Les Ghawazi (Завоеватели)

Любовь вначале — ласкова всегда.

В воспоминаньях — ласкова всегда.

А любишь — боль! И с жадностью друг друга

Терзаем мы и мучаем — всегда.

(Здесь и далее стихи Омара Хайяма)

Анна заканчивает свой рисунок. Персидская хна прячет нагую кожу за древним узором гавази. Ворох газовой ткани, голубой шёлк и тяжёлая парча. Золотые монисты, браслеты и кольца на руках и ногах — всё дрожит и звенит, как её невидимые кандалы. Всё жаждет отдаться бесстыдной пляске, чтобы исполнить волю мучителя и нечестивца. О, как он пожалеет о том, что сотворил! Она заставит его испить собственную ненависть по глоткам, каплю за каплей, словно отравленное вино. Она будет танцевать Саломею, она станет искусительницей, в которую он её превратил. Она — прилежная ученица, она — талантливая актриса, и всегда понимала без слов, что от неё ждали. Она давно знает, что хочет он. Хозяин. Из коридора слышатся восточные напевы настоящего уда. Играет гобой, а тамбурины заходятся в гипнотическом ритме. Хна высохла. Костюм иудейской царевны готов, осталось только дождаться, когда из гостиной выйдет Полина, наряженная Иродиадой. Какое гнусное святотатство накануне поста, в доме, ещё не снявшем траур по старому хозяину! В той самой комнате, где стоял гроб Ивана Ивановича в белых розах и лилиях! Анна поправляет парик. Рыжие локоны, обвитые золочёной нитью, ниспадают до талии, точно клубок змей. Лёгкий сквозняк охлаждает разгорячённую кожу. Босые ступни утопают в мягком ковре. Раз. Два. Три. Поворот на мысках. Юбка кружится вокруг бёдер, раскрывается, как изрезанный цветок. Нити жемчуга струятся меж стройных ног, разрисованных хной, увитых браслетами и кольцами. Паркет ледяной на ощупь и знаком ей каждой скрипучей доской. Дом её благодетеля, покойного барона Корфа, где даже кошку не обидел бы старый хозяин. Анна идёт к лестнице в мерцающем свете свечей, словно ведьма на костёр, словно мятежная королева на плаху. Миша никогда не увидит её такой. Он никогда не поймёт, отчего её сердце колотится и сгорает в нетерпении, отчего она мысленно снова и снова повторят змеиные движения гаремного танца. Мужчины сражаются не так. Они по-иному выигрывают битвы. Миша не защитит свою возлюбленную от разъярённых фурий её скрытых страхов, от мстительных дьяволиц, изглодавших её душу. Миша здесь лишний, он не должен заглядывать в тёмную бездну пред греховным столом, заставленным яствами и вином, с извивающимися полуголыми танцовщицами, как на библейском пиру Ирода. Нет, нет… Она много хуже последней актрисы, хуже продажной блудницы, она — непокорная рабыня, мечтающая о последнем танце для своего хозяина. Она положит на серебряное блюдо вместо головы — его собственное истекающее кровью сердце, что умеет лишь ненавидеть и презирать. Вот это стоит её позора, её погибели. А Миша… Добрый, хороший, милый Миша! Он такой пылкий, такой искренний в своём обожании… Она упадёт перед ним на колени и всё объяснит, расскажет о своей жизни с самого начала, о подмостках, на которые она никогда не хотела всходить на потеху толпе… Ох, Миша, Бог храни вас от бездны, манящей переливами флейты и громом тамбуринов. Пора. Музыка внизу стихает. Раздаются редкие хлопки и приглушённый разговор. Анна узнаёт один из голосов, и внутри поселяется огонь. Жидкое пламя растекается по её жилам, сияет в её глазах. Она укрывает себя седьмым покрывалом и скользит вниз по лестнице. Она не смотрит ни на кого, но видит каждую черту лица своего соперника. Он притягательный в своей непомерной гордыне, он разрушительный в своей опасной красоте. Он удивлён? Вечер едва начался. Смотри же. Хозяин. Анна танцует. Заманивает. Она показывает изгибы тела в золоте и хне, лишь там, где хочет дразнить его грозный взгляд, сметённый её огнём. Она плавно поводит бедром — прекрасная и дерзкая, как сама Инан перед молодым халифом. Анна змеёй ползёт по ковру. Извивается. Она приближается, бросая, как подаяние, покрывало из своих рук, касается его плеч, опутывает шёлком — лазоревым, как её глаза. Она чувствует его частое дыхание под шерстью сюртука, она слышит стук сердца под атласом жилета. Анна падает вниз, прильнув к его ногам. Он резко замирает, когда Анна кладёт голову на его колени, ведёт рукой по напряжённому бедру, благословляя греховное и сокровенное. Хозяин. Она кружится в вихре шёлка и парчи, срывая прозрачные покрывала одно за другим, оставляя нагой опалённую кожу. Она видит, как старый князь Оболенский отводит глаза, но снова и снова смотрит на разгорающийся пожар, на жар-птицу, сбрасывающую свои огненные перья. Пусть знает, кто хозяин её. Пусть помнит, кто выпустил птицу. Разве она не актриса? Анна движется в нарастающем ритме тамбуринов, в круговороте духовых трубок, в нервном причитании струн. Она смотрит лишь на него — на своего хозяина, на жестокого мальчишку, взбешённого и униженного собственной шалостью. Барон Владимир Иванович Корф — единственный сын и наследник её благодетеля, а ныне — её хозяин, неравный соперник и безжалостная тень. Зеркало, куда нельзя смотреться. Он всегда знал, кто она. Видел насквозь. Разбил каждую безупречную маску. Ему было весело ломать её фарфоровых кукол, ставить кляксы в её нотную тетрадь, бросать лягушку в её детскую кроватку. А потом много лет не замечать, будто она ничто, пустое место. Но позабытая игра в ненависть возвращает силы. Анна вновь опускается на ковёр, ползёт, изгибая стан, и тело её, почти нагое, словно омывают горячие волны кульминации танца. Остались три покрывала. Князь Оболенский краснеет, но торопливо ищет своё пенсне, а Владимир похож на застывший камень, и лишь его глаза, серые, как высветленная сталь, блестят голодно и ярко. Хозяин. Где-то скрипит дверь. Анна выгибается назад кошачьей дугой. Снова её кожу холодит ворвавшийся сквозняк, воздух морозной ноябрьской ночи. Анна слышит стремительные шаги, и в её перевёрнутом мире появляется Миша. Он не сразу узнаёт танцовщицу на ковре, а когда узнаёт — отступает. — Анна?.. Это Вы?! Что вы здесь делаете? Она молчит, потому что под театральной маской оседает мрак и пустота. Бедная воспитанница, талантливая дебютантка, незнакомка на балу, возлюбленная, отдавшаяся первым поцелуям, романтическая муза начинающего поэта — она сама не знает, кто она. — Анна выполняет свои обязанности, — спокойно произносит Владимир каждое слово. А над её головой свистит невидимая плеть. — Обязанности крепостной актрисы. — Анна — крепостная? — Миша смотрит с болью, словно сквозь неё. — Она крепостная актриса? Анна сникает, волочит по ковру свой шёлк и парчу, как подбитое крыло раненой птицы. Её кожа остывает, дыхание сбивается, грудь закована льдом. Она тянет к нему руки: — Миша, Миша… Он не говорит ни слова. Шатаясь и не оглядываясь, он уходит. И Анна вскрикивает, готовая бежать за ним. Если Миша устремился бы в пропасть — она последовала бы за ним. — Я умоляю вас, Миша! — её певучий голос трескается, застревает в горле острым стеклом. — Я всё вам объясню! Она бьётся в чужой стальной хватке. — Куда?! — Владимир крепко держит её руку. Узоры хны расплавляются под цепкими пальцами. Альмея подожгла хозяина своим танцем — он горит. — Пожалуйста, пожалуйста… — она рвётся к передней, к двери, за которой исчез Миша. Добрый, хороший Миша. Так не должно быть, так не может быть. — Танцуй! — гаркает Владимир и тащит её на ковёр. — Что все притихли?! Спектакль не закончен! Танцуй! Анна оглушена. Она не слышит музыку, не слышит, как Сергей Степанович увещевает хозяина вечера. Старый князь повышает голос, отчего глаза Владимира темнеют и источают знакомый мрак. Пусть он убьёт её, но она догонит Мишу. Она упорно вырывается, бубенцы и монисты жалобно дребезжат. Князь Оболенский, старинный товарищ покойного барона Ивана Ивановича, тоже вздрагивает, словно стряхивая с себя оцепенение: — Оденьтесь, дитя. Не должно в таком виде… Отпустите её, Владимир! Не понятно, раздосадован Сергей Степанович или смущён, из деликатности он старается не смотреть на Анну в непристойных восточных шелках. Он снова обращается к Владимиру: — Зачем же Анну выдавали за дворянку? — Такова была воля отца, — цедит Владимир с какой-то бессильной злостью и тоской. — Мой отец хотел сделать из неё настоящий бриллиант. Совершенство. О, она не хотела, она никогда ничего не хотела! Она пытается шагнуть к старому князю, но Владимир с силой возвращает её назад. Стекло разбивается от падения с высоты, он всегда знал, что она стекляшка. — Простите меня, Сергей Степанович, я вовсе не хотела… — Дитя моё, вы ни в чём не виноваты, — говорит князь Оболенский. — Ступайте, вам нужно одеться. Сергей Степанович возлагает свои руки, как священную длань, на запутанный узел шёлка, золота и змеиных волос рыжего парика, и Владимир наконец отпускает Анну от себя. Она тотчас сбегает, спешит до передней, выскакивает на колючий снег парадного крыльца, подхватив с сундука чей-то тулуп. Она видит Мишу, он ждёт на ступенях своего коня, и сердце заходится криком. — Миша! Прошу вас, нам надо поговорить! — Зачем? — он смертельно бледен, точно ранен навылет, в грудь. — Я всё видел и слышал. Вы — рабыня Владимира Корфа. — Я — Анна, я всё та же Анна! Я боялась рассказать правду только из-за своих чувств к вам! Миша… Он качает головой и смотрит на неё по-новому, оценивающе и немного устало: — Это жестоко. Зачем вы заставили себя полюбить? Вы посмеялись надо мной? Что ещё в вас было обманом? Всё. И ничего. О, Боже, она не знает! Ей казалось, что любовь утешала, вела, заставляла поверить в романтическую сказку. От холода Анна не чует босых ног на снегу. Она смотрит, как Миша уходит. — Подождите, выслушайте меня! Я ваша Анна! Разве эти тряпки и танец сделали меня другой? Он останавливается и ждёт, когда конюх подведёт коня. Чуть поморщившись, Миша вскакивает в седло и натягивает повод. Князь Репнин смотрит теперь сверху вниз, и его взгляд становится жёстким и чужим: — Признайтесь, Анна, вы ведь были в сговоре с ним? — Нет! Никогда! — Прекрасный спектакль, вы талантливая актриса! — всадник пришпоривает коня. — Просто браво! Мой дядя обязан выкупить вас в Императорский театр за любые деньги. Анна делает шаг и разбивается, падает на льду, точно её сбили с ног. Да, пусть Сергей Степанович выкупит её! Она красивая безделушка, занятная вещица, выброшенная мальчишками на снег. Разве крепостная актриса достойна иной участи? Темно вокруг, а внутри ещё темней. Анна чувствует немного крови под своими разбитыми губами. Она до костей замёрзла. — Миша! Пожалуйста, посмотрите меня! — Хватит, сударыня, оставьте. Вы довольно сегодня играли. Князь Репнин пускает своего коня в галоп. И перед глазами всё плывёт из-за растаявшего снега. Она никогда не заплачет у всех на виду, никогда не выйдет из предписанной роли. Полина, укрывшись лисьей шубкой, стоит на крыльце, радуясь краху заклятой соперницы, но скоро и та уходит. Анна усмехается вслед. В свободном падении не видно ледяного дна, выстланного осколками нелепых надежд стекляшки. Это ещё не конец. В притихшем доме часы бьют четверть после полуночи. Нигде ни души, но в той проклятой комнате, на пиру Ирода, ещё горят свечи. Анна слышит, как трещит камин, как в хрустале плещется коньяк. Нет, должно быть, в графине водка. В гостиной разило водкой, как в придорожном трактире, когда она склонялась, скользя шёлком покрывал, а мужское тело застыло в судороге желания. Анна усмехается и стаскивает с головы мокрый парик. Она торопится на губительный свет, как обречённая бабочка. Анна грубо распахивает приоткрытую дверь, и всё тело обдаёт ласковым теплом, запахом увядших цветов и оплавившегося воска. Зубы клацают от холода, дыхание сбито, голос охрип, но Владимир не сразу замечает вошедшую. Тем лучше. Хозяин. Он поднимает на неё опасный взгляд, пьяный и хмурый. Он всё ещё не ведает, что натворил, какой кукле разбил фарфоровое лицо. — Что тебе здесь надо? Я тебя не звал. — Я пришла закончить танец, барин. — На сегодня достаточно представлений, ты можешь идти. Анна со злостью пинает стул и сбрасывает с себя тяжёлый тулуп. Она обходит стол, вторгаясь в круг мягкого свечения старинных жирандолей. Владимир не смотрит на неё, он наливает себе водки. Анна швыряет на скатерть рыжий парик, украшенный золотым ободком и жемчужными нитями. Но это — клубок змей, медная голова Горгоны. — Я сказал, можешь идти. Я тобой доволен, — он хочет опрокинуть в себя рюмку водки, полную до краёв, но Анна быстрей. Она задыхается от первого же глотка и садится перед ним на стол, как какая-нибудь цыганка или кабацкая девка. Шёлк скользит между её ног, открывая дрожащие колени. Страх, словно воздушные струи кузнечных мехов, раскаляет огонь её ненависти добела. Она ненавидит до дрожи в коленях. Анна снова выхватывает наполненную рюмку и пьёт горькую до дна. В опьянённой голове становится легко и пусто. — Благодарствуйте, барин. Но мой танец ещё не закончен. Владимир пытается молча встать, но она осаживает его со всей неожиданной силой. Анна текуче устремляется вниз, сочиняет ритм, покачивая бёдрами, звенит монистами и бубенцами. Он не смотрит, когда она начинает выписывать восьмёрки и круги. Она танцует, едва касаясь его спины и плеч, но высекая невидимые искры на собственной обнажённой коже. Как воровка, она забирается под его сюртук, шарит там, словно хочет стащить его колотящееся сердце. — Вы же этого хотели, барин? — она наклоняется, чтобы прошептать в самое ухо. А потом прижимается всем телом: плечами, грудью, лицом. Владимир измучен медленной пыткой. Он горячий. Он задыхается от близости, от тонкого перезвона золотых монист, от её пальцев, которые рвут шейный платок, цепляются за его плечи. — Теперь я вся ваша. Владимир со свистом втягивает в себя воздух. Он глухо стонет. Грохочет упавший стул. Анна не может поверить. Она снова альмея в причудливых узорах хны, сладкоголосая невольница-кайна в царских шатрах Аббасидов, а перед ней, на коленях, её властный и гордый мучитель. О, её грудь горит в предвкушении. Она накажет его. Он покаянно целует полоску белоснежной кожи над парчой расшитого кушака. Он нежно гладит её ледяные руки, словно хочет согреть их своим теплом. Он шепчет ей что-то успокаивающее, как будто она норовистая молодая кобылка, а он её опытный наездник. — Хозяин. Кажется, впервые она произносит вслух это слово, очевидное им обоим. Он останавливается, словно от удара плетью. Он смотрит потерянно, снизу вверх. Он ищет в её глазах что-то важное и не может найти. — Хозяин. Она отнимает согретые руки от его застывших губ, играет торжествующей улыбкой. Он бледнеет, и в глазах вместо стали клинка появляется боль. Чёрное небо за окном плачет серым дождём вместо снега. Грубый, насмешливый, испорченный мальчишка! Букет из ромашек за спиной в его руке. Рыжий мурлычущий котёнок, согретый на конюшне. Коробка шоколадных конфет в классной комнате, когда она сломала разящую линейку мисс Энид. В церкви, на отпевании, рядом с гробом его отца, Владимир мимолётно сжал её ладонь в перчатке. Анна всегда готова к его презрению, к его гневу, но меньше всего ждёт сладкую горечь и жгучую боль. Он целует её руки, до кончиков пальцев, один за другим. Он следует вниз по узорам из жемчужных нитей. Он врачует губам, согревает её ноги и стопы, разбитые в кровь льдом и снегом. Горячее, нетерпеливое пламя остаётся на его пути, напитанное хладнокровным молчанием и просящими взглядами. Слишком много и слишком мало сказано, а они такие непреклонные гордецы. Он целует её, и порезы болят от тепла. Что-то медленно растёт внутри, свивает влажное гнездо внизу её живота, пульсирует и робко затихает. Она тает. Она не может думать о своей мести или о Мише, но думает об уязвимой коже в сердцевине раскрывающегося шёлка. Сейчас она существует на его руках и губах. Она познаёт его жажду. Златовласая альмея, синеглазая авалим, смелая гавази с разбуженным лоном, впервые истекающим женскими соками, впервые познающая острую мужскую ласку. Она дрожит от того, что он делает с ней своими мягкими губами и твёрдой рукой. Она не в силах не идти за ним, подталкиваемая к спасительному обрыву. О, бесстыжая, она почти сидит на его руках, прижавшись лоном к его рту и закинув ноги на его плечи. Она хватает его за тёмные волосы, чтобы не упасть. Что он делает с ней, стоя на коленях, точно в насмешку? Хозяин преклонился перед собственной рабыней? Жар неумолимо нарастает, сливается с каждой её частицей, с каждой крошечной нитью её нервов и жил. Жар переливается за край, и она громко стонет, приземляясь бёдрами на его лицо, язык и чуткие пальцы. Пир язычников, наконец, завершен. Каким долгим был её танец! Анна теряет опору и опускается на ковёр. Монисты звенят, шёлк скользит, жар остывает. Внутри неё колышется целое море сладчайшей неги. Почти все свечи погасли. В камине — серая зола руин, обрушенного пепла. Анна расколота и вновь цела. Что сказать теперь? Она давно знала, что обречена упасть с ним так низко, что даже такой грешник будет молчать и прятать глаза. Его руки слегка трясутся, а шея напряжена, он сдирает с себя шейный платок и ослабляет ворот рубашки, словно боится задохнуться. Они молчат бесконечно долго. — Анна… Прошу, посмотрите на меня. — Если здесь и сейчас вы намерены объясняться со мной, я наложу на себя руки. Он со вздохом поднимает её, заворачивает в свой сюртук и несёт наверх свою ношу, всё ещё дрожащую от похоти и растерзанную его ласками. Он хочет укрыть её от любопытных глаз глухой ночи. Какая исключительная галантность! Какая забота! И Анна оглушительно хохочет. Её смех неостановим, как камнепад, как горная лавина. Она смеётся до слёз, до срыва, до нервного припадка. Ей очень нравится, что это пугает Владимира. Он боится её исступления больше, чем боялся Саломеи, падчерицы Ирода Антипы, супруги Аристобула, царицы Халкиды, что кружилась в бесовском танце за голову Иоанна Предтечи. Теперь она притихла в своей девичьей комнате, на девственно-чистой постели, под тёплым пледом — и Владимир снова у её ног. Так странно. Анна хочет стереть его необъяснимый взгляд, устремлённый на неё и наполненный почти осязаемой скорбью. Владимир Корф — тоже лицедей, но у Анны не было времени изучить все его личины. Она тянется к нему, сминая надоедливые покрывала, постылую холодную постель. Она обнажается, стаскивает с груди парчу и шёлковые лоскуты, разрывает тесьму, дёргает душащие жемчужные нити. Она бессовестно красуется перед ним почти голая. Пусть, как прежде, смотрит на неё с вожделением, с одержимостью, с болью, с запретным огнём. Её злит барское раскаяние из-за поломанной игрушки. Она заманивает его на свою постель, седлает, как коня. Она дразнит, бесстыдно ласкает руками, хочет вывести из себя и легко побеждает, когда Владимир опрокидывает её на спину, чтобы жадно соединить их губы. Они сталкиваются зубами и языками. Его поцелуи совсем не похожи на влажные и трепетные поцелуи доброго Миши. Она задыхается, пока Владимир пожирает её рот. Она так нужна ему, так необходима. Он сжимает теперь её руки, заводя их над головой, словно желает усмирить её, непокорную, или распять, или утешить. Ей нравится. Их новая игра куда честней. Её тело снова пропитывается истомой и ластится к нему, как приручённый зверёк, как голодная кошка. Она пробует зубами оставлять на нём следы и замирает, когда он начинает что-то шептать и нежно баюкать. Она впивается в его спину ногтями, раскрашенными хной. Владимир вдруг наполняет её тело приятной давящей болью, которую страшно впустить в себя и потерять в сумраке беззвёздной ночи. Теперь он в ней. Она стала волной в океане или дюной песка, что движет по пустыне сухой ветер. Она, как Вселенная, всем полна и точно следует за мужчиной, слизывает соль его пота. Он плавно расширяет её до самого конца, но внутри лишь теплота, стук сердец и липкая гладкость кожи. — Аня… — он умоляет её, ведь развязка близка, но ей нечего больше дать, сказать или сделать. Там, где он движется, где они жарко и мокро соединены в одну плоть, её плавит огонь, и она тихо стонет. Он склоняется к ней, осыпая поцелуями её лицо, и тоже стонет, беззащитный и глупый мальчишка. — Аня… Она им полна. Он излился в неё. Свет или тьма, один или два, боящиеся и оттого ненавидящие друг друга в древней сумеречной стране каждого дня или каждой ночи. Он шепчет ей признания, клянётся и обещает, засыпая у её плеча. Но она не смыкает глаз той ночью. Случилось то, что она предвидела и ждала. Она собирает вещи на цыпочках, бодрая без сна. Она не оглядывается — нельзя. Пока дом спит, она крадёт чужие деньги из тайника управляющего. Заполучить врагом Карла Модестовича Шуллера — теперь кажется ей изящной проказой, а ведь когда-то она боялась этого хитрого немца как огня. Она находит себе еду на уютной кухне Варвары — большой, доброй и мудрой Вари, всегда пахнувшей сдобой и топлёным молоком, её наперсницы и утешительницы с самого детства. — Прости меня, Варенька… Печь остыла, рассвет — недалеко. После этой страшной ночи Никита тоже вырвется на волю. Он забудет свою мечту — баронскую воспитанницу в розовом платье. А Миша проживёт иллюзии и несовершенную боль первой страсти, он станет намного сильней. Анна врёт себе, что напишет обоим потом, когда привыкнет к вечным сумеркам собственного сердца. Она придумала вырвать чужое — наказать за гордыню и злобу, но оставляет здесь только своё — окровавленное, разбитое и больше никому не нужное. Прощай, маленькая иудейская царевна, плачущая по отсечённой голове. Прощай, кроткая девочка с обручем и лентами. Прощай прилежная ученица с грифельной доской. Прощай, заботливая воспитанница, сиделка с флаконами микстур и аптечной ступкой. Прощай, глупая Аня, ничья возлюбленная, ничья сестра, ничья подруга, Бог теперь не с тобой. Ты грешница. Ты проиграла. Ты больна. Анна дрожит, как лихорадке. Она переодевается в простое дорожное платье, в бабий тулуп и набивной платок, берёт свой старый паспорт выписанный ещё покойным Иваном Ивановичем для поступления в Императорский театр. Она торопится на почтовую станцию и уезжает в столицу на первых перекладных, ещё до того, как поднимется солнце.