Не обижайся на меня.

Когда Ена и Рокель погрузились в глубокий, почти вечный сон — тот самый, что продлится до появления Видящего — Морана стояла рядом, наблюдая за их безмятежными лицами. Лёгкая тень усталости и чего-то ещё, почти неуловимого, скользнула в её взгляде. Она тяжело вздохнула — тихо, будто сама для себя. Но не все разделяли её спокойствие. Алай смотрел на неё хмуро, его глаза полыхали глухим огнём недовольства. Он не мог принять то, как поступили с Еной. Его душила злость на Мокошь, на весь этот замысел… и на саму Морану — мудрую, вечную, всезнающую. Она ведь тоже всё знала. И молчала. И участвовала. Обиду Алая невозможно было не заметить — она висела в воздухе, тяжёлая и горькая, как дым после сожжённого леса. — Их спрятали хорошо, — тихо сказала Морана, будто в ответ на его мысли. — Никто не найдёт их до срока. Алай ничего не ответил. Его молчание было колким, почти враждебным. Морана ещё раз бросила долгий взгляд на тех, кого оставляла спящими в укромном месте, а затем, не говоря больше ни слова, развернулась и медленно зашагала прочь. Её шаги были лёгкими, но за ними словно тянулся шлейф неизбежности и древней силы. Она возвращалась в свои чертоги — туда, где её ждали холод, тени и долгие размышления. А мир... мир затаил дыхание в ожидании Видящего. Морана, дойдя до выхода из укрытия, вдруг остановилась. Что-то заставило её обернуться. Её взгляд вновь нашёл фигуру Алая — он стоял неподвижно у ложа спящих Ены и Рокеля, словно каменная статуя, укоренившаяся в этом месте. Его глаза неотрывно смотрели на друзей, и в этом взгляде было столько глухой боли и обиды, что даже сердце богини на миг дрогнуло. Морана тяжело выдохнула, потерла висок и устало спросила: — Ты что, собираешься стоять здесь до тех пор, пока я не скажу тебе, что Видящий родился? Алай молчал. Лишь коротко бросил на неё взгляд — быстрый, колючий, полон немого упрёка. И этого было достаточно. Морана сразу поняла. Обиделся. И не только на Мокошь, но и на неё. — Несносный мальчишка… — пробурчала она себе под нос с лёгкой досадой. Сомнений не было — придётся объясняться. Она медленно подошла к нему, останавливаясь на шаг позади. Голос её стал мягче, спокойнее, будто ветви чёрного дерева, раскачивающиеся под ветром. — Пойми, Алай… это лучше, чем вновь и вновь вытягивать их из небытия, возвращать к жизни тогда, когда для этого нет времени, нет сил… Лучше, чтобы они спали до часа, когда действительно нужны будут. Никто ведь не знает, когда придёт тот самый Видящий. Он наконец обернулся к ней. Его голос был сдержанным, но в нём дрожали настоящие чувства: — Ена — наш друг. Как ты могла так поступить с ней? Отнять у неё право на жизнь… на счастье. Это неправильно. Морана молча положила ладонь ему на плечо. Её холодная, сильная рука была в этот миг почти ласковой. — Ты хороший друг, Алай, — сказала она тихо. — Но иногда решения, которые кажутся жестокими, приносят больше пользы, чем вреда. Он опустил взгляд на её руку, потом вновь посмотрел ей в лицо. — Ты ведь знала о плане Мокоши… — произнёс он глухо. — И даже не сказала мне ничего. Морана посмотрела на него прямо, не отворачиваясь, не скрываясь за словами или масками. — Ты обижаешься на меня за это? Алай долго молчал. Потом коротко, почти по-детски, кивнул. И в этом кивке было всё — боль, разочарование… и настоящая искренность. Морана некоторое время молча смотрела на Алая, наблюдая за тем, как упрямо он стоит у ложа спящих друзей, не обращая на неё ни малейшего внимания. Тень лёгкой усталости скользнула по её лицу. — Ну и что ты собираешься делать? — спокойно спросила она, прерывая затянувшуюся тишину. — Торчать здесь столетиями? Или всё-таки вернёшься в Подземное царство? Алай нехотя отвёл взгляд от Ены и Рокеля, но так и не обернулся к богине. Его голос прозвучал глухо: — Не знаю... Пока что — не знаю. Морана прищурилась. На её лице промелькнула задумчивость. Будто что-то решая для себя или колеблясь между словами. Она молчала чуть дольше обычного — редкость для той, кто всегда знает ответы на все вопросы. Наконец, медленно и почти равнодушно произнесла: — Я хотела забрать тебя с собой. Если желаешь — пойдём. В моей чертоге всегда найдётся место для тех, кто не знает, куда себя деть в мире живых. Пауза. — Но раз уж ты сам не определился... — она слегка пожала плечами. — Что ж. Тогда я уйду одна. Морана уже сделала пару шагов к выходу из укрытия, когда вдруг ощутила, как чья-то рука крепко схватила её за запястье, удерживая на месте. Она удивлённо приподняла бровь и обернулась. Её спокойный, внимательный взгляд встретился с глазами Алая. В его жесте не было злости — только настойчивость и... просьба. Богиня ничего не сказала — только молча смотрела на него в ожидании. Решится ли он? Что скажет теперь? Она чувствовала, как его пальцы сомкнулись на её запястье — крепко, чуть грубовато, будто он боялся, что стоит отпустить — и она исчезнет навсегда. Алай смотрел на неё... слишком пристально. В его взгляде не было былой дерзости или злости — лишь странная сосредоточенность, будто он хотел запомнить каждую черту её лица: холодную строгость взгляда, тонкую линию губ, её тёмные, как ночь волосы. Молчание между ними затянулось, стало почти осязаемым. Наконец, Алай тихо выдохнул, будто сдался самому себе: — Я... пойду с тобой. В твои чертоги. Он сделал паузу и упрямо добавил: — Но обижаться на тебя — не перестану. Морана моргнула, на мгновение растерянно глядя на него. Она не была к этому готова — не к тому, что он пойдёт за ней, и не к его прямоте. — Что ж... — сдержанно произнесла она, заставляя себя вернуть привычную холодность в голос. — Тогда пора отправляться. Но внутри было странно. Пусто. Точно так же пусто, как всегда — в груди, где у богини нет сердца. Ведь её сердце... её сердце у Алая. И всё же, стоя вот так рядом с ним, слыша его голос, чувствуя его руку на своём запястье — она почти могла забыть об этой пустоте. Почти могла поверить, что у неё тоже есть что-то живое внутри. Что-то неведомое. Что-то неизведанное. Что-то... что появляется только рядом с ним. Она медленно отвела взгляд и тихо сказала: — Глупый мальчишка... Но пальцев его с руки так и не стряхнула. Пусть держит. Пусть идёт рядом. Пока позволяет судьба. Пока позволяет время. Пока позволяет её странно тихое, будто забытое чувство — быть рядом с тем, кто когда-то забрал её сердце.

***

Они шли молча. Давно отпустили руки, словно и не было той короткой близости, когда пальцы Алая держали её запястье, будто спасительную нить. Теперь между ними вновь лежала тишина — холодная, колкая, почти обиженная. Они не смотрели друг на друга. Не спрашивали. Не объяснялись. Шли — каждый в своих мыслях. Дорога казалась бесконечной, и наконец, не выдержав этого глухого молчания, Алай глухо спросил: — Ты ведь можешь с помощью магии перенести нас в свои чертоги... Почему мы просто идём? Морана остановилась. Медленно обернулась к нему, её взгляд был тяжёлым, усталым — но без злости. — Могла бы... — тихо ответила она. — Когда-то. Она опустила взгляд, будто на мгновение позволяя себе слабость. — Без сердца я ослабла, Алай. Даже в свой дом вернуться могу только одним путём — через место, где когда-то всё началось. Она вздохнула и, криво усмехнувшись, пробурчала: — Несносный мальчишка... Ты ведь так и не понял... Сердце Мораны — это не дар. Это гибель. Она развернулась и снова пошла вперёд, не сказав больше ни слова. Алай смотрел ей вслед. Его губы дрогнули, будто он хотел что-то сказать. Что-то важное. Что-то, что носил в себе слишком долго. Но нет. Не сейчас. Не здесь. Не в это время. Он медленно двинулся следом, шагая по следам той, чьё сердце билось уже давно не в её груди... а в его.

***

Когда они, наконец, пересекли границу её чертога, Морана будто сбросила с плеч груз тысячелетий. Не раздеваясь и не заботясь о величественной строгости своего дома, она устало опустилась в кресло — тяжело, бесшумно, как падает тень на стены древнего храма. Алай замешкался на мгновение, но всё же не ушёл далеко. Он молча опустился в кресло рядом, будто специально придвинув его ближе, хотя взгляд его всё ещё был настороженным и обиженным. Молчание вновь легло между ними, но теперь оно было иным — не ледяным, как раньше, а глухим, усталым... даже тёплым в своей странной близости. Они бы, наверное, так и просидели ещё часами, каждый запертый в собственных мыслях, если бы не Морана. Она первой нарушила тишину. — И долго ты собираешься на меня обижаться? — устало, почти без упрёка спросила она, скользнув по нему взглядом из-под тёмных ресниц. Алай криво усмехнулся. — Пока ты не объяснишь мне всё. До конца. Без твоих загадок и полуправды. Морана прикрыла глаза и выдохнула. — Я уже объяснила... — произнесла она глухо. — Но ты сам не хочешь признать правду. Она замолчала. Встала. Начала медленно ходить из стороны в сторону по своему чертогу, словно её что-то терзало сильнее обиды цареевича рядом. Шаги отдавались в тишине слишком громко, слишком тяжело. И только спустя несколько минут она остановилась. Повернулась к нему лицом. Смотрела прямо — без маски богини, без холода и высокомерия. Просто — Морана. — Прости, — тихо сказала она. Без защиты. Без силы. Без магии. Просто слово. Просто признание. Алай поднял на неё глаза, и в его взгляде впервые за долгое время дрогнуло что-то большее, чем обида. Она думала, подбирала слова — не те, что привычно бросала другим богам, не холодные и резкие, а настоящие, живые, что редко срывались с её губ. — Я не думала... — наконец тихо сказала она, остановившись возле высокого окна. — Не думала, что ты так обидишься на меня, Алай. Она смотрела ему в глаза. В её голосе не было надменности или привычной усталости. Только честность и что-то почти трепетное. — Мы вернём Ену и Рокелья. Обязательно вернём. Просто... нужно подождать. Пока не родится Видящий. Пока не завершится то, что начато. Она на мгновение замолчала и добавила мягко: — А потом... потом у них будет шанс на жизнь. На счастье. Их души и души их близких найдут новую дорогу. Лучшую. Тёплую. Мирную. Алай слушал её внимательно. Его взгляд смягчился. — Я понял, — тихо ответил он. — И... прощаю тебя. Морана вздохнула с облегчением, будто, тяжёлый груз упал с плеч. — Что же ты со мной творишь, Алай... — покачала она головой с лёгкой усмешкой. — Обижаешься на богиню зимы и смерти... ещё и дулся до последнего, пока я не попросила прощения. На её слова Алай лишь усмехнулся той самой своей загадочной, чуть дерзкой улыбкой. Медленно поднялся с кресла и неторопливо подошёл к ней. Его шаги были лёгкими, но в них звучала решимость. А глаза смотрели на неё так... будто для него существовала только она — упрямая, строгая, но такая родная Морана.

***

Комната, в которой они сидели, напоминала странное переплетение холода и уюта. Это была личная гостиная Мораны — место, где зима становилась не только стужей, но и чем-то мягким, почти домашним. Стены были из тёмного камня, местами покрытые узорами инея и серебряными нитями древних чар. Высокий камин, выложенный чёрным мрамором, был единственным источником тепла и света — пламя в нём было не огненным, а ледяным, серебристо-голубым, танцующим тихо и спокойно. Возле камина стояли кресла с высокими спинками, обитые светлой тканью, похожей на тонкий иней. Рядом диван с меховыми пледами и подушками в холодных тонах — белых, синих, серебристых. В углу стояла витая стойка с застывшими в прозрачности цветами — будто срезанные льдинки. Всё вокруг дышало зимней тишиной и величием смерти — спокойной, вечной, неизбежной. Морана сидела в своём кресле, устало опустив голову на ладонь. Алай расположился напротив неё, полулежа на диване, лениво перекидывая ногу на ногу и разглядывая её так, словно видел в первый раз. Разговор давно стал лёгким, спокойным. Они вспоминали, делились историями. Алай время от времени бросал то невинный комплимент, то честное признание. — Никогда не думал, что голос богини смерти может звучать так… — он сделал паузу, ухмыльнувшись, — мягко. И красиво. Морана замерла на секунду, сбитая с толку. Она не знала, как отвечать на такие слова. Её щёки будто на мгновение тронула тень румянца — редкость для неё. Она отвернулась, будто поправляя складку платья. — Ты льстец, — только и сказала она холодновато, но голос её дрогнул. — Нет, я честен, — спокойно ответил Алай, продолжая смотреть на неё с этой его странной, тёплой улыбкой. Не заметив как, они перешли к воспоминаниям. Морана впервые за долгое время смеялась — искренне и почти счастливо — рассказывая, как когда-то спасла его — упрямого мальчишку — из ледяной воды. — А ты ведь не испугался тогда, — усмехнулась она, глядя в огонь. — Взял да и тронул меня руками. Смотрел так, будто я не богиня смерти, а... просто кто-то живой. А потом ещё и сказал мне, что я красивая. Алай рассмеялся: — Так ты и была красивой. И сейчас — ещё больше. Разве это преступление — говорить правду? Морана тихо улыбнулась... но в какой-то момент её взгляд погас. Её плечи чуть опустились, взгляд стал отстранённым. Тема незаметно, почти неуловимо, коснулась самого опасного — её сердца. — Только вот... — сказала она глухо. — Моё сердце у тебя. И если оно когда-нибудь начнёт... губить тебя — я не смогу остановить его. Не смогу защитить тебя от самой себя. В её голосе не было обычной силы и холода. Только тень искреннего страха. Она боялась не за себя. Она боялась за него. Алай опустился на колени перед богиней и взял её за руку, так неожиданно и дерзко, что Морана даже не сразу поняла, как реагировать. Она широко распахнула глаза, удивлённо глядя на него сверху вниз. Богиню редко кто касался — а тем более так смело. Алай смотрел на неё с той самой мягкой, упрямой улыбкой, которая неизменно сбивала её с привычной холодной уверенности. — Твоё сердце не погубит меня, — произнёс он тихо, почти шёпотом, — пока я рядом с тобой... пока ты будешь гасить его холод своим присутствием. Слова его будто цеплялись за что-то глубоко внутри неё, за то, что она сама боялась признать. Он замер на секунду, как будто что-то обдумывал... решался. Затем медленно начал расстёгивать пуговицы на своей рубахе. — Что ты делаешь? — спросила она, хмурясь, но в голосе её не было настоящего гнева. Скорее — растерянность. Не ответив, Алай молча расстегнул рубаху и аккуратно взял её холодную ладонь, медленно прижимая её к своей груди — туда, где хранилось её украденное сердце. И в тот же миг Морана будто забыла, как дышать. Она еле слышно прошептала: — Оно... бьётся... Пульсация тепла, жизни... она чувствовала это — своим озябшим духом, своей сутью богини смерти и холода. Алай прищурился с лёгкой грустью и тихо ответил: — Раньше — нет. Раньше в твоём теле оно было ледяным... замороженным. Без боли, без страха, без чувств. Ты сама мне рассказывала это тогда, когда я был ребёнком. Морана медленно кивнула, действительно вспомнив старую историю — забытый разговор у берегов реки, когда она спасла его маленького и дерзкого из воды. — Но... — продолжил он и посмотрел ей прямо в глаза, — когда я оказался рядом с тобой... с Еной, с Рокелем... с теми, кто стал мне дорог... оно начало болеть. Оно не выдержало одиночества, холода, пустоты. Он вздохнул и улыбнулся чуть печальнее: — А потом... оно ожило. Стало биться. Потому что ты — его настоящая хозяйка. А я... просто его хранитель. Пока ты рядом — я живу. И оно живёт. Морана молчала, не в силах отвести взгляд. Её грудь сжалось странным, непривычным чувством... не болью, не тревогой — чем-то иным. Тёплым. Опасным. Настоящим. И впервые за долгие века богиня смерти почувствовала — как будто в её собственном теле отдалённо эхом стучит сердце. То самое, что давно покоилось в груди мальчишки по имени Алай. Неожиданный поцелуй... он был словно тихий зимний снегопад, накрывший всё вокруг тишиной и нежностью, в которой забывались страхи, горечь прошлых обид и неразрешённые вопросы. Всё исчезло. Исчезло время, исчезло пространство — остались только они. Морана не поняла, кто из них первый преодолел ту черту, что так долго стояла между ними. Наверное, это было неизбежно... потому что сердце, забравшее её силу, её холод — теперь билось рядом, согревая даже ту часть её, которая всегда была мёртвой и ледяной. Её ладони, всегда холодные, как ледяная вода под толщей вечного озера, дрожали на его груди. Она боялась отпустить этот миг. Боялась открыть глаза — вдруг это сон, иллюзия? Но нет... Он гладил её волосы так осторожно, будто она была не богиней смерти и зимы, а хрупким существом из стеклянной нежности. Его прикосновения были словно утреннее солнце сквозь зимний иней — тёплые, ласковые, едва уловимые... В его движениях не было страсти, рвущей на части. Всё было мягко, почти трепетно... Будто он боялся её испугать, отпугнуть это редкое доверие. Морана слышала его дыхание — ровное, чуть ускоренное. Чувствовала, как его пальцы осторожно касаются её щеки, словно изучая — настоящая ли она, не растает ли в его руках. И в этот момент она поняла — так смотрят только на родное. На своё. У неё никогда не было такого... она не знала, как это — позволить себе быть слабой. Позволить себе довериться кому-то настолько, чтобы не бояться закрыть глаза рядом с другим существом. Её губы дрожали, сердце внутри его груди билось так сильно, что откликалось где-то глубоко в её собственной пустоте... наполняя её чем-то незнакомым — тёплым, хрупким, настоящим. Ей хотелось забыться в этом мгновении. Хотелось слушать его голос, смотреть в его упрямые глаза вечно. Хотелось спрятаться в этом тепле, которое он дарил ей просто так... Не ради силы. Не ради власти. Не ради страха. А ради неё. Просто Мораны. И в этот момент она поняла — сердце, что он носит в себе, не принадлежит ей одной. Оно уже давно стало их общим. Связью, которую не разорвать ни холодом, ни смертью, ни вечностью. Она не знала, что будет дальше. Не знала, сколько испытаний их ждёт впереди. Но сейчас... сейчас было только это. Он и она. И бесконечная тишина, в которой рождались самые тёплые чувства.