Твоё тепло – душу мою греет.

В северных чертогах зимы царила привычная тишина. Снежинки лениво кружились за высокими окнами, в свете луны переливаясь серебром. Здесь всегда была зима — но в последние месяцы она перестала казаться холодной. Морана больше не была одинока. Алай, сын Озема и Сумерлы, давно покинул сумрачные чертоги подземного царства, чтобы остаться рядом с ней. Не в тени, не на расстоянии, а — по-настоящему. Он не боялся холода, не отстранялся от молчания, не терялся в её безмятежной строгости. Он понимал. И был рядом. Даже когда Морана занималась делами вечности — плела судьбы, касалась истончающихся нитей жизней, — Алай находил, чем помочь. Иногда он разбирался с просьбами духов, иногда разбирал старые книги, читал ей вслух под шёпот вьюги или просто приносил чашу тёплого настоя в самый нужный момент. Он знал, когда ей лучше не мешать, и когда — молча подойти, положить руку на плечо и просто быть рядом. И Морана, казавшаяся всем неприступной богиней, порой сама тянулась к нему — в коротких взглядах, в лёгком касании пальцев к его руке, в негромком "останься". В северных чертогах всегда была зима. Но с его появлением — в ней поселился огонь.

***

В один из особенно холодных дней, когда ветер гулял по коридорам чертогов чуть сильнее обычного, Алай заметил, как Морана, покидая Зал Ветра, чуть поёжилась, коснувшись рукой горла. Не дрожь, нет — Морана никогда не дрожала. Но он видел это движение, слишком тонкое, чтобы кто-то другой придал ему значение. Он не сказал ничего. Просто запомнил. Позже, когда она ушла в свои покои работать, Алай спустился в нижние залы. Там, в тёплой комнате, среди прядей тончайшей шерсти духов, он долго искал нужные цвета. Алое, как отблеск заката на снегу. И чёрное, как гладь пруда под ледяной коркой. Он выбрал их не случайно. Эти цвета были ею — её огненная сила, скрытая под покровом вечной зимы. Её страсть и её сдержанность. Её жизнь и смерть, переплетённые в одном дыхании. Алай не умел ткать, но он знал, как плести простые узоры. Руки двигались неуверенно вначале, потом всё ровнее. Он работал несколько вечеров подряд, не говоря об этом Моране. Просто исчезал, когда мог, и возвращался с тихой улыбкой, будто ничего не происходило. И только когда шарф был готов — тёплый, лёгкий, с узором тонкой вязи, где алые нити сплелись с чёрными, как танец их судеб, — он подошёл к ней, когда она стояла у окна, наблюдая за вьюгой. — Ты всегда защищаешь всех от холода, — тихо сказал он, — но кто защитит тебя? Морана обернулась — и впервые за долгое время в её глазах мелькнуло удивление, когда он развернул шарф и мягко набросил его ей на плечи. — Я связал его для тебя. Только для тебя. Её пальцы коснулись ткани. Мягкий. Тёплый. Его тепло. Его старание. Она опустила глаза, не зная, что сказать. А он просто обнял её поверх шарфа — крепко и по-настоящему. Морана медленно провела пальцами по узору — тонкие алые волны вливались в чёрное, как закат в ночь. — Ты сделал это сам?.. — тихо спросила она, не отрывая взгляда от ткани. Алай улыбнулся, прижав щеку к её волосам: — Сам. Хотел, чтобы ты чувствовала моё тепло, даже когда меня нет рядом. Она помолчала, будто перебирая внутри себя слова, которые редко просились наружу. — Я... — Морана чуть прижала пальцы к шарфу. — Я не привыкла к подаркам. Тем более к таким. — Тогда начинай привыкать, — усмехнулся он мягко. — Это первый, но не последний. Морана повернулась к нему лицом, их взгляды встретились. Она прищурилась с лёгкой, почти невидимой улыбкой: — Ты слишком упрям. Алай склонил голову ближе, отвечая с лукавой нежностью: — А ты слишком холодна. Хорошо, что я терпелив. — Глупец, — прошептала она, но в голосе уже не было холода. Только странная мягкость. — И всё же... приятный глупец. Он коснулся кончиком пальца её щеки: — А ты — моя любимая стужа. Алай всё ещё улыбался, когда она сделала шаг ближе. Сначала он подумал, что она просто хочет сказать ещё что-то — возможно, снова уколоть его словами, как часто бывало. Но вдруг её руки медленно поднялись, будто колебались... и затем осторожно обвились вокруг его шеи. Морана прижалась к нему щекой, её лоб коснулся его плеча. — Мне неуютно, когда ты далеко, — тихо, почти не слышно, прошептала она. — Хотя я никогда не говорю об этом вслух. Алай замер, его сердце сбилось с привычного ритма. Он обнял её в ответ, крепко, будто боялся, что это прикосновение исчезнет, как сон. — Тогда обещай, что больше не будешь прятаться от меня, даже за ледяными стенами. Морана чуть отстранилась, и на её губах была редкая, живая улыбка — такая, какую он прежде видел лишь во сне. — Если ты продолжишь приносить мне шарфы, возможно, я стану мягче. Алай рассмеялся и склонился, касаясь губами её щеки. — Тогда я начну вязать целое одеяло. — Без узоров в форме сердец, — с серьёзным видом добавила она. Он усмехнулся: — Значит, вышью твой взгляд. Он страшнее. Морана рассмеялась. По-настоящему. Тихо, тепло, как шелест тающего снега.

***

Ночь спустилась на чертоги беззвучно, как и положено царству, где вечны лёд и тишина. За высокими окнами мерцали звёзды, холодные и ясные, отражаясь на льдистых стенах. Огни давно погасли, и в спальне царило мягкое полумрак. Алай спал, как всегда — с одной рукой, небрежно выброшенной вперёд, другой — под щекой. Его дыхание было ровным, спокойным. Словно всё в этом мире на своём месте. Морана сидела на краю постели, склонившись над ним. В свете звезды, пробивающейся сквозь кружево занавески, его ресницы отбрасывали лёгкую тень на кожу. На груди по-прежнему лежал шарф — алый с чёрным, аккуратно уложенный. Её шарф. Она медленно протянула руку, будто боялась разбудить сон, и осторожно убрала шарф с его груди. Ткань ещё хранила его тепло, и это почему-то коснулось её глубже, чем она ожидала. Поднявшись, Морана прошла к прикроватной тумбе. Открыла ящик — внутри почти ничего не было, только одна её рукавица и несколько старых писем, которые Алай когда-то писал, будто она далеко, хотя они жили вместе. Она сложила шарф осторожно, почти бережно, как реликвию, и уложила внутрь. Закрыла ящик. На секунду задержалась. Затем снова взглянула на спящего Алая. Он дышал всё так же легко. Волосы чуть растрепались, тень от ресниц трепетала при каждом вдохе. И тогда, не сдержавшись, она прошептала: — Ты разрушил моё одиночество так просто… словно знал, как расплести лёд. Она подошла ближе, коснулась пальцами его щёки. — Глупый мальчик из Подземного царства… Я ведь тебя даже не звала. Алай чуть улыбнулся во сне, будто услышал. Морана прижалась губами к его виску, едва заметно, как снежинка, что касается земли. — Но если ты сон… пусть он длится вечно. Она лёгким движением поправила одеяло на его плечах, отступила и, уже уходя, бросила взгляд на звёзды за окном. И впервые за многие века в её глазах не было холода.