Глава 13. Теоремы и прикосновения

— Ёб твою мать, Баджи. — Мацуно нервно сжимал в пальцах ручку, будто та была единственным, что удерживало его от того, чтобы не швырнуть чем-нибудь тяжёлым в друга. — Я всегда знал, что ты далдоёб, но чтоб настолько... Он раздражённо провёл линию на листке бумаги, соединяя в хаотичную конструкцию квадраты и кружочки, больше напоминая зарисовки с поля боя, чем учебные схемы. Его брови сдвинулись, на лбу проступили складки — злость и отчаяние в чистом виде. — Завали. — Баджи обречённо развалился на столе, уткнувшись лицом в сложенные руки. — Я не сдам... хоть убей. Он уставился куда-то в точку на стене, на узор обоев, стараясь отключиться от всего происходящего. Мысли путались, в груди неприятно сдавливало — даже не столько от страха провала, сколько от понимания, что учёба ему чужда. Как чужд космос кошке. — Думаю, у вас ещё есть немного времени позаниматься. Но на сегодня, похоже, всё. — Осторожно заглянув в комнату, Рёко кивнула в сторону выхода. — Чиф, тебя мама звала. Помоги ей, ладно? Она бросила короткий взгляд на Кейске и Юки, на секунду задержавшись на первом — в её голосе сквозила лёгкая забота, скрытая за иронией: — Ты хоть и глупый, но с таким учителем, как Мацуно... может, на что-то и сгодишься. Светловолосый Чифу тихо усмехнулся, пожал Кейске руку и кивнул Асуне на прощание. Вскоре его шаги стихли в коридоре. Остались только двое. Юки, что всё это время сидела в кресле с томиком манги, ни разу не вмешалась, разве что изредка отпивала чай и лениво перелистывала страницы. Казалось, происходящее её скорее развлекало — лёгкая насмешка играла в уголках губ. Но в то же время, внутри Кейске, после слов мамы, словно что-то оборвалось. Черти в голове пустились в пляс: один подстрекал опрокинуть кружку, второй требовал швырнуть тетрадь в окно, третий шептал: «Да пошло оно всё к чёрту, ничего у тебя не выйдет». Пальцы судорожно сжали ручку, так что та чуть не треснула в ладони, а в груди копилось напряжение, готовое вырваться криком или грохотом. Она закрыла книжку, осторожно отложила её в сторону и подошла ближе, облокотившись на край стола. Одна рука исчезла в кармане, другая — мягко опустилась в волосы Кейске. — Ты сильно расстроился? — её голос прозвучал тише, спокойнее, почти ласково. — Я бездарь. — пробурчал он, не поднимая головы. В его голосе была злость, не тоска. Он не жалел себя — он злился на себя. Потому что не понимал. Потому что не получалось. — Ну-ну, не злись. Просто тебе нужен другой подход. — Она стала мягко перебирать пряди его тёмных волос, потом пальцами коснулась его щеки, поднимая его лицо, чтобы взглянуть ему в глаза. — Скажи, чего ты сейчас хочешь? Он фыркнул, но губы тронула лёгкая ухмылка. — Прямо бы и сказала, что я тупой. — Он лениво потянулся к ней, обнять, прижаться, найти в ней тепло и покой. — А так... есть хочу. Но Юки вдруг отступила, на её губах играла игривая улыбка. — А вот нельзя. Пока не сделаешь правильно вот эти примеры. — Она ткнула пальцем в страницу его тетради. В её взгляде был вызов, а в голосе — насмешка. — Покажи мне, на что ты способен, герой. Кейске скривился. — Да ну ты гонишь... — он притянул книгу ближе, глядя туда, куда указывала Юки. — Мне что, теперь вообще ничего нельзя, пока не сделаю? — Ну не бурчи. — Юки села обратно, потягивая чай. — Быстрее сделаешь — быстрее получишь то, чего хочешь. К тому же, Чиф тебе показывал эти формулы. Просто возьми его пример и подставь свои цифры. Подумай немного. А потом я приготовлю тебе кое-что вкусненькое. — Тогда трофей в двойном размере. — обиженно буркнул он, но в глазах его уже что-то зажглось. Огонёк упрямства. Или может... интереса. — Хоть в тройном. — бросила Юки, даже не глядя на него. Её голос звучал с ленивой уверенностью. Она знала, что он справится. Кейске глубоко вдохнул, сгрёб тетрадь, приник к ней лбом и начал копаться в формулах. Слова превращались в шёпот: — Икс два... равно... три минус один, разделить на четыре... равно... Он повторял, путался, стирал, заново писал, злился. Цифры прыгали перед глазами, буквы казались издёвкой. Но он не сдавался. Через какое-то время — неясно сколько прошло — он выдохнул: — Ноль целых пять десятых. Я сделал. Юки поднялась, подошла к нему и встала сзади. Взяла тетрадь в руки, пробежалась глазами по его записям. На её лице сменялись эмоции — сначала удивление, потом лёгкое недоумение, затем снова удовлетворение. — Ну... правильных ответов на пятьдесят процентов. Знаки попутал в некоторых. — Она вернула тетрадь. — Но, в целом, не плохо. Кейске нахмурился, глядя на неё. Её взгляд был мягким, но он явно ждал другого вердикта. — Но ведь только часть правильна... — пробормотал он, словно расстроенный котёнок, глядя на неё снизу вверх с укором и ожиданием. И тут он почувствовал, как тёплая ладонь осторожно скользнула к его щеке, приподнимая подбородок. За этим движением последовал мягкий, почти невесомый поцелуй — лёгкое касание губ, такое тёплое и неожиданное, что все его внутренние черти на секунду стихли. Воздух вокруг будто потеплел, сжался до одного ощущения: «Я стараюсь — и это важно». — Ты стараешься. — прошептала она ему на ухо. — Да ладно тебе. — Он обнял её, прижавшись лбом к её животу. На губах появилась невольная улыбка. — Но я всё равно ничего не понял из большинства... — Ну что же ты будешь делать с этим? — она вздохнула, взъерошив ему волосы. — Давай, попробую объяснить ещё раз. Видимо, домой я сегодня точно не успею. Она села рядом, перевернула страницу и начала объяснять всё заново — медленно, терпеливо, заново проводя линии, расставляя знаки, раскладывая цифры, как кусочки пазла. А Кейске — не отрываясь смотрел на неё. И пусть он не понимал ещё половину, но точно знал: ради неё, ради этих прикосновений, этих поцелуев и редкой, но важной похвалы — он точно попробует ещё раз. Когда и мозг девушки окончательно отказался варить хоть что-то связанное с учебой, а цифры и формулы начали расплываться перед глазами, ребята всё-таки переключились на что-то более человечное — приготовление печенья. Баджи-сан, как и всегда, развалилась в гостиной перед телевизором, перекинутая через спинку дивана, с чипсами в руках и полным безразличием ко всему происходящему за пределами экрана. Тем временем Юки и Кейске уже заваривали чай, ожидая, пока свежеиспечённое печенье остынет и перестанет напоминать лаву. — Я, кстати, сегодня Такемичи видела. — сказала Юки, присев рядом с Кейске на табурет и слегка подтянув ноги. — Он, как только столкнулся со мной взглядом, так дёрнул в сторону, будто я чудовище. И ведь ни слова ему не сказала, честное слово. — Вечно ему что-то мерещится. — прыснул Кейске, помешивая чай, не поднимая взгляда, но уже ухмыляясь. — Может, Хина его так приложила, что теперь он всех женщин боится? — с лёгкой насмешкой протянула Юки, подперев щеку рукой. — Или думает, что я его за какой-то старый косяк преследую. Кейске фыркнул и, наклоняясь к печенью, пробормотал: — С твоим выражением лица — неудивительно. Ты когда злая, у тебя брови так сходятся, что реально можно подумать, будто сейчас запустишь топор. Юки усмехнулась, хлопнула его по плечу и протянула: — Ну-ну, не преувеличивай. Если бы я хотела напугать, он бы вообще в окно вышел. — Он реально чудаковатый. — фыркнул Кейске, откинувшись на спинку стула, держа в одной руке чашку с чаем, а в другой — ещё горячее печенье. — Ну вот серьёзно, какой идиот, зная, что его замочат, полезет на амбалов? Лезет, как будто у него девять жизней, и все — на распродаже. Юки прыснула, но промолчала, а Кейске, разошедшись, продолжил: — Прилип к Майки, как банный лист к жопе. А потом, угадай что? Майки в бешенстве, все в дерьме, а Такемичи такой: "Я просто хотел помочь". Ну охренеть теперь. Помог он, ага. Майки потом ещё неделю с фингалом ходит и вечно что-то бубнит про «не вмешивайся». Он усмехнулся, не скрывая ехидства. Не то чтобы он ненавидел Такемичи — скорее, воспринимал его как бесконечный повод для подколов. Особенно когда тот лез, куда не просят. — Знаешь, — подытожил он, глядя на Юки, — мне кажется, он либо святой, либо дурак. Хотя, скорее, и то и другое в одном комплекте. — Да ты его троллишь чаще, чем с ним разговариваешь. — усмехнулась Юки, потягивая чай. — Ты точно не ревнуешь к Майки? — Ревную?! — фальшиво возмутился Кейске. — Да пусть его хоть в жопу целует, мне что? Я просто наблюдаю, как один человек медленно, но уверенно идёт в пиздец. С интересом, так сказать. — усмехнулся Кейске, откинувшись на спинку стула с видом мудреца, познавшего суть человеческой глупости. — Кейске, чтобы тебя по голове! Что за слова ты употребляешь?! — донёсся грозный голос мамы из гостиной, настолько внезапный, что чай в его кружке будто сам по себе забулькал от страха. Он подпрыгнул так, что стул скрипнул в протесте, а сам Кейске с выражением лица "меня сейчас убьют" чуть не выронил печенье. Мгновение — и он уже стоял по стойке "смирно", будто его вызвали к директору. — Ма-ма… Я… это по литературной части, для выразительности. — пробормотал он, оборачиваясь в её сторону лицом для полного раскаяния. — Мы тут… ну… обсуждаем поведение. Образно. Художественно. Мама, не показываясь, ответила с иронией: — Если ты ещё хоть раз скажешь такое при девушке, я тебе устрою художественную чистку рта. Со вкусом мыла. И никаких печенек. Вообще. Понял? — Понял… — сдавленно выдавил он, ловя сочувствующий взгляд Юки, которая уже закрывала лицо ладонями, едва не плача от смеха. — А теперь марш упражняться, ты обещал картошку почистить! — добавила она, уже менее грозно, но всё ещё на грани угрозы. — Маам, я занят. Нас там учёба ждёт! И личностное развитие! — Будешь развиваться, пока чистишь. Раз мозги заняты фигнёй, пусть руки хоть не бездельничают. Кейске с обречённым видом встал, посмотрел на Юки, как на свою последнюю надежду, и прошептал: — Запомни меня весёлым. Я пошёл страдать. — Удачи тебе… Философ. — улыбнулась она, всё ещё сдерживая смех. Он сдался и поплёлся к картошке под тихие, недовольные комментарии матери о том, что "девушка у него милая, а вот его воспитание ещё требует доработки". Казалось бы, перед другими Кейске — настоящий грозный парень, уверенный и порой даже пугающий. Его уважали, боялись и считали сильным в своей среде. Но при маме всё менялось: исчезал весь этот жесткий фасад, и оставался лишь обычный оболтус — немного растерянный, слегка неловкий и даже немного забавный. Ирония ситуации не ускользнула от неё. Вот он — герой для других, а дома — будто маленький ребёнок, который боится не оправдать ожиданий и услышать строгие слова матери. В эти моменты Кейске становился совсем другим человеком — простым, уязвимым, живым.