняла себя, словно пытаясь удержать чувства внутри.       — Позволь мне помочь, — тихо сказал Гарри. — Просто… попробуй. Я не жду, что ты снова станешь прежней. Я знаю, ты не можешь. И я тоже не могу. Мы все… мы не вернулись, Гермиона. Мы просто живем с этим.       — Я не живу. Я просто... не умираю.       Молчание. За окном крикнула чайка. Живоглот зашипел в углу.       — Пожалуйста, — Гарри сделал еще попытку. — Хочешь, я заберу тебя отсюда? На день. На пару часов. Прогуляемся. Помолчим. Я не буду ничего говорить. Просто побудем. Вместе.       Она посмотрела на него. Глубоко, в самую суть. В эти зеленые глаза, в которых раньше жила надежда. Теперь в них была только усталость и вера. Слепая, глупая вера в нее.       — Я не могу. Я уйду в туалет и не выйду. Я расплачусь на скамейке. Я закричу в метро. Ты не хочешь этого видеть.       — Я уже видел, как ты ломалась и поднималась снова. Видел, как ты держала нас всех, когда мир рушился. Ты думаешь, я не выдержу, но я здесь, Гермиона.       — Это другое, — прошептала она. — Ты не понимаешь.       — Я не могу видеть тебя такой... — Он не успел договорить, как у нее вырвалось.       — Тогда не приходи больше.       Эти слова повисли в воздухе как проклятие. Гарри вздрогнул, будто она его ударила. Он стоял пару секунд, будто не веря в происходящее. Потом положил на стол тот самый проклятый пакет. Там пахло хлебом, яблоками и корицей. Что-то домашнее, теплое, невозможное в ее мире. А потом исчез, оставив что-то еще на тумбочке.       На дрожащих ногах Гермиона подошла, и взяла то, что он оставил. Визитка психотерапевта. Сухие буквы на плотной бумаге. Сглотнув ком в горле, она кинула ее в груду нераспечатанных писем. Бумажная могила.       Теперь она была одна. Совсем.       Без свидетелей, без собеседников, без иллюзий. Прошлая жизнь казалась чем-то далеким, почти выдуманным. Была ли она вообще той Гермионой, что сражалась за Хогвартс? Или это был кто-то другой, кто погиб там, а ее тело продолжает жить по инерции? С войны прошло всего три года, а она не только не встала на ноги — она, кажется, совсем ушла на дно. Медленно и без крика.       Она видела, как Гарри — тот, кто потерял почти всех, кто прошел сквозь ад — живет. Дышит, любит, двигается вперед. А она не могла. Заслуживала ли она право на жизнь? Каждый раз, когда этот вопрос возникал в голове, перед глазами вставали те, кого больше нет, и она жалела, что не ушла вместо них.       Вернуться в Нору? Чтобы каждый день видеть в глазах жалость и осторожность? Чтобы не справляться с простыми вещами под наблюдением тех, кто помнит другую Гермиону — сильную, собранную, непобедимую? А еще — Рон. С Лавандой. Их счастливые улыбки и теплые объятия. Гермиона умирала от этого медленно и бесповоротно. И она не винила его, знала, что сломалась, и не могла требовать, чтобы кто-то собирал ее заново.       Рон ведь старался. Держался рядом, ждал, надеялся. Но Гермиона не могла выносить его прикосновений. Не только его — любых. Случайное касание в толпе — и внутри поднималась волна паники, било током страха, вытаскивая из памяти шепот егерей, их грубые руки, лес, в котором ей приходилось прятаться, дыхание у самого уха.       Казалось, что ее тело навсегда запомнило тот ужас.       Рон ждал год. Потом еще немного. А потом устал. Его любовь требовала близости, а ее кожа отторгала любое касание как ожог. В конце концов он вернулся к своей первой девушке.       Сон стал пыткой. Она просыпалась среди ночи, срывая с себя одеяло, чувствуя на коже фантомные прикосновения. Иногда ей казалось, что стены ее квартиры слишком узкие, что они сдавливают ее, как корни деревьев в том проклятом лесу. Она пыталась смыть этот страх. Часами стояла под душем, пока вода не оставляла красные полосы на коже, но даже это не помогало. Каждое утро она смотрела в зеркало, все меньше узнавая свое отражение.       Алкоголь не был другом, не был и врагом — он был тихим спутником, позволявшим провалиться в небытие хоть на вечер. Горький утешитель, обволакивающий страх и тоску мутной пеленой. Она начала выпивать еще работая в Министерстве — по вечерам, чтобы притупить тревогу. После увольнения границы стерлись. Теперь выпивка не была утешением, а якорем, тянущим все глубже. И она ненавидела себя за это. Но каждая попытка вырваться лишь приводила к очередному провалу, к новой волне отчаяния, утягивающей на дно.       От помощи близких она отказывалась. Не из гордости — из страха. Страха, что если кто-то заглянет внутрь, то увидит, насколько она пуста. Гермиона все еще держалась за остатки гриффиндорской воли, но теперь она была не щитом, а замком, за которым пряталась.       И вот — осталась совсем одна. Последнего человека, кто еще приходил, она оттолкнула. Потому что она не смогла, не захотела быть спасенной.       Гермиона почувствовала, как стены вновь начали сжиматься. Комната будто стала меньше, воздух — тяжелее. Хуже всего было осознавать, что даже ее убежище теперь стало клеткой. Но она знала: все это — в голове. Мир снаружи ни при чем. От себя не сбежать.       Гермиона натянула старую куртку, дрожащими пальцами застегнув молнию, и вышла. Улицы были полны жизни, но она скользила мимо, невидимая. Бар был неподалеку. Там, в тусклом свете и горечи виски, она могла ненадолго забыться. Там не задавали вопросов.