Поцелуй любви.

Замок погрузился в тишину, такую глубокую и плотную, будто сам воздух затаил дыхание в ожидании завтрашнего боя. Большинство залов опустело: ни шороха, ни эха шагов — словно стены сами хранили молчание перед бурей. Угасший свет факелов отбрасывал мягкие отблески на камень, и даже пламя в очагах будто горело тише, чем обычно. Ены и Рокель нигде не было видно. Они либо спали, либо уединились, чтобы побыть наедине, просто рядом. Мудрая Мокошь оставалась в своих покоях, погружённая в молитвы и древние заклинания защиты. Алай неспешно брёл по коридорам, ведя ладонью по холодной каменной кладке. Ему было скучно, но куда сильнее — неспокойно. В груди тянуло, будто сердце пыталось направить его куда-то, зная, что ему нужно быть не один. Мысли вновь и вновь возвращались к Моране — к её взгляду, в котором мерцала вечность, к её молчанию, которое он научился читать, как язык ветра среди ледяных равнин. Он нашёл её случайно, хотя сердце будто вело его прямо к ней. За высоким витражным окном старой библиотеки мерцал слабый свет — не факел и не магия, а просто луна, застыла в своём вечном пути, будто смотрела за теми, кто всё ещё не спит. Алая тишина не нарушалась даже скрипом пола, когда он вошёл. Между старинных книжных стеллажей, среди древних фолиантов и свитков, сидела она. Морана. Её пальцы неспешно перелистывали страницы — книги были расставлены вокруг на столе полукругом, как стража, хранящая её мысли. Но, несмотря на сосредоточенность взгляда, разум богини был далеко. Она пыталась читать. Искать что-то конкретное — вряд ли заклинание, скорее, ответы. Может, знаки, обрывки пророчеств, забытые детали... Всё, что помогло бы разобраться в завтрашнем дне. В планах Мокоши. В предопределении Видящего. В том, что ждёт их всех после рассвета. Но мысли упрямо блуждали в ином направлении. Они возвращались к Ене — её боли, страху, к той тяжести, что она упрятала под улыбку. К тревожному предчувствию, что всё пойдёт не так. А затем — к нему. К Алаю. Сначала она злилась на себя за эти мысли. За то, что вместо расчётов и предчувствий, её сознание уносится к нему. Но стоило только внутреннему взору нарисовать, как он нахмурено пробует солёные лепёшки, морщит нос, а потом с серьёзным видом заявляет, что еда должна «быть красивой и сладкой» — как уголки её губ непроизвольно поднимались вверх. Улыбка. Настоящая, живая. Предательски появлялась, не спрашивая позволения. Она уже не боролась с этим. Просто закрыла глаза на мгновение, прижимая ладонью висок. В этом вечере, наполненном безмолвием и страхом, она позволила себе короткое, тёплое воспоминание — его голос, его смех, его упрямство. Морана снова уткнулась взглядом в строчки книги, но мысли раз за разом возвращались не к прочитанному, а к одному упрямому, слишком яркому для этих сумерек юноше. Вот он, вспоминался ей, с неловким выражением на лице, когда впервые попробовал острый пирог от неё и уверял, что «у него чуть не отмерз язык». Или как пытался повторить её величественный взгляд сверху вниз и в итоге споткнулся о порог, делая слишком важный шаг. Губы дрогнули. Она не заметила, как появилась улыбка — тёплая, настоящая, светлая. Невозможно было не улыбнуться, когда память подкидывала эти сцены. — О ком думаешь, что так улыбаешься? — раздался вдруг знакомый голос слишком рядом. Морана вздрогнула, резко обернувшись. Алай стоял за её спиной, склонившись, хитро прищурив глаза. Она не слышала его шагов. Проклятый пол и его мягкие ковры! — Надеюсь, ты думаешь обо мне, — добавил он, играючи, с тоном самодовольного проказника. — А то было бы обидно: я тут стараюсь быть милым и смешным, а ты — о ком-то другом. — Ты... — Морана поспешно отвернулась обратно к книге, пытаясь скрыть, как вспыхнули её щёки. — Я читаю. — Читаешь с улыбкой на лице? — Алай обошёл стол и уселся прямо напротив неё. — Ты так влюблена в грамматику или это просто очень весёлая глава? Морана шумно перелистнула страницу, не поднимая взгляда. — Я занята, Алай. — Конечно, ты всегда занята. — Он сделал вид, что надувается. — Прямо как Ена, когда я попросил её научить меня заплетать волосы. Почему никто не хочет делиться с бедным подземным принцем своим бесценным временем? — Потому что ты задаёшь слишком много вопросов, — буркнула она, но уголки её рта снова дрогнули. — А как иначе узнать, почему у тебя всегда холодные руки? Или почему ты улыбаешься, когда я притворяюсь невоспитанным дикарём? — Ты не притворяешься, — всё же подняла она глаза. — Ты и есть невоспитанный дикарь. — Ах! — Алай приложил руку к груди, театрально поражённый. — Ранила. В самое сердце. И это за все мои добрые намерения? Морана, к своему ужасу, хмыкнула. Не смеялась, конечно... нет. Но почти. И это уже было опасно. — Пять минут, — сказала она строго. — Только пять. И ни одного глупого вопроса. — Пять минут — это почти вечность, если ты со мной, — лукаво прошептал он, делая вид, что сверяется с воображаемыми часами. — И я обещаю... ни одного. Только умные. Например: как ты смогла так долго избегать моей обворожительности? Она закрыла книгу и тяжело вздохнула, но теперь уже не могла скрыть улыбку. — Ты неисправим. — Именно поэтому ты меня и терпишь, — подмигнул он. — Я тебя терплю, потому что все остальные спят. А тебе, видимо, делать нечего. — Ошибаешься. Мне есть что делать. — Он наклонился чуть ближе, глаза заискрились. — Я пришёл искать тебя. Морана посмотрела в его лицо, такое яркое в тусклом свете библиотеки, и впервые за весь вечер. Он её действительно искал. — Прогуляемся? — Алай поднялся, облокотился ладонями на стол и наклонился чуть ближе, почти заглянув ей в душу. — Дай глазам отдохнуть, Морана. Ночь ещё не кончилась. Она недовольно закатила глаза, но он уже ухватил повод. — Пять минут, — добавил он с дежурной усмешкой. — Или три. Ну, один круг. По замку. Без философии, без шуточек. Просто ты, я, тишина, которую можно немного развеять. — Я не уверена, что ты способен на тишину, — вздохнула она, но взгляд уже смягчился. — А я не уверен, что ты способна на отдых, — парировал он. — Но, может, оба сегодня друг друга удивим? Морана какое-то мгновение смотрела на него. В его глазах не было привычного лукавства — только лёгкий свет, нежелание отпускать её обратно в одиночество. И, к своему удивлению, она вдруг почувствовала, что не хочет оставаться здесь одна среди книг и теней. — Ладно, — коротко бросила она, вставая. — Только немного. — О, это уже победа! — Алай расправил плечи, будто вышел героем из битвы. — Запишу себе в хроники чудес: «Королева холода согрела душу и согласилась на вечернюю прогулку».

***

Они шли по притихшему замку. Каменные стены отбрасывали длинные тени, факелы мягко потрескивали, отбрасывая свет на узоры гобеленов. За окнами расстилался сад, где под лунным светом поблёскивала иней на кустах и серебрились капли росы. — Пустота – такая странная для этого места, — тихо сказала Морана. — Всё готовится к битве. Все уехали, а те кто с ними занят своими делами. Кто-то спит, кто-то не может. Кто-то боится, — ответил он, глядя вперёд. — А кто-то думает. — Я слишком много думаю, — выдохнула она, — иногда до боли. Он не ответил, только чуть замедлил шаг. Впервые она заговорила не как королева, не как воительница. Просто — как Морана. — Думаю о Ене. О том, как одна ошибка... может стоить всего. — Она замолчала на миг, потом продолжила: — О Мокоши. О Видящем. И... — она чуть повернула голову, глядя в тень от аллей, — о тебе. Он не перебивал. Не шутил. Только слушал. — Я не привыкла к... этому. — Она чуть пожала плечами. — Чтобы кто-то шёл рядом. Не ждал власти, не искал выгоды, не пытался использовать. Просто был. Просто — был. Ты слишком много собой, Алай. Это... пугает. — Прости, — мягко сказал он, — я просто не умею быть кем-то другим. Они остановились у небольшой беседки, скрытой в зарослях заснеженных кустов. Луна пробивалась сквозь ветви, и её свет ложился на волосы Мораны, превращая их в водопад инея. — Но, — добавил он, — я умею молчать, когда нужно. И слушать, когда ты готова говорить. Морана посмотрела на него. В её взгляде была растерянность, благодарность, доверие. Не королева смотрела на него. Женщина. — Спасибо, что... не задаёшь лишних вопросов, — тихо произнесла она. — Ты сама начала, — улыбнулся он, но уже без насмешки. И они остались там — в полумраке, рядом. Не из-за случая, не из-за страха завтрашнего дня. А просто потому, что в этот вечер быть рядом стало естественным.

***

На верхний балкон вела узкая винтовая лестница, и каждый их шаг по камню отдавался лёгким эхом в тишине ночи. Морана шла впереди, Алай — чуть позади, позволяя ей выбирать темп. Луна заглядывала сквозь редкие бойницы, рисуя на стенах серебристые дорожки. Когда они вышли на просторную площадку, ветер сразу запутался в волосах, играя прядями, охваченный ароматами ночного сада и чем-то древним, пропитанным магией замка. Внизу раскинулся двор: почти пустой, мрачный, но почему-то сейчас не страшный. Мир затаил дыхание. — Вот здесь я обычно представляю себя важной персоной, — начал Алай, облокотившись на холодный каменный край балкона. — Такой, знаешь, стою, смотрю вниз... машу рукой фанатам... бросаю лепестки роз… Морана не смогла сдержать тихий смешок. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Иногда даже говорю речь. "Дорогие мои, с вами был принц хаоса, господин беспорядка и любимец судьбы. Аплодисменты!" — Он театрально поклонился, чуть не вывалившись за перила. — Осторожнее, шутник, — сдерживая улыбку, сказала она, инстинктивно схватив его за локоть. — Так вот ты какая — заботливая, — Алай смотрел на её руку, всё ещё лежащую на его руке. — Опасно, Морана. Я могу привыкнуть. Она поспешно отдёрнула ладонь, будто обожглась. — Ты можешь привыкнуть ко всему, — буркнула она, глядя вдаль. — Не ко всему, — вдруг посерьёзнел он. — Есть вещи, к которым нельзя просто "привыкнуть". Которые... остаются чем-то особенным. Даже если ты делаешь вид, что это — пустяк. Морана обернулась. В его взгляде исчезли насмешки. Осталось только тепло. Глубокое, трепетное. — Знаешь... — продолжил он, глядя на звёзды, — я ведь в этом замке чувствую себя, как сорванец в чужом дворце. Все ходят важные, с планами, с судьбами в руках... А я... А я просто рад, что оказался здесь. Сейчас. С тобой. Она не ответила. Только опустила глаза. Слова застряли в горле. — Я не прошу ничего. Ни обещаний, ни доверия. Но... — он чуть улыбнулся, — если вдруг ты однажды позволишь кому-то быть рядом — я просто... хочу, чтобы ты знала. Я здесь. Всегда. Морана снова посмотрела на него. Ветер тронул её волосы, щёки пылали от слов, которые он сказал. Признания не было. Но всё было ясно. — Ты странный, Алай, — прошептала она. — Слишком светлый для тьмы, в которой мы живём. — Ты тоже, Морана, — мягко ответил он. — Слишком живая для той, кто боится жить. И в этой тишине, над спящим замком, между ними повисло молчание. Но не пустое. Тёплое. Полное смысла. Морана молчала. Ветер ласково трепал полы её накидки, и звёзды отражались в её глазах, словно напоминая о чём-то далёком и важном. Алай смотрел на неё, на силуэт, окутанный лунным светом, и в груди что-то сжалось — нежно, но неотвратимо. — Морана… — тихо произнёс он. — Можно я скажу тебе кое-что? Без шуток. Без игры. Она кивнула. Едва заметно. — Я не знаю, когда именно это случилось. Не знаю, после какого взгляда, после какого твоего слова или вздоха... но я начал думать о тебе чаще, чем должен. Сначала это было просто тёплое чувство — тебе хорошо, и мне хорошо. Потом... стало больно, когда ты уставала. Или когда была далеко. Или когда смотрела сквозь меня, будто я — просто один из. Он сделал шаг ближе. Она не отступила. — Я не прошу ничего. Не требую. Но я не хочу больше молчать. Потому что вдруг завтра не будет… вдруг всё закончится до того, как я скажу… Он замолчал на секунду, и голос чуть дрогнул: — Я тебя люблю, Морана. Тишина больше не казалась уютной. Она звенела, пульсировала между ними. Морана посмотрела на него. Долго. Глубоко. И, не говоря ни слова, протянула руку — коснулась его щеки, как тогда, впервые. Осторожно, будто боясь разрушить что-то хрупкое. — Ты действительно очень странный, Алай, — прошептала она. — Но… я не хочу, чтобы завтра тебя не было. Это было не признание. Но для Алая — это было достаточно. Он коснулся её ладони, прижал её к своей щеке и закрыл глаза. Пусть ночь будет длинной. Она держала ладонь на его щеке, и Алай не отводил взгляда. Между ними не было больше слов — только тишина, наполненная чем-то тёплым, невесомым, почти нереальным. Лунный свет стекал по её волосам, искрился на ресницах. Она выглядела как нечто из сказки — сильная, ранимая, настоящая. Алай поднял руку и осторожно коснулся её пальцев. Он чувствовал, как она чуть дрожит, но не от холода. — Можно? — спросил он почти беззвучно. — Или я должен попросить ещё сто раз? Морана чуть улыбнулась, и это была та редкая, тёплая улыбка, которую он так любил. — Глупый, — прошептала она, — ты даже сейчас спрашиваешь… И в следующую секунду он медленно склонился к ней, давая ей возможность отстраниться. Но она не сделала этого. Напротив — сама потянулась навстречу. Их губы встретились. Нежно. Осторожно. Как будто оба боялись спугнуть этот хрупкий миг. Он чувствовал, как её пальцы сжались на его плечах, как дыхание смешалось с его, как что-то внутри него — гулкое, трепетное — наконец-то нашло покой. Этот поцелуй был не вспышкой страсти, а тихим признанием. Обещанием. Ответом. Поцелуй стал ответом на всё, что хранили их души. На каждое молчаливое “почему”, на страхи, которые прятались за словами и поступками. Он был тихим откровением, признанием без слов — мягким и глубоким, как сама ночь вокруг них. Морана чувствовала, как будто стены, что она возводила в себе веками, осыпались в пыль. Его губы были нежны, но в этой нежности жила уверенность, которую она всегда искала. Алай словно забрал у неё всё напряжение одним лишь прикосновением, и в груди её вдруг стало легко. Для него это был момент истины — он вложил в этот поцелуй всю ту заботу, все чувства, которые так долго не смел называть. Он боялся её оттолкнуть, боялся быть лишним, но в эту секунду знал: она принимает. Она здесь. С ним. Он чуть отстранился, его лоб едва коснулся её. В голосе прозвучала шутливая нотка, но глаза остались серьёзными: — Только скажи мне одну вещь… Я ведь украл твой первый поцелуй? Потому что если нет — я ужасно расстроюсь. Морана, едва заметно улыбаясь, отвела взгляд, но не смогла сдержать тёплого света, вспыхнувшего в её глазах. — Глупец, — прошептала она. А потом, помолчав и вновь встретившись с ним взглядом, тихо добавила: — Всё так и есть. Он не стал говорить больше ни слова. Просто снова склонился к ней и поцеловал — на этот раз нежно и коротко, словно запечатывая признание. И в этом лёгком касании губ снова была тишина, в которой чувствовалось гораздо больше, чем могли бы выразить любые слова. В этом поцелуе был покой. И обещание.