Les Marqués (Заклеймённые)

В том не любовь, кто буйством не томим,

В том хворостинок отсырелых дым.

Любовь — костер, пылающий, бессонный…

Влюбленный ранен. Он — неисцелим!

У скалистых берегов Куры, под Метехским мостом кочуют два утлых плота, связанных из сухого камыша. Мальчишки-грузины кричат на переправе, ловят шестами добро какого-то персидского купца, по недосмотру сброшенное в реку. Наверху их подбадривает толпа. Персиянин в богатой чалме с громкой руганью спешит к лодочникам, но маленькие негодники собрали почти весь свой улов и теперь отчаянно удирают на плотах. В живописной долине дома словно стоят на плечах друг у друга, не чинясь и без разбору — и дворцы гордых грузинских цариц, и купеческие хоромы, и армянские мастерские, и знаменитые бани, и чадящие дымом кузни. По фасаду каждого жилища вынесены непременные террасы, балконы и балкончики, увитыми виноградными лозами или плющом для спасительной тени. Закат медленно догорает, солнце плавится над городом, ныне всполошённым новым наместником его Величества. Над Кавказским хребтом клубятся зловещие грозовые тучи, и графу Воронцову боле не сопутствует удача. В каждом камне Тифлиса чудятся отзвуки недавней Даргинской катастрофы. Госпиталя и солдатские лазареты заполнены стонами раненых, угрюмые казаки разводят под уздцы лошадей, измученных в колоннах отступающих. Казармы опустели, некого ставить в строй. Многие батальоны уменьшились в четверть от былого состава. Это похоже на закат едва начавшейся кавказской карьеры генерала-губернатора. Но никто не знает истинную волю императора, который, по слухам, собственноручно командовал последней экспедицией, вмешиваясь в дела нового наместника. По офицерским собраниям проносится первый недовольный ропот из-за бесславных потерь и задержек. Как летний ветерок, шёпот гуляет меж казённых стен и согревает нужные уши. Кавказ залит кровью не впервые, но впервые здешнее жесткое ристалище увидели в великосветских гостиных и ужаснулись, как ужасаются внезапно открывшейся язве. Только горцы-мюриды торжествуют: говорят, они порядочно награбили оружия, вьюков и лошадей, и Шамиль готов воевать с русскими ещё лет двадцать. Миша поправляет перчатку с обрезанными пальцами для удобства походных донесений. Он закончил тяжёлый день инспекций, предписаний и рескриптов, попутно умирая от августовской жары и разлуки с милой своею жёнушкой: княгиня Репнина должна была разрешиться от бремени не позже Успения. Она ждёт теперь мужа на новенькой даче, в недавно купленном и перестроенном имении, что в тридцати верстах от северной столицы. Молодая княгиня, выросшая в глухом Двугорском уезде Петербургской губернии, так и не привыкла к суете и блеску императорского двора. Она любит свободу деревенской жизни и, по признанию собственной золовки, сестрицы Натали, умеет вить из Мишеля верёвки самой разной толщины. Бесспорно, теперь Наташа очень счастлива за брата, хотя его женитьба досталась Репниным ценою большого скандала. Впрочем, урождённая княжна Репнина нынче тоже пребывает в счастливом браке, предаваясь в Санкт-Петербурге изысканной салонной игре, как любая влиятельная статс-дама. Если дела задержат в Тифлисе, пожалуй, Миша никуда не поспеет, и сестра будет снова выговаривать, что служба в Собственной Его Императорского Высочества канцелярии не может быть важнее молодой жены на сносях. Он вздыхает, привычно нащупав медальон с её золотистым локоном. Во всех своих инспекционных приключениях и государственных попечениях он тоскует по своей хорошенькой жёнушке. Но что поделать? Такова цена службы у цесаревича, государя наследника, у Его Императорского Высочества, а под аксельбантами флигель-адъютанта Репнина хранится ничем не истребимый островок уютного тепла, помещённый туда его милой жёнушкой, верной спутницей и наилучшей половиной. Миша рассеянно улыбается, вдыхая аппетитные запахи харчевен за садами, спускающимися к реке. Он не прочь отведать острой баранины с овощами, обмакнуть в горячий жир ароматную лепёшку и запить всё это кахетинским вином. В животе урчит: он ничего не ел с раннего утра. Во дворце наместника так и не предложили ужин, было не до светских любезностей — граф Воронцов всё ещё страдал от малярийной лихорадки, а мрачные кавказские офицеры видели в Репнине чужака — лощёного паркетного бюрократа в белых перчатках, прибывшего покопаться в их промахах. Именно так всегда думают о штабных инспекциях, но «канцелярским саблям» не привыкать. Миша щурится от косых солнечных лучей. Он снова оборачивается лицом к Тифлису, укутанному розоватой дымкой вечернего зноя и застывшему в ожидании прохладных сумерек. Солнце почти село за гористые западные холмы, и город со средневековыми руинами, с волшебными домами, висячими на скалах, тенистыми платанами и щедрыми виноградниками, прекрасен в своём золотом часе. — Капитан Репнин? Обернувшись, он видит офицера в выцветшем пехотном мундире и белой фуражке с разводами пота. Это один из адъютантов генерала Лидерса — единственный, кто пару часов назад у наместника не испепелял Репнина ненавистным взглядом, точнее — у походной кровати наместника, на которой граф Воронцов, в рубахе, насквозь мокрой от лихорадки, выслушивал важные донесения. — С кем имею честь? — Ротмистр Бальмен, мы виделись с вами недавно. — А, граф де Бальмен, я очень рад, — Миша улыбается отчего-то с облегчением. — Яков Петрович, если вам угодно. Любуетесь Тифлисом за закате? Репнин пожимает протянутую руку: — Михаил Александрович, если изволите. Рад, наконец, обойтись без церемониалов. Бальмен, ухмыляясь, затягивается длинным чубуком, как ветеран отгремевших турецких войн. На самом деле, он довольно молод, тёмные кудри округляют лицо с живыми и внимательными глазами, только вот, на нём всё тот же отпечаток смерти, как у всех вернувшихся из ичкерийских лесов. Яков Петрович на Кавказских линиях слыл гусаром и романтиком, писал повести и стихи на четырёх языках, недурственно рисовал. Он был знаменит и любим у себя на родине, на Полтавщине, и во всех столицах обласкан читающей публикой. На Кавказской войне, по известной традиции, он залечивал любовные раны. Должно быть, по той же традиции, безуспешно. — Меня прислали накормить вас в грузинском духане. Здесь рядом, у Кашуэтского спуска. Не обессудьте, Михаил Александрович, нашего старого кастеляна давеча разрубили надвое, а новый — ещё неотёсанный дуболом, чтобы принимать гостя столь высокого ранга и положения, — Бальмен приглашает жестом следовать за собой. — Что же вы без денщика в дороге? — Привык как-то, — улыбается Миша, глядя, как вокруг зажигаются уличные огни, и Тифлис оживает особенной ночной жизнь. Денщик Миши, молодой парень из деревушки, полученной в приданое за его княгинюшку, погиб год назад, тоже летом. Розовощёкого Колю Николаева застрелили у форта Перовского, а тело унесли воды Сырдарьи. Репнина хивинские пули тогда не достали. — Признаться, Яков Петрович, я собирался вернуться в гостиницу. Вам, верно, поручено со мной напиться? Ну что же, идёмте, я совсем не против. Бальмен останавливается посреди улицы. Мимо спешит носильщик с огромным вьюком. Старуха на углу продаёт чурчхелу и сушёную хурму на ниточках. Взгляд ротмистра становится чуть более жёстким, но Миша безмятежно продолжает: — Видите ли, есть у меня к вам одно дело сугубо личного характера. — Любопытно послушать. Бальмен ускоряет шаг и поворачивает на крутой спуск. Миша следует за ним, с непривычки гремя палашом по каменным ступеням. Они замолкают, пропуская арбы с грохочущими колёсами, гружённые спелым виноградом, прекрасными гранатами, и последние — разбитые и полупустые — со смятыми, истекающими соком персиками. — Я… Точнее будет, я и моя супруга, разыскиваем одного человека. Он отмечен в Даргинском походе, но в списках погибших не числится, нет его в госпиталях и лазаретах, — Миша подбирает слова с известной осторожностью. — Он был в авангарде разведки… — Не томите, Репнин. Я вижу внизу духан Баграта, нам пора заказывать вино и хашламу. Летние сумерки быстро обращаются в звёздную ночь, полную стрёкота цикад, собачьего лая, торопливых шагов и бренчания шашек казачьих патрулей. Тифлис медленно остывает от дневной жары. Спешат закрытые портшезы и редкие экипажи, нищие тянут грязные руки к прохожим, кричат зазывалы, и суетится разноплемённый торговый люд, в коих Миша подозревает лазутчиков и перебежчиков. Роскошный вицмундир свитского адъютанта подобен золотому империалу на куче базарного барахла и так же привлекает внимание. Все глядят с любопытством, но близко никто не суётся. Миша уверен, что причина тому — Бальмен, которого узнают и не трогают даже брехливые своры уличных дворняг. В заведении Баграта, знаменитом у всех офицеров Кавказского корпуса, жизнь кипит и после захода солнца. Тускло светят фонари, развешанные на старой чинаре. Слышен звон посуды и непрекращающийся гул хмельных голосов. Вывески нет. Сбоку от окованной двери намалёвано по-русски и по-грузински: «вино» и «мясо». Толстые стены духана выложены из тифлисского туфа. На плоской крыше сохнут бесчисленные глиняные сосуды для вина. Некоторые квеври такие огромные, что в них легко поместится подросток. Ставни распахнуты настежь, под потолком коптит лампа, а на каждом столе можно найти дешёвую сальную свечу в плошке. Посетителей много, но Бальман сразу уводит Мишу вглубь зала, где виднеется большой очаг, а на почётном месте — английское кремниевое ружьё с дарственной надписью, серебряный кинжал и великолепный рог для вина. На дубовом столе, испещрённым зарубинами и памятными автографами, появляется глиняный кувшин с чашами. Хозяин после короткого приветствия отходит в какой-то угол, к полкам и высокой скамье из старых бочек. Со своего насеста Баграт глядит настоящим орлом. Потом Миша узнает, что грузинский корчмарь служил в Кахетинской милиции ещё при Шереметьеве и до сих пор признаётся отличный стрелком. С ним иногда заговаривают офицеры и грузины-мохевцы в черкесках с русскими погонами. — Ну-с, Михаил Александрович, что за загадочную личность вы разыскиваете в Тифлисе по своему семейному делу? Бальмен осушает чашу вина. Миша следует его примеру, хмель лупит по закружившейся голове, как по пыльному мешку с грецкими орехами. Он мгновенно пьянеет. Когда приносят баранину с чесноком и хлеб с сыром, порядком уставший и оголодавший Миша резво принимается за дело, игнорируя ехидную ухмылку своего сотрапезника. Вероятно, Бальмен поначалу счёл Репнина порядочным чистоплюем, который ест жареное мясо, исключительно оттопырив мизинцы. Теперь они оба ужинают с большим аппетитом и наслаждением. — Яков Петрович, буду говорить со всей откровенностью и надеюсь на ваше понимание, — Мишель ждёт, когда уйдёт служанка, обменявшая пустой кувшин на полный. Адъютантская голова Репнина престранно прояснилась. — Я и моя супруга разыскиваем в Тифлисе одного нашего знакомца, моего старинного товарища ещё со времён пажеского корпуса. Письма наши который год остаются без ответа. Но в списках погибших моего друга нет. Недавно, я случайно заметил его имя в наградных канцелярских листах и поспешил воспользоваться сей удачей. Возможно, вы слыхали? По моим данным, он теперь корнет. Владимир Иванович Корф? Бальмен набивает свой чубук и смотрит с нескрываемым удивлением: — Ах, Корф? Так он уже поручик, но держу пари, к зиме опять разжалуют за очередную драку с интендантом в армянском квартале. — Он жив?.. — Был жив третьего дня, но не трезв, как с ним случается. Так что у вас к нему за дело?.. И у вашей почтенной супруги, разумеется? — Вот как, — повторяет Репнин и вливает ещё вина в пересохшее горло. — Вот как… Где я могу его найти? Бальмен смеётся совсем не добродушно, но Миша не обращает внимания, у него в запасе всего несколько недель до отъезда. Его ждут инспекционные дела в Ставрополе и все дороги степной России. Он надеялся вернуться к разрешению жены, два года назад они потеряли первенца в родах, едва успев покрестить, и Миша очень хотел успеть к рождению сына или дочери. Со всеми интригами, кровью и грязью, нежданно проступившими на южном крае гигантской сухопутной империи, кажется, он застрял и наделал много неразберихи в своих делах, обычно до занудства безукоризненных и превосходных. Отчего холодок пробежал по спине? Разумеется, виной тому не тень Владимира Корфа. Нет. Решительно, нет. — Любезный мой Михаил Александрович, — Бальмен продолжает посмеиваться, по-простому обновляя чаши вином. — Ну и напустили вы тумана. Корфа в Тифлисе каждая собака знает. Любого армянина спросите, он покажет вам его халупу в Авлабари. Он квартирует там у одной вдовы. — Владимир живёт с армянкой? — потрясённо переспрашивает Репнин, но Бальмен только хихикает. Должно быть, граф-литератор захмелел. Он орудует двузубой вилкой и оловянным ножом над искусно зажаренным мясом. Ароматы свежей кинзы и барбариса заставляют Мишу тоже вернуться к потребностям собственного желудка. Потом приносят треснувшие гранаты, горячие лепёшки с острой аджикой, от которой слезятся глаза. — Армяне в Авлабари зовут Корфа четырёхпалым мгером. Он числится у нижегородцев, но всякий раз сбегает в горы со своими казаками-пластунами. Ему нет равных в охоте на тропах Шамиля. Он доходил до абхазского побережья, был в плену, возвращался. Сам рубится и стреляет как дьявол, даже пеший. Знаете, Михаил Александрович, я здесь сижу с вами во многом благодаря драгунам-нижегородцам и Корфу. Мы попали в засаду у Сухар-аула. Печально известная теперь битва при Сухарнице. Большой обоз окружили в лесу, враг был везде. Казалось, что по нам палит каждое дерево. Горцы развесили на ветках тела наших убитых. Прикатили отрезанные солдатские головы. В колонне началась паника и свалка, пока авангард брал штурмом укрепление впереди. Погонщики, маркитанты, милиционеры — всё смешалось с нашим войском. Все обозники полезли на огневую линию. Горцы разъединили и без того нестройные ряды. Сопротивление было почти разбито. Но из Дарго к нам вышел подкреплением потрёпанный воронцовский корпус, там был Корф с драгунами, казаки, кабардинцы, куринцы… За семь лет в этих горах, я не видел такого дикого и кровавого боя. А Корф ваш не геройствовал, не лез на завалы в самоубийственной отваге. Он был выверенной и быстрой смертью. Каждая пуля попадала в цель. Я понял, почему горцы прозвали его заклеймённым дэвом, безумным джином, а армяне — злым вишапом и наградили прочими суеверными словами… Он странный человек, Михаил Александрович. Ищет смерть, а смерть им брезгует. — Heu quam est timendus qui mori tutus putat, — бормочет пьяный Миша. — Ба! Вы, как и я, поэт, Михаил Александрович, да ещё и ценитель Сенеки! Ну так выпьем за вечное искусство! Vita brevis ars longa! Мариам, красавица моя! Неси ещё кувшин вина! — Ик-к-какого чёрта… К-Корф четырёхпалый? — икнув, спрашивает Миша через какое-то время. Вино споро льётся в него, словно вода в песок. — Тоже престранная история, мой друг. Года три назад в одной из дагестанских крепостей Корфу отстрелил палец мальчишка-кайтаг. Аул сожгли и оставили кайтагские сородичи мальчишки, а брошенный дикарь палил в одиночку из каменной башни. Бог весть как! Решились всё к праматери подорвать, тогда Корф вывел мальчишку и остался без мизинца на левой руке. Пока Корф рыскал по крепостям, злобный волчонок к нему привязался. Он поселил своего приёмыша на квартире у армянки. Прошлой осенью этот Царка заболел. Корф заплатил хирургу двести рублей серебром, приводил к нему муллу. Говорят, надежды в таких случаях нет, но мальчишка чудом выжил. Мальцу лет девять, не больше. На чужих бросается как шакал. Миша пытается встать, но его чуть-чуть шатает. — Вы куда, князь? — К-к К-корфу, к-к армянам, в Авл… в Авлабари. Бальмен смеётся и делает быстрый знак рукой. Снимают со стены пиршественный рог, наполняют его вином и под буйный гогот собравшихся Баграт подносит почётный кубок Мише. — Пей до дна, князь, за храбрость павших. Пей за силу живых. Пей за память предков и за будущее наших детей. Пей до дна, не пророни ни капли. Иначе не друг ты нам всем, — произносит Баграт с густым акцентом. Его орлиные глаза горят, как чёрные угли. Миша замечает, что у хозяина духана вместо правой ноги — искусно подогнанная деревяшка. Все кричат: казацкие есаулы в папахах, офицеры в потрёпанных и закопчённых мундирах, горцы-мохевцы. А Бальмен с интересом смотрит на Репнина, словно гадает, пройдёт ли тот испытание. Баграт стучит концом рога по столу, расплёскивая вино. Толпа подхватывает этот стук, как ритм лезгинки, как лихую пляску с саблей наголо. Миша выхватывает из рук старого грузина рог-канци, полный вина, и жадно пьёт, как будто от этого зависит его жизнь. Баграт довольно хохочет и хлопает по плечу, словно подтверждая, что адъютант цесаревича принят в весёлое братство духана. Ему свистят и хлопают. Винный туман опускается на голову Репнина. Мерцают свечи, заманивают монотонные напевы. Колдовской звук монист и бубенцов. Миша снова уезжает по ноябрьскому лесу от поместья Корфов и видит на дороге одинокую незнакомую девушку, замотанную в белый пуховый платок. Идёт мокрый снег, а потом — серый дождь. Темно. Он улыбается в тумане, ведь точно знает, что скоро полюбит эту удивительную девушку всем сердцем. Миша заваливается на глиняный пол, устланный песком и табаком. Он отшвыривает от себя пустой рог-канци. Последнее, что флигель-адъютант запомнит в духане — как ротмистр Бальмен склоняет к нему свою слегка встревоженную физиономию: — Повезли-ка сего господина-инспектора к Корфу, братцы… Настоящее уплывает и шатается, как в морской качке. Мир кружится ярморочной каруселью. Везде появляется снег — чистый альбомный лист, залитый белым светом. Двое сходятся к барьеру в зимнем лесу. Их секундант, доктор Штерн, выманенный из дома обманом, подпрыгивает в башмаках на морозе и ругается сквозь зубы. Миша вызвал Корфа, и тот должен стрелять первым, но тем утром один дуэлянт кажется в лихорадке, другой — нетрезв, и щетина затеняет его осунувшееся лицо. Он кричит Мише что-то издевательски грубое про Анну, но глаза Корфа становятся просто больными, жалкими, только от её имени, названном вслух. И Миша не верит ему. Корф палит из лепажа над своей головой, а потом замирает, слушая глухое лесное эхо от выстрела. Миша не прицеливается в ответ. Он видит всё, чего раньше не замечал в лучшем друге. «Выстрел за мной, чёртов ты фигляр!» — это блеф, в который никто не поверит. Миша тоже стреляет в небо над головой. Небо девственно-чистое, как новый лист недописанной повести. Тень белокурой женщины, прекрасной своей редкой зимней красотой, наконец-то покидает обиженное сердце князя. Поначалу он злился, он тосковал по ней, как ребёнок плачет по потерянной игрушке. Но всё давно прошло. Рассеивается пороховой дым разряженных пистолетов. Как она могла быть его? Саломея, разрисованная хной, увитая шёлком и золотом? Как могла скрывать страстный взгляд, направленный на другого и полный первобытного огня? Кто она? Где она? Первое, что чувствует Миша на следующее утро, это удар камнем в грудь. Потом другой. Он продирает глаза и ловит третий камень, летящий прямо в его нос. Вскакивает, как раз вовремя, чтобы увернуться от следующего удара. — Царка! Кьура! Уши тебе надеру! Заслышав резкий мужской голос, мальчишка сбегает по ступеням во двор, топая босыми ногами. Миша успевает разглядеть на смуглом лице ослепительно белые зубы и горящие чёрные глаза. Чёрт знает что… Где он? Какой нынче день? Судя по приятной прохладе — самое раннее утро. Встающее солнце ещё не видно, но виноградные лозы, оплетающие потолок террасы, кажутся золочёными в мягком свете. Посредине двора растёт ветвистый инжир. У глинобитного забора свален в кучу какой-то хлам, вероятно, старая лошадиная амуниция. Миша озирается. Вчерашнее вино высушило его изнутри, голова полая и звенящая, как глиняный кувшин. Репнин берёт из рук какого-то высокого бородатого мужчины медный ковш с ледяной водой. Выпивает до дна и благодарно кряхтит. И только тогда узнаёт Корфа. Миша растерянно мигает, вспоминая их последнюю встречу. Он был зол на Владимира, кипел праведной яростью, но теперь всё в прошлом. За пять лет Корф изменился совсем немного — угрюмой складкой на переносице, прядью ранней седины у виска, едва заметной в мягком утреннем свете. Но главное — другими стали его яркие серые глаза — они потухли, как будто осиротели от невосполнимой потери. В остальном — он прежний Корф, в резких повадках, в знакомой усмешке, в самоуверенной силе, в кривой иронии, за которую ему доставалось от воспитателей ещё в пажеские времена, когда он насмешничал просто так, скрывая своё ранимое человеческое сердце под слоями циничной мизантропии. — Доброе утро, мой друг Мишель, и долго ты намерен на меня глядеться? — Ты живой… Володя… Чёрт тебя возьми! — Как видишь. А у тебя адское похмелье, судя по всему. Храпел, как полк пьяных драгун. — Он стучит рукой в стену за собой. — Эй, Шушан-джан, не подслушивай! Подай лучше свой лучший кофей, а адъютанту Его Императорского Высочества — солёный мацони! Миша слышит за стеной женское ворчание, потом какую-то возню и грохот глиняной посуды. Пахнет жареными лепешками к завтраку. Терраса с тюфяками, подушками и толстым ковром, на котором он вчера уснул в беспамятстве, примыкает к тесной кухоньке с решетчатым окном. Фасад дома глядит на улицу, но вид имеет крайне облезлый. У ворот валяются деревянные сабли, кожаный мяч и какие-то ещё игрушечные забавы удравшего мальчишки. Вдоль забора стоит старая арба без колёс, бесчисленные батареи бутылок, горшков и кувшинов. Похоже, комната Владимира где-то наверху. Невидимое солнце теперь золотит инжир и спелые плоды, упавшие к корням дерева. С первым лучом появляется первая длинная тень. Утро становится всё жарче. — Хм… Позволь мне извиниться, — Миша делает паузу, усаживаясь на подушки рядом. — Я не хотел помешать. — Всё так же щепетилен. Рассказывай лучше, каким ветром тебя занесло в Тифлис. — Александр Николаевич выражает интерес к реформам армии. — И потому, даже мертвецки пьяным, ты не выпускал сей сафьяновый портфель из рук? Признаться, Мишель, ты помят высокой канцелярией даже больше, чем следует. У тебя на лбу отпечатался вензель и герб наследника. Миша хмурится, как всегда, когда шутят о его штабной службе. За некоторые письма, написанные рукой будущего императора, или за инспекционные отчеты, которые Миша подшивает отдельной тесьмой, некоторые сановники и царедворцы отдали бы правую руку. — Цесаревич расспрашивал о тебе. Он желает видеть тебя намного ближе к делам своей маленькой канцелярии. — Отрадно слышать. — Не паясничай, я говорю серьёзно, — Мишу вдруг охватывает леденящий душу страх, липкий ужас, что этого сумасшедшего дурака, Владимира Корфа, завтра убьют в очередной стычке бесконечной кровопролитной войны. И всё. И конец. Корфа не будет на этом свете. В начинающимся зное Авлабари Мише вдруг мерещатся огромные лазоревые глаза Анны, полные слёз. Она грустно улыбается и качает головой, будто знает, что однажды так и случится. — Почему ты не отвечаешь на письма? Корф отворачивается. В Тифлисе привычно видеть потрёпанные мундиры под бурками, снятые аксельбанты, шинели с чужого плеча и нечищеные с вечера сапоги. Но этим утром в расстёгнутом драгунском кителе Корф выглядит собранным и строгим, получше многих — лучше, чем ожидал его найти Миша. Даже чёрная борода не пугает. Но внутри кителя — зияющая пустота. Якобы насмешливый взгляд красивого лица якобы известного в свете вертопраха и повесы. Корф пустой. Словно не осталось ничего, но оболочка души всё ещё гуляет по свету. Мгер — проклятый воин из армянских преданий, заклеймённый на тщетное искупление своей гордыни. Солнце не спеша поднимается. Корф привычно усаживается на ковёр по-турецки, начинает набивать и раскуривать свою трубку, и тогда Миша замечает его искалеченную левую руку — четырёхпалую ладонь. — Володя, Бога ради, ты же знаешь, зачем я здесь. Сколько можно себя казнить? Владимир бросает на него страшный взгляд, одновременно грозный и беспомощный. Сколько раз лучшие друзья дрались до крови, будучи оба непримиримыми упёртыми мальчишками? В последний — утром того дня, когда Анна сбежала от них обоих. — Не читаю писем, предпочитаю их жечь, — рука с трубкой чуть дёргается, на лице появляется непроницаемая маска. — Чем ещё прикажешь топить костёр в горах? Ослиными лепёшками? — Мы писали в твоё имение. В твой полк. Чёрт побери, за два года ты мог прочесть хотя бы одно письмо! Я писал тебе, что женился. — Поздравляю, — Корф бледнеет до синевы, его желваки дёргаются, а челюсть почти хрустит. Он сжимает свою левую ладонь в кулак и криво улыбается, точно усмехается отсутствию пальца. Очень тихо добавляет: — Как она? — О, моя Лиза прекрасно поживает и очень хорошо себя чувствует. Княгиня Репнина никак не могла быть здесь, но сердечно просила намылить тебе шею. Она лично написала тебе пять писем, Володя. Не знаю, что ждёт тебя, когда ты вернёшься в Двугорское, а моя жена будет гостить в отчем доме и зайдёт к тебе по-соседски. Она сердится на тебя, ты никогда не отвечаешь на её письма. Что за дурная привычка? Где-то в нижегородских казармах за кварталом пробуждается горн. Занавесь на кухонной двери колышется. Миша, раздражённый Корфом и собственный похмельем, замечает округлую и плотную, как айва, армянскую старушку в синем архалухе, с батистовой рубахой в прорезях платья. На белый волосник повязан вдовий платок с чёрной каймой. Седые брови на пергаментом лице недовольно соединяются в одну линию. Тонкие усики, сердясь, прыгают над полной, царственно изогнутой губой. Доносится запах кофея и мамалыги. Старушка ставит поднос с завтраком посередине низкого персидского столика. Она что-то быстро и ворчливо говорит Владимиру по-армянски, поправляя медную джезву, но тот ничего не замечает и смотрит в одну точку. — Merci, Madame, — благодарит Репнин, окончательно растревоженный аппетитными запахами. Когда ему сказали, что Корф живёт с армянкой, ей Богу, он, как дурак, подумал совсем про другое. Владимир, и вправду, изменился, а может, его старый товарищ Мишель никогда не знал своего друга по-настоящему. — Ты… — Корф заговаривается. Кровь пятнами приливает к его шее и лицу. — Ты… не женился на Анне? Миша почти стонет. Мамалыга хороша, щедро сдобрена сыром и маслом, но армянский кофей он пробовал и получше, чем в доме достойной Шушан-джан. — Нет, три года назад я женился на госпоже Забалуевой, урождённой княжне Елизавете Петровне Долгорукой. Она твоя соседка по имению и бывшая подруга в детских шалостях. Разве ты её забыл? Я встретил Лизу в твоём лесу в тот проклятый вечер. Она сбежала от своего престарелого жениха, а я сбежал от твоего восточного представления. Да, впрочем, неважно, коли ты всё так легко позабыл… Корф встаёт и расшибает ногу о какой-то медный кувшин. Поднос обрушивается. Миша спасает свою мамалыгу и кофе в джезве, но густой мацони медленно изливается из кувшина на ковёр. Шушан-джан орлицей вылетает из кухни и разражается такой длинной и заковыристой тирадой, что Миша, как маленький, съёживается с чашкой в руке, а Корф капитулирует вглубь зелёного дворика. На его поражённом лице мелькает изрезанная тень виноградных листьев. Он шевелит губами, как лунатик. Шушан-джан, не прекращая ворчать ни на минуту, счищает мацони с ковра. Миша видит Царку, который сидит на широких каменных ступенях кухни и болтает ногами. Он уплетает за обе щёки лоснящиеся кутабы, толстый чёрный кот поставил лапы на его колени и мяучет. Царка глядит на гостя волчонком, но кто будет винить мальчишку? В курятнике поют петухи. Корф яростно поливает свою голову водой из расписной глиняной лохани. Лужи растекаются на камнях под его босыми ногами. Мише, наконец, надоедает быть праздным наблюдателем. Он тоже легко подскакивает на ноги. Счастливая здоровьем молодость и сытный завтрак перемололи неизбежное похмелье, Репнин твёрдо намерен закончить все дела, что намедни начал. — Володя, — вздыхает он, наблюдая за весьма хаотичным омовением, которое вдруг резко прекращается. Ковш летит в лохань с веером брызг. — Чёрт тебя подери, Репнин, что ты знаешь? Ты видел её? Где она? Жива ли? — Да отцепись ты от меня, дурень бешеный! Ты просто невозможный дурак, с которым нельзя связаться иначе, чем проехать две тысячи вёрст по адским дорогам, — Миша с трудом отрывает руки Корфа от своего мундира. — Лиза столько раз писала тебе. Моя жена почти два года пытается найти Анну. Корф стоит как громом поражённый. Вода с мокрой чёлки стекает на загорелое бородатое лицо. Он хлопает глазами, но постепенно что-то меняется, раскаляется сталь или плавится серебро. Старая вдова, продолжая ворчать вполголоса, подаёт ему полотенце. А потом уходит кормить кудахчущих кур и громких петухов. — Нер, Шушан-джан, — тихо произносит Корф, опустив глаза. — Йес аванак ем. Она машет рукой, как на пропащего, и исчезает в конце заросшей тропинки. За забором медленно просыпается крутая улочка со ступенями между переплетённых корней граната и абрикосового дерева. Первые колёса грохочут на мостовой, цокают копытцами навьюченные ослики, перекрикиваются погонщики. Петухи взлетают на забор и хлопают крыльями. — Ты знаешь армянский, Корф? Сколько талантов зарыто в этом убогом дворике! — Репнин, дворянину должно понимать, какими словами его бранит женщина. Они задиристо смотрят друг на друга, и Мише кажется, что совсем недавно он гостил у своего давнего товарища в двугорском имении, а его отец, чудак-барон, ставил в домашнем театре «Ромео и Джульетту». Крепостным раздали роли. А Миша был уверен, что влюблён в воспитанницу старого барона Корфа, таинственную приму. Разве прошло пять лет? — Лиза искала Анну сначала через директора Императорских театров, моего дядю, Сергея Степановича, но в то время он уже отходил от дел и мало чем мог помочь. Мы решили, что, сбежав от тебя, Анна выехала по поддельным документам с иностранной труппой, потому как никакой другой актрисы не нашлось в Императорских театрах по заданным приметам. Мы искали через сыскные и адресные конторы. Французский театр, Итальянская опера… Вена, Париж, Ницца, Милан, Дрезден. Я поставил на уши всех советников миссии моего отца в Неаполитанском королевстве. Мы наняли несколько агентов. Нам очень помогал Его Высочество цесаревич. Но теперь могу сказать уверенно, Анна так и не вышла ни на одну сцену континента. Сан-Карло, Ла Скала, Ла Фениче, Гранд-Опера и Комеди Франсез, Театр ан дер Вин, Земперопер, Ковент-Гарден и Друри-Лейн… Миша мог бы рассказать, сколько часов и дней просидела Лиза за европейскими картами и карманными журналами, измаранными чернилами, расчерченными её короткими заметками. Лиза — самая удивительная девушка на свете, у неё острый, пытливый ум и навыки настоящего сыщика. И она его жена, которую он понимает с полуслова, с полувзгляда, которую он привык баловать и лелеять. Она никогда не была для него загадкой. Наоборот, он с трудом мог отделить её мысли, желания, радость или грусть от своих собственных. Они словно единый комок глины. В первый раз, когда они остались наедине, Миша точно знал, что проживёт с ней всю жизнь, до самого своего последнего вздоха. Что против того значил скандальный развод со стариком-мошенником Забалуевым? Что значил шагреневый портфель с духовным завещанием её непутёвого батюшки, как в пошлом романе? Впрочем, из-за её отца, из-за князя Петра Михайловича Долгорукова и заварилась каша, началась эта невероятная и бесчеловечная игра, где всё переплелось в каком-то злом роке. — Зачем Лиза разыскивает Анну? — Теперь тебе интересно? Иди ты к чёрту, слишком гордый и несчастный четырёхпалый мгер, чтобы узнать, о чём судачила твоя собственная вотчина в Двугорском два года назад. — Миша наступает вперёд. Он хочет припечатать на месте каждым своим словом. Он злится и почти хватает Корфа за расстёгнутый ворот. — Со столь очевидной целью разумные и воспитанные люди шлют друг другу письма, Владимир Иванович, в коих делятся сплетнями и новостями. — Репнин, — предупреждает Корф, и в голосе появляется первая угроза, — Лиза искала… — Анна её единокровная сестра, — перебивает Мишель и досадливо отгоняет муху. Он вспотел, снял мундир и теперь тоже с удовольствием поливает себя из ковша водой, фыркая и отплёвываясь. Репнин не спеша умывается, наслаждаясь тенистой прохладой в глубине уютного дворика Шушан-джан. — Анна — незаконная дочь Петра Михайловича. — Что?! — Твой отец и князь Долгорукий спрятали ребёнка в крепостной семье, у кормилицы. Мать Анны умерла через четыре месяца после родов. Говорят, засохла от тоски. — Какой-то бред… Нелепица. — Они прятали девочку от Марьи Алексеевны, от ревнивой жены князя Долгорукого. Боялись, она и девочку со свету сживёт. — Но зачем? Зачем Анну записали крепостной? — Не знаю. По духовному Пётр Михайлович просил наследников признать Анну после её совершеннолетия, коли сам князь не будет к тому времени жив. Так они давно условились с Иваном Ивановичем. — Наследника? Андрея Долгорукого? Почему Андрей ничего мне не рассказал? — Он не знал про завещание, а когда нашёл бумаги в тайнике секретера княгини, Анна уже два года как сбежала, а ты уехал на Кавказ. Одному Богу известно, почему княгиня всё хранила, должно быть, перечитывала в каком-то извращённом удовольствии письма своего мёртвого мужа и его крепостной любовницы. Перед своей смертью Андрей хотел писать тебе, но сначала рассказал правду Лизе и Соне. У Андрея тоже была долгая связь с крепостной. Сейчас княгиня Марья Алексеевна воспитывает внука, Андрея Андреевича. Она сильно изменилась, ходит пешком на богомолье, постится, вечно в трауре, дворню щадит, но Лиза всё равно остерегается матери, мы часто забираем мальчика погостить к нам в Меньшово. Андрей Андреич настоящий херувим, очень кроткий ребёнок и, кажется, унаследовал отцовскую близорукость. Помнишь, как Андрюшу Долгорукого дразнили в корпусе четырёхглазым, и ты огрел Зиновьева эфесом шпаги в гимнастическом зале? А Гогель посадил всех троих в карцер? — Помню, — Владимир долго молчит. — До меня совсем недавно дошла новость, что Андрей Долгорукий умер от тифа, заразившись в полку. Мне рассказал ротмистр Яцкевич, он знал Андрея по гвардии. Миша растирает голову полотенцем. Они мало говорят, торопятся закончить утренние сборы. Поручик Корф должен вернуться в полковой манеж и конюшни, а флигель-адъютант цесаревича — добиться аудиенции с наместником тет-а-тет. Он надеется, что сегодня лихорадка отступит от графа Воронцова. Мише нравится Тифлис, плодородная и изобильная долина Куры, но он скучает по Лизе каждую минуту: он обменял бы все терпкие восточные диковины на веранду их дачи с самоваром, на сырой ветер с балтийского залива. Он отдал бы все сказки Шахерезады за свою Лизу, округлившуюся в пору естественной женственности, дремлющую в плетёном кресле… — И всё же, Миш, — Корф останавливает его недалеко от Гунибского плаца, игнорируя солнце, которое поднялось совсем высоко над Сололакскими горами. Тифлис окончательно проснулся. Должно быть, уборка в полковых конюшнях закончена, солдаты и вахмистры в казармах пьют чай, готовясь к утренней выездке. — Почему вы с Лизой предположили, что я в Тифлисе знаю, где Анна? — Ну, — Миша немного смущается, поправляет свою обрезанную перчатку и ценный портфель. — Понимаешь, если Лиза что-то решит, её не остановит вся небесная рать. Она хотела дать объявление о беглых в газеты, когда мы попробовали и перебрали все варианты поисков Анны в театрах. Пойми, Лиза была в отчаянии. После смерти Андрея, они с Соней так хотели найти свою сестру. Она до сих пор считает себя в чём-то виноватой перед Анной. Ну, и… Корф смеётся, отрывисто и глухо. — И вы, Репнины, хотите, чтобы я объявил розыск беглой крепостной спустя пять лет? — он хохочет. — Святая простота! Позволь-ка, Натали тоже ударилась в вашу аферу? И милейшая барышня Соня? — Что смешного? Бессрочный розыск — не самый плохой способ в таком необычном деле. Нет, не так. Миша не может произнести вслух. Он плутает взглядом по потёртому кителю и прекрасно подогнанным рейтузам Корфа, по высоким сапогам со шпорами, по несколько самоуверенной позе типичного драгуна-забияки, которая прививалась в кавалерийских полках вместе с уроками вольтижировки. Корф ведь тоже боится, тоже не смеет думать, но прекрасно понимает: если беглянку не могут найти столько лет, ответ очевиден. Анна мертва. Никто не хочет верить в подобный исход. Лизу эта новость снова швырнула бы на самое дно тоски и горя: по несчастному Андрюше, по младенцу Сашеньке, по предавшему отцу, по родной матери, полубезумной и проклятой собственными злодеяниями. — Я нашёл Анну через месяц. В канун нового года, — вдруг говорит Корф сдавленно и быстро. — Она жила на постоялом дворе у Выборгской заставы, в какой-то грязной каморке. Я сразу заприметил, как она сбежала с крыльца, неся вёдра и коромысло. Шёл лёгкий снег. Было утро. Очень тихо. Анна набрала в колодце воды, кружилась и пела с какими-то уличными детьми, одетая в старый платок и тулуп кухарки из нашего поместья. Она выглядела такой умиротворённой, такой счастливой, полной такого чистого света… Владимир замолкает в странном трансе, кто-то из офицеров окликает его, но он не шевелится. Он словно видит перед глазами заснеженную улицу далёкой петербургской заставы. — И что? Ты позвал её? — Нет. Я ушёл. Он молчит, а Миша не понимает, что скрывается за неподвижными чертами его лица, за выпрямленной спиной, за сжатыми зубами. — После Крещения я послал Анне нарочного со всеми бумагами. Анна Платонова больше не моя крепостная. И если её не могут отыскать, значит, она либо мертва, — Корф прикрывает веки и сильно вздрагивает, сжимая кулаки в своих крагах. Горькая усмешка проявляется в углу рта, в тёмной бороде: — либо мадемуазель просто не хочет, чтобы её отыскали. Он разворачивается на каблуках и широко шагает к полковому манежу, к утренней выездке лошадей. Миша спешит за ним, хотя ему нужно торопиться во дворец наместника. В манеже царит заведённый порядок. Кипит работа. Пахнет лошадьми, опилками, сыромятной кожей и резким человеческим потом. Дивно звенят шпоры. Щёлкает бич: — Дистанция! — Шенкель назад! — Встать на седла-а! — Сесть! После Даргинской катастрофы в денниках осталось мало лошадей. Строевые красавцы-кони, специально выведенные для рослых драгун, либо полегли на поле брани, либо угнаны в горы. А смена, как водится, задержалась. Миша догоняет Владимира у деревянных бортов: — Постой, Володя, так она никогда не писала тебе? — Репнин, — Корф знакомо кривовато усмехается. Миша думает, что почти свыкся с его кавказской неуставной бородой. — Ты собрался проторчать всё утро на сменной езде? Пожалей мою репутацию. Миша беззлобно хмыкает. Корф прав, ему стоит вернуться в город. — Когда собираешься домой? — Через неделю, — Репнин иронически вскидывает подбородок, — когда паркетный золотопогонник закончит свои дела с бумагами, письмами и рескриптами. — Ну, Миш, твои свитские аксельбанты слепят издалека. В горах за такую иллюминацию без разговоров угостят пулей. Его высокопревосходительство должен обеспечить охранный конвой для столь важной птицы. Корф вдруг надолго застывает в раздумьях, хмурится и чешет бороду, как казак-раскольник. А потом, даже не попрощавшись, стремительно и бесшумно исчезает за деревянной стеной. Миша вздыхает: каков упрямый дурень. Но должно торопиться. Дела не ждут, а дни летят. Вся пышная светская делегация, будто спохватившись, устраивает обязательные визиты, обеды и променады, положенные посланнику наследника. Голова флигель-адъютанта набивается под завязку новыми именами и титулами: грузинская и армянская знать, патроны и патронессы благотворительных обществ, офицеры и чиновники, персидские купцы, изгнанники султанов и шахов. Во дворце наместника Даргинский поход будет долго отзываться мрачным эхом, скорбная тишина будет тягостно висеть посреди самых роскошных раутов и балов блестящего тифлисского общества. Елизавета Ксаверьевна, опытная хозяйка и генеральша, все эти дни принимает Мишу безукоризненно ласково, хотя за последние месяцы она выбилась из сил, а Михаил Семёнович, всё ещё слаб и бледен после ранения и лихорадки. В прощальный вечер он хвалит отчёты Репнина и благодарит за доставленные личные письма Его высочества. Михаил Семёнович рано уходит, в шутку жалуясь на произвол докторов, и Елизавета Ксаверьевна со свитой фрейлин следует за мужем. На мгновение они останавливается подле Репнина, графиня подаёт руку для поцелуя и желает доброго пути домой. Миша не забудет прекрасный тифлисский дворец, будто перенесённый из восточной сказки. Наместничество Воронцова продлится долгих восемь лет, Михаилу Семёновичу пожалуют титул светлейшего князя, а память о нём приживётся на городских площадях. Минуют эпохи, одна за другой, а великая река Кура всё так же будет нести свои воды по древнему, многоликому городу, меж виноградников и скал. В ночь отъезда Миша хорошо спит. Ещё до рассвета его будит портье и говорит, что в коридоре князя ждёт мальчишка. Миша давно собран, любые проволочки раздражают его своей бессмысленной волокитой. — Сахиб велел проводить тебя, — говорит Царка. Небо чуть светлеет, но ещё дрожат газовые огни фонарей. Запах цветущих роз смешивается с вонью грязных тупиков и подворотен. Миша вскакивает в седло, сажает впереди мальчишку, и они едут по спящему Тифлису, кое-где ещё неугомонному после южной ночи. От Царки пахнет летним ветром и тёплой пылью, как и от любого вихрастого мальчишки. В потёмках у Коджорских ворот можно разглядеть очертания готовой оказии: почтовая карета с двуглавым орлом, лёгкий статский экипаж, три тяжёлые купеческие повозки с кучерами на каблучках, бесчисленные вьюки и возы, казачий конвой в десять сабель. Немного для такой колонны, но неудивительно после Дарго. Людей больше нет. Воронцов ездил через горные перевалы с парой сотников. Ну что же… Воздух прорезает свист, и Царка, как по команде, лихо спрыгивает со стремени донской кобылы Миши, так что смирная скотина едва поняла. Мальчишка мчится к таможенному посту коменданта, где полусонный офицер в бурке проверяет подорожные и военные предписания. Миша узнаёт Корфа. С ним двое широкоплечих усатых драгун. Корф держит под уздцы своего рослого коня, вороного Грома. А рядом стоит спокойная ахалтекинская кобыла. Царка что-то быстро и взволнованно говорит Корфу, несколько раз сплёвывая на утоптанную дорогу. Губы мальчика обиженно дрожат, а на глазах блестят слёзы. Миша замечает маленький кинжал, прикреплённый к детскому пояску. — Амма, сахиб, — умоляет Царка, но его воспитатель непреклонен. — Вац хьуьйла, не плачь, — голос Корфа смягчается. — Залму останется здесь. Твой тонконогий конь сгинет на переходе. Иди. Пора тебе прощаться с Шушан-абла. — Сахиб! Урусси щула кьурду? — серьёзно спрашивает мальчик, но его голосок становится звонким от горя и проглоченных слёз. Корф сплёвывает себе под сапоги — это знак горской клятвы и мужского обещания. А потом кивает в сторону: — Иди. Шушан-абла ждёт тебя. Мальчишка исчезает, как пронырливая ласка. Миша замечает две женские фигуры, завёрнутые от пят до подбородка в тончайшие домотканые покрывала. Одна из старушек — Шушан-джан из Авлабари. Старая вдова словно навсегда прощается мальчишкой, и Миша не сразу понимает почему. Корф тоже подходит, но его прощание очень просто и кратко. Оказия, растянувшаяся саженей на двести, медленно приходит в движение. Миша уверен, что Шушан-джан будет наблюдать, как последний воз скроется где-то за поворотом дороги. Репнин правит лошадь к экипажу тифлисского чиновника. Он занимает строй, кивает Корфу и его драгунам. Заканчиваются хлопоты. Казаки прикрикивают на кучеров и погонщиков вьючных лошадей. Драгуны верхом проверяют фланги колонны. — К повозкам! — По местам! Корф проносится вперёд на вороном коне: — С Богом! Поехали! И обоз послушно движется вперёд, как громоздкое, длинное, неповоротливое животное. Перед дорогой расстилаются зелёные холмы и горы древней Мцхеты. Светает быстро. Дорожные тревоги Миши мигом растряслись в седле. Он дремлет, клюёт носом на своей лошадке, не чувствуя, как солнце раскаляет воздух, как мимо ползут арбы, запряжённые осликами, как тащатся пешие крестьяне на сбор винограда. В статском тарантасе надрывно кричит младенец; курит, высунувшийся из окошка почтовой кареты, почтальон, фыркают лошади, волы на обочине бьют хвостами, отгоняя мух и зной. К десяти утра — первый привал. Солнце жарит спину и фуражку до такой степени, что Миша представляет, как хачапури, скворчащие сыром и маслом, пекутся на его собственном мундире без помощи печей и сковородок. Вся длинная оказия останавливается теперь в стороне от дороги, в тени чинар и необхватного явора. Казаки собираются в божий храм, поставить за поход свечку. Молодой чиновник, представившийся Кормильцевым, разминает ноги. Его жена мучается от духоты в дорожном капоре, а нянька — плотная деревенская девушка в повойнике — качает истошно орущего младенца и отгоняет ватагу мальчишек, предлагающих купить персики и жбаны с минеральной водой. Купцы выгодно сторговались за большую бутыль нарзана, теперь косятся на Корфа, признавая в нём главное начальство. А юркий Царка получил от своего сахиба копеечку, и лопает в тени виноград. Чтобы не слышать детских криков и воплей младенца, Миша уходит подальше: посмотреть с холма на величавое слияние двух рек. Он думает о Лизе, и кажется, он — единственный, кого тяготит долгая остановка среди старинных крепостных укреплений святого монастыря. Миша готов бежать к обрывам и ущельям опасной дороги на Владикавказ прямо сейчас. — Экий ты нетерпеливый, мой друг Мишель. Чего же в экипаже Кормильцевых не поехал? Дальше верхом тяжелее будет, — Владимир поднимается к нему, вытирая со лба пот. — Думаешь, я совсем витязь бумажный? — Миша машет рукой куда-то в сторону величественных куполов Светицховели. Поди ещё объясни такому человеку, как Корф, чувство страха и бессилия, когда твоя жена кричит в родовых муках, а виноват — ты, и ты же совершенно бесполезен. Жаркий ветер доносит шум базара, разговоры паломников, крики торговцев и попрошаек, смех обозных людей. — На моём месте ты бы тоже торопился и нервничал, Володя… Лиза должна разродиться. В прошлый раз она едва пережила, когда Сашенька умер. Роды случились ранними и быстротечными, когда приехал врач, всё было кончено. А я передавал поручения цесаревны Смоленским богоугодным заведениям. — Мне жаль, Миш. Правда, жаль. Лиза твоя сильная. Как-то раз она залепила снежком в глаз твоего покорного слуги, а потом досталось и Андрюше. Криков-то было из-за очков, — Корф вдруг улыбается, вспомнив что-то, — нам с обоих сторон попадало, если девчонки вступали в снежное побоище. Внизу, в изумрудной воде Куры, казаки полощут рубахи и негромко перекликаются. Кто-то затягивает песню. — Пей, — Корф протягивает Мише черпак минеральной воды с резким запахом сероводорода. — Много пей. А то к лошади привяжем. Ты еле на ногах держишься. И фуражку намочи. Насквозь пропотел. — Тьфу, отрава какая, — брезгливо замечает Миша, но пьёт. — Наука здесь простая: днём — идти, ночью спать. Отстал — умер. Бог даст, сегодня заночуем в крепости Ананур. А там дело веселее пойдёт. «Веселее пойдёт…» — злится Миша на следующий день, стоя по пояс в ледяном броду Белой Арагви. Они с господином Кормильцевым толкают тарантас с одного бока, а казаки Курок и Греча налегли с другого края. Госпожа Кормильцева и перепуганная нянька с младенцем в ужасе глядят на водовороты горной реки. После экипажей и вьюков в брод ведут волов и лошадей. Бедная скотина трясётся и бодается, некоторые кони привычно плывут к берегу, вытянув длинные шеи. — Либо здесь крещение принимать, — говорит Корф, замечая скептический взгляд Миши, — либо дальше над рекой ползти по камням. После отдыха они начинают подъём к Гудаурскому перевалу, минуя мрачные развалины и разбитые валуны, которые с ледников спустили разрушительные сели. Появляется снежная шапка Казбека, колосс Кавказа показывает своё величественное лицо. От набора высоты воздух звенит, и дышать становится всё тяжелее. У младенца Кормильцевых идёт носом кровь, и снова делают остановку, чтобы унять бедное дитя. Дорога сужается, двум повозкам не разойтись. В стылом воздухе то плывёт туман, то, как град, сверху летят камни. Белые известняковые утёсы обрываются в пропасть. Один из казаков щёлкает кнутом по обозной лошади, застрявшей от страха между двух больших камней: — Под уздцы! Под уздцы свою скотину бери! Но возница на козлах опешил, он боится даже громко вздохнуть близ страшной бездны. Миша чертыхается. Тарантас четы Кормильцевых, следующий за повозкой, тоже останавливается, из-под колёс сыплются камни и летят в серую бездну. Детский крик закладывает уши. Миша спешивается, стараясь не смотреть в пропасть. Он привязывает свою кобылку к застрявшей купеческой повозке. Берёт бедную лошадь под уздцы, заматывает её глаза тряпкой, треплет по чёлке и ведёт вперёд по острым камням, приговаривая всякий вздор, каким обычно успокаивал коней дедушка. Повозка, громыхая, ползёт за ними. Ну, хотя бы и кости размять — и то дело. Оказия движется дальше, но скоро на скалистой площадке, под нависшими ледниками путников высаживают, испуганные люди бредут друг за другом гуськом, среди навьюченных лошадей, волов, тюков и разобранных экипажей. Казаки тащат почтовую карету на верёвках волоком, а купцы молятся, чтобы их груз не достался разинутой пасти ущелья с бурлящей Арагви. У чиновника Кормильцева идёт носом кровь от высотной болезни, он еле стоит на ногах. Его измученной жене помогает один из драгун Корфа, а няня с дитём едут на рослом вороном коне, которого ловкий Царка ведёт под уздцы. Несчастный младенец больше не кричит, вконец обессилив. На исходе светового дня расступаются мглистые туманы Гудаура, Казбек с пятью ледниками, румяными от садящего солнца, холодно приветствует уставших и замёрзших путников. Царка впервые видит на перевале снег и удивлённо трогает его руками, а потом пробует на вкус под дружный хохот казаков. Облака проплывают прямо у ног. Мише кажется, что бесприютная станция, казармы, каменные домики и он сам — все они странствуют в бескрайних небесах под крышей населённого мира. На перевале мелькают памятные кресты о погибших, после летнего заката хорошенько подмораживает, а ветер срывает кожу с лица. Миша возвращается на ночёвку в казарму гарнизона, где казаки пьют чачу для согрева. Гарнизонные солдаты (большинство коих инвалиды ермоловских ещё времён) обсуждают отряды Шамиля, прошлый набег хевсур, угнавших лошадей с почтовой станции, снежный завал, когда всю неделю пришлось откапывать с нанятыми осетинами тенгинскую роту. Скоро разговоры стихают, люди устраиваются на ночь, радуясь, что из сорока лошадей тридцать семь целы и подкованы. Вьючные волы тоже невредимы, что воодушевляет путешествующих купцов. Оказия прошла только половину пути. Рано расслабляться. Кормильцевы и почтальон угощают Мишу купленным на станции глинтвейном, он хочет поговорить с Корфом, но тот спит. Царка, завёрнутый в чёрную бурку, сопит подле, но сквозь дремоту наблюдает, что творится вокруг. Действительно, маленький сторож-волчок… На заре они уже спешат в царство Терека, на другую половину великого хребта. Появляется Крестовая гора, и каменный крест, поставленный кавказским львом, генералом Ермоловым. Крест вырастает будто из холодной небесной выси. Перевал виден как на ладони. Остановка не долгая, но обязательная: для суеверных казаков, для купцов, молящихся за сохранность чая, соли, шёлка и пашмира, для офицеров, поминающих товарищей. Царка смотрит на целые горы из пуль, оставленных на удачу солдатами, зарубки по погибшим друзьям и клочки шёлковых тряпок, трепыхающихся, как волшебное море цветов. Миша редко видит Корфа, обычно он в голове колонны, выслушивает донесения пластунов-разведчиков или сам уходит на несколько вёрст вперёд, чтобы проверить засады. Но рядом с каменном крестом Владимир долго стоит у всех на виду. Ветер рвёт его фуражку и края чёрной бурки. На спуск идти тяжелее и опаснее. Лошади скользят на обледенелых камнях, дует ветер такой силы, что не слышно грохота идущей впереди повозки, ругани возниц и матерка казаков с кирками. Последнюю версту все идут пешими, держась за лошадиные хвосты. Миша не смотрит в пропасть, сосредоточенный на ближайших аршинах дороги, осыпающейся под сапогами. Иногда всем миром наваливаются на повозки, бросают вперёд бурки, чтобы притормозить скользящие копыта лошадей и тарантасные колёса. Но всё же он устал. Кавказ за два месяца обкромсал бока флигель-адъютанта, поджарил солнцем его бледную северную кожу. Миша не простой кабинетный писака, чтобы не думали хмурые кавказские львы с потрёпанными эполетами. Миша давно привык к клопам и блохам почтовых станций и постоялых дворов, к вони портянок, к жизни в седле и грубому солдатскому быту гарнизонов, затерянных по краям империи. Но сейчас всё по-другому, словно он проходит свой путь наново. Из-за Корфа и Анны, из-за горячей просьбы упрямой Лизы? Из-за того, что больше всего на свете, Миша боится, что Лиза умрёт, и комок живой глины в его руке засохнет, пойдёт трещинами и превратится в прах? Сможет ли он, как Корф, жить со сквозной дырой в груди на месте сердца? К владениям князя Казбеги колонна подходит днём. Сломана ось почтовый кареты, фуражная телега едва не отправилась в пропасть, два вола издохли в камнях, и купец Мелек, чуть не плача, разбирает часть своих тюков, что не жалко бросить. Господин Кормильцев объявляет, что в селении есть единственная на сто вёрст баня. Младенец, которого няня зовёт Алёшенькой, счастливо гулит у неё на руках, привыкший теперь к горным переходам, как крошечный сын полка. До завтра объявляют привал, казаки за ужином обсуждают Дарьял и угощают Мишу кашей. Владимира нет, он ускакал вперёд и вернётся теперь только к ночи. И Царка, как преданный пёс, его ждёт, кидаясь камнями в местных гогочущих мальчишек. Вымывшийся и сытый, Миша дремлет вечером у жестяной печи, когда слышит шум на дороге. Воротился их авангард. Долго никого нет, должно быть, Корф со своими пластунами у коменданта, и Миша уставший ждать, снова засыпает. Он вскакивает в кромешной темноте. Казаки храпят за стеной. Воздуха в каморке становится мало, и Миша беспокойно ворочается, чтобы заснуть. Но сон сбежал, словно выманивая наружу. Небо над Казбеги чернильно-чёрное, мерцающее холодными звёздами. Пар идёт изо рта. Казбек высится тёмной громадой, светится льдом и снегом на вершине. Осетины хвастаются, что храбрые сыны их народа могут покорить этого колосса, постоять у бога на голове, на такой высоте, куда не долетают орлы, и горные козлы срываются в пропасть. — Что не спишь, Миш? — А ты? — А я уже встал. — Всё твоё бахвальство, Корф. Миша замечает, что Владимир помылся и побрился. Он держит в руках раскуренную трубку, распространяющую вокруг запах табака. Должно быть, Корфу нравится не тлеющее курево, а сам сизый дым — надёжный, постоянный, успокаивающий. — Думаешь, она жива? — вдруг спрашивает Миша. Долгая ночь перед Дарьялом кажется ему почти мистической. Они у ворот Кавказа, но не всякий проходит сквозь них. Терек хоронит без гробов, только вороньё в пропасти найдёт тела неудачливых. — Жива, — спокойно и уверенно отзывается Корф, будто знает на самом деле. Он смотрит на звёзды, на яркий Млечный путь — куда-то в вечность, доступную только бессмертным. У караульной будки теплится костерок, два солдата тащат котелок для кипятка. В темноте тявкают шакалы, гудит буйный Терек, шелестят летучие мыши под стропилами казарменной крыши. — Я найду её, Мишель. Ради тебя и Лизы. В конце концов, такому деловому и практичному господину, как ты, не пристало гоняться за тенями и призраками. — Господи, Володя! — взрывается Миша так громко, что караул прекращает свою болтовню. Порыв ледяного ветра проносится мимо, возвращая ночи её шёпоты и звуки. Миша продолжает намного тише: — Вот что, Корф, хватит с меня ваших маскарадов и пьес! Вы же оба жить друг без друга не можете! Собрался ради любви геройски помирать? Бьюсь об заклад, Анна примерила где-нибудь монашескую схиму, чтобы тоже вдоволь пострадать за любовь. Скажите друг другу хоть слово, посмотрите в глаза… — Иногда любовь ядовита. — Это не любовь ядовита, это ваша общая гордыня! — Миша зло вскидывает руки и перекрещивает их на груди. — Вы парочка упрямых слепцов! Владимир не отвечает. Без бороды он словно уязвим и безоружен. — Если ты так боишься встречи с Анной, подумай о мальчишке! Что станет с ним, если однажды ты не воротишься домой? — Репнин… — Ты сам приручил его, а теперь не знаешь, что с ним делать. — Сказал тебе, я найду Анну, если Лиза так хочет признать мадемуазель своей сестрой. Царку выучится моему делу, а дальше как Бог даст. — Казаки ворчат, что ты никак не покрестишь его. — Сам решит. Царка — внук старейшины, потомок уцмия, последний мужчина своего рода. Их вырезали до одного за договор с русскими, мальчишку бросили нам в зубы как щенка. Он сам выберет свою дорогу. — Владимир Корф не приказывает? — Нет. Пошли спать. На рассвете колонна идёт по хрупкому инею. К ним добавляется пара попутных повозок, застрявших в Казбеги после набегов воинственных хевсуров. Казаки считают их опасными и лихими врагами, знающими горные тропы как свои пять пальцев. Этот горский народ не признаёт никакой власти и сражается в кольчугах со всеми пришлыми, как их предки века назад. Но до входа в ущелье колонна идёт спокойно, пропуская замок царицы Тамары, сторожевые стены, каменные башни древних племён. Наконец появляются Ворота Аланов. Грозный Дарьял встречает путников отвесными чёрными скалами и страшным воем Терека. Всех охватывает восторг и ужас от величественной красоты нечеловеческого творения. Между синим небом и кипучим Тереком ворочаются, как орехи, гигантские валуны, и в этом адском шуме есть странный покой и забвение. Нет места лучше, чтобы развеять пепел человеческих страстей. Казаки велят объясняться знаками из-за горного эха, сводящего с ума тысячекратными повторами. Теперь уже никого не удивишь тропой, повисшей над пропастью в триста саженей, все привыкли к верёвкам и крюкам, к деревянным настилам и шатающимся помостам, к лошадям с замотанными мордами и волам, которых гонят хвостами вперёд. Где-то приходится идти вслед. Казаки ждут засады, и когда первый камень бросают в пропасть у Чёртова моста, Миша слышит выстрелы, удесятерённые жутким эхом. Кормильцевы ползут под тарантас, нянька воет, а младенец просыпается. Пули отскакивают от выступа в вершке от головы Репнина, с ругательством, он достаёт свой штуцер и по-пластунски лезет осмотреться. Над ущельем грохочет бой. Паники нет, или беспорядок пресечен на корню в хвосте и голове колонны, но несчастная нянька Кормильцевых, измученная дорогой деревенская девушка, начинает что-то безумно выкрикивать и молиться. Дитя в рубашонке ползёт по скале к злому Тереку, цепляясь лентой чепца о камни. От этого зрелища бледнеют возницы-татары, а суровые казаки крестятся. Миша видит в щели над тропой голову горца в странном колпаке и стреляет, тень летит вниз, и тело бьётся с хрустом о скалы. Но Миша не смотрит, он перекатывается назад, подхватывает Алёшу и прячется под свою дрожащую кобылку, молясь, чтобы она не начала лягаться. Он перезаряжает штуцер и вжимается в скалы. Младенец в другой руке ворочается и дёргает Мишу за пуговицы. Нянька ползёт на них, причитая и крича, потом поднимается во весь рост, но когда её сарафан и повойник выходит за отвес, раздаётся близкий выстрел. Миша дёргается вперёд, но кто-то крепко удерживает его за сапог. — Стой, барин, не спасёшь, дивчину. Сам пропадёшь, — один из казаков, Курок, быстро обвязывается верёвкой и ползёт к краю. Девушка размахивает руками. Её лицо удивлено последними мгновениями жизни, она рушится на задние колеса тарантаса, всё с грохотом срывается в беснующийся Терек, в дьявольскую бездну. Курок бросается к тарантасу, он рубит саблей постромки упряжи, спасая лошадей и чету Кормильцевых под днищем, которые лежат не шевелясь. Крики на дне ущелья на несколько мгновений заглушают шум битвы. — Барин-то у нас хват, — бухтит Курок, переводя дух. — И хлопчик тебя обмочил! С крещением на Чёртовой тропе! Миша, чувствуя на мундире тёплую детскую мочу, нервно смеётся. Бой скоротечен. Напавшие горцы отходят так же молниеносно, как появились над тропой. Казаки говорят, что это не Шамиль, а дзурдзуки — грабители путников и обозов. Колонна после переклички движется вперёд. Солнце ползёт на запад, ветер начинает стихать и тропа расширяется. Через верёвочную переправу, через присмиревший, но всё ещё стремительный и ледяной Терек, колонна выходит к Ларсу. На привале молчат. Царка в потоке реки потерял лошадь, но его даже не журят. Купец Мелек дарит казакам три фунта чая и отрез тонкой шерсти на портянки. До Владикавказа остаются шесть часов пути. Вечером, когда на алом закате пушки салютуют с крепостных стен, казаки затягивают свою вольную и удалую песню. Кони под драгунами гарцуют испанским шагом, на охранный конвой засматриваются горожане на променаде. Утром следующего дня случайные попутчики прощаются, заплаканная госпожа Кормильцева ищет новую няньку и кормилицу Алёшеньке, а пока — неумело качает сына на руках. Алёша улыбается миру единственным зубом. Дарья Сергеевна снова в модном дорожном казанкине и капоре с перьями марабу. Супруг её, господин Кормильцев, рекомендует Мише ставропольские гостиницы, так как его свояк, коллежский асессор Буханкин, по случайности, проживает в тех краях и хорошо осведомлён о городе. Миша не любит прощаться. Он узнал, что Корф взял годовой отпуск и теперь собрался ехать в Двугорское, ни слова никому не говоря. Вот упрямый дурень, но Миша ужасно рад. Так, в самом деле, всем будет лучше. Воронцов не любил, когда ему мозолили глаза вольнодумствующие герои с собственным мнением, весьма отличным от прочих. По словам ротмистра Бальмена, поручик Корф предупреждал о безрассудности затеи с аулом Шамиля в Дарго. Такое предвиденье не прощали. Корф лучше ладил с казаками и солдатами, чем с военной бюрократией, а без того жизнь дурного упрямца не будет стоить и медяка. Рано или поздно Кавказ получит свою жертву. Снова утренняя жара. Пыльная дорога изгибается под солнечными лучами цвета померанца. Дорожные сундуки закреплены ремнями, походная конторка для писем в пути ждёт своего хозяина, а Мишу ждёт фельдъегерский экипаж. — Бывай, Мишель, — безбородый Владимир в вычищенном мундире и новой фуражке протягивает на прощание руку. Раненый Постельс, командир нижегородских драгун, ещё в июле ходатайствовал о штабс-ротмистре, но все знают, что Корф останется поручиком до самой смерти бесить высокое начальство. Впрочем, из-за потерь при Дарго полк драгун теперь на переформировании, нижегородцев прочили бесстрашному Круковскому. — Береги себя, Володя. Миша широко улыбается, он хочет что-то добавить, какую-то ужасную глупость, от которой они оба будут хохотать как мальчишки. Но Корф перебивает с совершенно серьёзным видом: — Не велю кланяться за себя Елизавете Петровне. Сам ей поклон привезу, заодно посмотрю на ваше новомодное Меньшово. — Если не приедешь, Корф, я тебе шею намылю. Он заскакивает на подставку. Кучер цокает тройке лошадей. Владикавказ проплывает мимо, утопает в зелени и солнечном свете. Великие горы отсюда кажутся монументальными, ненастоящими, словно это лишь часть пейзажа прихотливого художника. А в Ставрополе флигель-адъютанта находит письмо, где дорогая его жёнушка пишет собственною рукой, что благополучно разродилась восемнадцатого августа 1845 года, отец Георгий окрестил девочку Анастасией Михайловной, маленькой княжной Репниной. Восприемницей стала милая Натали, и теперь они очень ждут скорейшего возвращения Миши.