Часть 19. Тишина перед бурей.

      Огонь в камине мерцал мягкими бликами, отбрасывая танцующие тени на стены просторной гостиной. За окнами сгущались сумерки, и редкие капли дождя стучали по стеклу, как будто подслушивали наш разговор. Я сидела на диване, укутавшись в плед, когда Егор вошёл в комнату. Он остановился в дверях — высокий силуэт, с привычной сосредоточенностью на лице. Я сразу почувствовала: что-то тревожит его. Егор поднялся с дивана, подошёл к окну и достал телефон. Я наблюдала за ним из-за мягкой спинки кресла — как он стоял в полумраке, почти сливаясь с тенями, только слабый отблеск экрана высвечивал его черты. — Что значит “срочно”? Кто подписал эти бумаги без меня? Кто допустил доступ? — его голос с каждой фразой становился всё резче, тон — тревожно-отрывистым. — Чёрт… твою мать, Михаил, ты понимаешь, что это может потянуть за собой проверку?! Я напряглась, замерев, чтобы не мешать, но и не уйти. Егор будто забыл, что я в комнате. Или просто не мог скрывать это от меня. — Нет. Нет, я не могу сейчас вылететь. Я… — он оборвался, провёл рукой по лицу, будто стирая злость, и тихо выдохнул. — Я в Лондоне. У меня тут… дела личные. Важные. — Кто санкционировал отправку этих документов? Я не давал разрешения. — Он замолкает, слушает, затем резко и отчётливо: — Это не оправдание. Ты работаешь в моей системе, а не в самоуправлении. Он медленно поворачивается, его силуэт строгий, сосредоточенный. Мне даже дышать становится тяжелее — он будто другой.  — Хорошо. Я что-нибудь придумаю. Дай мне пару часов. — Последняя фраза прозвучала как приговор. Он завершил звонок, не оборачиваясь. Я встала, подошла к нему, положила руку на его спину — медленно, осторожно. Егор повернул голову, глаза его встретились с моими. В них кипела смесь — гнев, ответственность, и усталость, которую он так старательно прятал от меня раньше. — Что-то случилось? — спросила я мягко. Он взял мою руку, сжал её крепко. — В офисе проблемы. Неожиданные. И, к сожалению, слишком серьёзные.  И к тому же… появилась зацепка. Касается твоего отца. Моё сердце болезненно кольнуло. — Что за зацепка? — Пока неясно. Но есть документы, до которых я могу добраться только лично. Всё слишком тонко, чтобы доверить это кому-то другому. А ещё… — он отвёл взгляд, — с контрактами начался полный хаос. Всё переплелось. Твоя история. Моя работа. Москва зовёт. Но, чёрт, Алессандра… — он шагнул ко мне. — Я не хочу уезжать. — Но ты должен, — я взяла его за руки. — Егор, если это важно… если это хоть на шаг приблизит нас к правде, к тому, кто за всем этим стоит, ты должен поехать. Он покачал головой. — Я не хочу оставлять тебя одну. Всё только стабилизировалось. А теперь… опять. Я провела пальцами по его щеке: — Ты не оставляешь. Я здесь, в безопасности. Этот дом — крепость, а рядом Агата и Генри. Мне не нужно выходить за ворота. Всё, что мне нужно, — уже внутри. И я буду ждать тебя, как бы долго это ни заняло. Он долго смотрел на меня, прежде чем наклониться и прижаться лбом к моему: — Проклятье… Как ты умеешь убеждать. Я улыбнулась чуть шире, но в голосе всё ещё звучала нежная настойчивость: — Это потому что я знаю — ты всё равно поступишь правильно. Даже если тебе не хочется. Даже если внутри всё против. Он провёл пальцами по моим волосам, сдержанно, почти болезненно, будто каждое прикосновение было прощанием, хоть и временным. — Знаешь, у меня всегда был дар командовать… но с тобой — всё иначе. Мне тяжело оставлять тебя, — сказал он тихо, голос чуть дрогнул. — Но, чёрт побери… я должен. Он притянул меня к себе, сжал крепко, как будто хотел запомнить это касание до мельчайшего ощущения. — Обещай, что будешь осторожна, — его губы коснулись моего виска. — Не выходи за территорию. Не открывай двери незнакомым. И если хоть что-то покажется странным — звони сразу. Поняла? — Поняла, — прошептала я, пряча в груди тяжесть, которая нарастала с каждой секундой.       Прошло всего два дня, но казалось — целая маленькая жизнь. Дом был тихим, просторным, в своём ритме — и я пыталась подстроиться под него. Просыпалась рано, не потому что надо, а потому что утро здесь наполняло комнаты чем-то особенным: мягким светом, тишиной и запахом садовой прохлады, который проникал в окна. Я вставала босиком, закутываясь в мягкий плед, и спускалась вниз — готовить себе чай, иногда кофе, чаще просто сидеть в гостиной с книгой, пока первые лучи солнца скользили по полу. Агата хлопотала где-то по дому, и я то и дело слышала её негромкое бормотание — будто она разговаривала с мебелью, с книгами, с прошлым. Иногда она приносила мне что-то вкусное: лимонные булочки, клубничный торт, горячие вафли с карамелью. «Вы должны питаться, сеньорина», — говорила она с улыбкой, а я благодарила, пряча лёгкую растерянность. Я не привыкла, чтобы за мной так заботливо ухаживали. В сад я выходила почти каждый день — не столько для того, чтобы полить цветы, сколько чтобы просто дышать. Там было спокойно. Я разговаривала с розами, как с подругами, и старалась не думать о тревоге, которая затаилась внутри. Иногда мне звонили Стелла и Изабела. Их звонки были как глоток воздуха — искренние, взбалмошные, живые. Мы болтали обо всём и ни о чём, смеялись, обсуждали моду, и, конечно же, они снова и снова спрашивали о Егоре, поддразнивая меня: — Ну что, как там твой таинственный красавчик? Не соскучилась ещё по его мрачному взгляду? Я только улыбалась. Потому что да, соскучилась. Больше, чем могла бы признаться. Ночами я плохо спала. Слишком много мыслей. Иногда я включала свет, брала первую попавшуюся книгу с полки и читала до самого утра, пока за окном не начинали петь птицы. Эти два дня были как затишье перед бурей. Как будто дом затаил дыхание вместе со мной — в ожидании. И в груди нарастало предчувствие, будто что-то приближается. Кухня в особняке к вечеру преобразилась: мягкий свет ламп, словно золотистое масло, растекался по полу, ложился бликами на деревянную мебель, отражался в старинной медной посуде. Запах домашнего пирога с яблоками и корицей вплетался в воздух, как добрая сказка из детства. За большим дубовым столом мы с Агатой и Генри устроились, как старая компания, хотя знали друг друга всего несколько дней. — Когда Егор впервые купил этот дом, ему было всего двадцать пять, — начала Агата, с нескрываемой гордостью раскатывая тесто прямо передо мной. — И, скажу тебе, он ходил тут как молодой павлин. Везде совал нос, всем управлял. Даже пыль сам протирал… правда, только один раз, — с весёлым прищуром добавила она. — Потом понял, что пыль всё равно возвращается и передал тряпку мне. Генри тихо хмыкнул и поставил передо мной чашку с чаем, ароматным, крепким, обволакивающим. — А ещё он пытался учить меня, как правильно подстригать розы, — буркнул он с добродушным раздражением. — «Генри, ты не видишь, что они плачут?» — говорил он. Я думал, он в бреду. А он просто принялся разговаривать с кустами, как с дамами. — И ты его не выгнал? — смеясь, удивилась я. — Выгнал? Да он мне ещё премию за терпение выдал, — с гордостью произнёс Генри. — Хотя, должен признать, розы действительно как-то странно ожили после его вмешательства. — Потому что он с душой ко всему подходит, — тихо сказала я, улыбаясь. — С душой, да, — протянула Агата. — Но и с характером. Ты с ним на кухне пельмени когда-нибудь лепила? — Нет… — покачала я головой. — Вот и не надо, — строго отрезала она. — Это хуже, чем переговоры с мафией. Всё должно быть ровно, с краем, «как в инструкции». Даже тесто отмеряет линейкой! — мы все разом рассмеялись, и смех, казалось, затрепетал в занавесках, в каждом уголке этой кухни. В какой-то момент я поймала себя на том, что не просто улыбаюсь — а смеюсь от души. Здесь, в этом доме, с этими тёплыми, настоящими людьми, я вдруг почувствовала себя защищённой. Как будто этот особняк стал для меня не временным пристанищем, а местом, где моё сердце может отдохнуть. — Спасибо вам, — сказала я вдруг, даже не совсем понимая, за что именно. За тёплый чай, за яблочный пирог, за эти истории. За то, что они — есть. Агата махнула рукой. — Ты тут теперь своя, Алессандра. И если Егор тебя не бережёт, знай — я беру. А Генри и вовсе молча бурчит, но защищает, как гончая. Генри поднял брови. — Ты сейчас назвала меня собакой? — Нет, — усмехнулась Агата. — Я назвала тебя добрым псом. Это разные вещи. — Ох, жизнь моя, проза, — пробурчал он, наливая себе чай. Мы ещё долго сидели и болтали, и даже когда пирог был уже доеден, никто не спешил расходиться. И где-то в глубине души я поняла: это — то, чего мне так не хватало. Не романтики, не гламура, не драм. А обычной, родной, живой теплоты.

      Когда вечер окончательно растекся по дому мягкой карамельной тишиной, я вышла из кухни, оставив Агату и Генри, которые спорили, кто на самом деле сжёг печенье в прошлом месяце. Их голоса — тёплые, домашние — ещё звучали в голове, как отголосок чего-то доброго и настоящего. Но внутри меня уже зрела какая-то тихая потребность… пройтись, остаться одной, послушать, как дышит этот дом, когда в нём никто не говорит. Я поднялась по лестнице, босыми ступнями касаясь ковра, в котором будто прятались сказки прошлых лет. Освещение было приглушённым — настенные светильники отбрасывали мягкие тени, словно стены тоже могли вздыхать. В какой-то момент я оказалась в западном крыле — в том, где мы с Егором почти не бывали. Это крыло всегда казалось немного отстранённым, как будто оно жило собственной жизнью. Я открыла одну из дверей, и передо мной оказалась старая библиотека. Пыльная, но очаровательная, она встретила меня запахом бумаги, полировочного воска и чего-то неуловимого — как будто память. Стеллажи до потолка, книги в тиснёных переплётах, стеклянные витрины с миниатюрами и чернильницами, будто из другого века. Воздух был густым, почти бархатным, и в нём витало ощущение того, что здесь кто-то часто бывал, но очень давно. Я медленно прошлась вдоль полок, провела пальцами по корешкам книг — от классики до чего-то на латыни, от энциклопедий по истории до сборников писем. И вдруг, на дальнем столе, я заметила нечто, выбивающееся из общей картины: небольшая шкатулка из красного дерева, с почти незаметным металлическим замком. Её крышка была приоткрыта, как будто кто-то спешно оставил её, не желая, но и не успев закрыть. Сердце моё будто вздрогнуло. Я подошла ближе, чуть пригнувшись. Внутри, на бархатной подложке, лежал старинный медальон. Не золотой — бронзовый, с потёртостями и каким-то странным, почти таинственным символом на лицевой стороне. Я аккуратно взяла медальон в ладонь — и в ту же секунду почувствовала, как он… тёплый. Будто только что кто-то держал его в руках. Я обернулась — но за моей спиной была лишь тишина. Лёгкая, шелестящая, почти игривая, как дыхание дома. И тут я поняла, что это место хранит намного больше, чем просто книги. Я положила медальон обратно, не закрывая шкатулку, и позволила себе задержаться здесь ещё ненадолго. Библиотека, в которой пахло не только временем, но и историей самого дома, манила меня тишиной и уединением. Всё было так… правильно. Так, как должно быть, когда никто не спешит, не вмешивается, не отвлекает. Я медленно прошлась вдоль высоких книжных стеллажей. Одну из книг я наугад вытянула за тёмный корешок. Обложка оказалась из плотной кожи, чуть потрескавшаяся по краям, с выдавленными вензелями. Название — “История частных коллекций Британской знати” — заинтриговало. Я опустилась в кресло у окна, села с ногами и раскрыла её. Страницы были чуть шершавыми, как старая пергаментная бумага, а запах был… уютным. Словно это не просто книга, а портал в эпоху, где перья царапали бумагу, а вместо звонков и уведомлений существовали только чернильные кляксы и камины. Потом были другие книги — одна о тайных садах Европы, с иллюстрациями, будто вырезанными из снов; другая — о забытых мастерах архитектуры. Я листала их, иногда вслух читая строки, которые казались особенно красивыми или странно близкими. В какой-то момент мне стало казаться, что этот дом наблюдает за мной — не угрожающе, а скорее с лёгкой улыбкой, как старый мудрый хранитель, которому приятно, что кто-то всё ещё ценит его сокровища. Я нашла альбом с акварельными иллюстрациями редких растений и невольно засмотрелась. Листья, цветы, даже капли росы были выписаны так тонко, что казалось — вдохни, и они колыхнутся. Я провела пальцем по странице и невольно улыбнулась. — Как же ты прекрасна, — прошептала я не то цветку на иллюстрации, не то самой себе. Именно в такие моменты наступает странное, почти магическое спокойствие. Когда ты одна, но не одинока. Когда слова на бумаге становятся ближе, чем голоса за стеной. Когда дом шепчет тебе, что всё будет хорошо — просто позволь себе остаться на мгновение дольше. Я перебирала книги медленно, почти задумчиво, проводя пальцами по кожаным корешкам, словно прикосновение к ним давало мне странное чувство уюта. Одна из них — старая, с выцветшей обложкой и потрёпанными страницами — привлекла моё внимание. Я сняла её с полки и, открыв, заметила, что между страницами что-то лежит. Плотный конверт, без марки, без обратного адреса. Лишь короткая надпись на лицевой стороне: «Егору. Только тебе. — С.» Сердце забилось сильнее. Я оглянулась — комната была пуста, только мягкий свет падал из окон, а тишина становилась почти звенящей. Я колебалась… но любопытство пересилило. Развернув письмо, я сразу узнала почерк Сергея — чёткий, немного резкий, словно писавший спешил: **«Если ты это читаешь — значит, я не ошибся. Я знаю, как ты не любишь домыслов, но, чёрт побери, Егор, я уверен: за смертью Аркадия Сельвиани стоит …Рик Картер.** Да, именно он. Этот человек слишком давно мелькает на периферии всех грязных историй, с которыми нам приходилось сталкиваться. Но с делом Сельвиани — всё иначе. Это не просто совпадения. Это — спланированное. Холодное. И личное. Ты ведь помнишь, каким человеком был Аркадий? Чистый ум, честный до глупости, но — слишком глубоко залез. Он не понял, с кем играет. Или понял — но было уже поздно. Я нашёл то, что, возможно, доказывает связь Картера с исчезновением тех документов. Те самые архивы, над которыми Аркадий работал в последние месяцы. У меня нет всего пазла, но есть кусок. Один. Если мы сложим его с твоим, возможно, узнаем, за что он отдал свою жизнь. Ты знаешь, куда прийти, если готов. И, Егор… приходи один. — С. Увидев имя своего отца, сердце Алессандры сжалось, как от внезапного удара. Пальцы дрогнули, и книга выскользнула из рук, с глухим стуком упав на паркет. Она застыла, не сразу осознав, что сжимает в руках письмо, которое, казалось, раскрыло дверь в прошлое, о котором она боялась даже думать. Аркадий Сельвиани. Имя, которое она не слышала вслух уже столько лет… И теперь оно — написано чужой рукой, в письме, адресованном Егору. Она чувствовала, как по телу пробежала дрожь, а в груди поднималась волна чего-то неясного — тревоги, боли, гнева? Быстро — почти инстинктивно — она спрятала письмо в карман кардигана, как будто кто-то мог вот-вот войти и вырвать его у неё. Она не знала, что это значит, и не готова была делиться этим прямо сейчас. Ни с кем. Даже с Егором. Пусть сначала она сама прочтёт всё до конца. Пусть сама решит — насколько страшна правда, которая, возможно, только начинает открываться. Сердце колотилось слишком громко. Я встала, сделала пару шагов по комнате и снова остановилась. Не знала, куда деть руки. Не знала, как быть. Не знала… чего хочу больше — разрыдаться или выбежать из дома, крича. Но я оставалась на месте. Потому что теперь я знала одно: Моего отца убили. И кто-то решил, что мне лучше не знать. Зачем, Егор? Почему ты молчал? Он знал. Наверняка знал. Может, не всё… но больше, чем говорил. Я чувствовала это по его взгляду, по тому, как сжималась его челюсть, стоило мне заговорить о прошлом. И теперь… Теперь всё будет по-другому. Я не хочу быть в стороне. Я не хочу быть просто девочкой, которую спасли и спрятали в красивом доме. Это касается  Я села обратно, почти рухнула на диван, и сжала письмо в руках, как будто сама бумага могла сказать мне больше, чем уже сказала. Папа… ты ведь погиб с мамой. Вы оба… — мысль, которую я повторяла себе всю жизнь, вдруг начала трескаться, ломаться, разлетаться на осколки. Автокатастрофа. Так мне говорили. Так все говорили. Так было в документах. Но теперь Сергей утверждает, что это ложь. Что это не несчастный случай. А убийство. Убийство… И не просто кого-то, а Аркадия Сельвиани. Моего отца. Мой рот пересох, как будто всё в теле отказывалось признавать это. Почему ты не сказал мне, Егор? Неужели ты знал? Или… ты и сам узнал недавно? Может, ты даже не догадался, что речь идёт о моём отце. Это ведь возможно? — я перебирала эти мысли, как чётки, цепляясь за каждую, будто за спасение. Но где-то внутри, под всей этой болью, под путаницей, под ужасом — жгло предательство. Я вспомнила, как он смотрел на меня, когда я рассказывала о родителях. Как молчал. Как переводил тему. Возможно, это было не просто сочувствие… возможно, это была вина. Господи… почему мне никто не сказал? Почему я должна узнавать правду из письма, спрятанного в доме, как древнее послание, как ловушка? Может, он хотел уберечь меня… но теперь слишком поздно. Всё изменилось. И я хочу знать правду. Всю. Даже если она разнесёт всё вокруг. Я встала. На этот раз — уверенно. Медленно положила письмо на стол. Мои пальцы всё ещё дрожали, но внутри начала подниматься сила. Если отец был убит… значит, кто-то это сделал. Кто-то знал. Кто-то солгал. И теперь — пусть даже через годы — я это раскопаю. Не ради мести. Ради него. Ради нас. И если Егор знает хоть что-то… Он мне расскажет.

***

      День тянулся медленно, как вязкая патока, и единственным его украшением были мягкие звуки шелеста страниц и еле слышное гудение пыли под щёткой Агаты, старательно приводившей в порядок очередную комнату. Я устроилась в одном из кресел у окна, завернувшись в плед, как в кокон. На коленях — книга, старая, с пожелтевшими страницами, пахнущая библиотечным временем. Читать получалось плохо: глаза соскальзывали с букв, теряя нить повествования, потому что все мои мысли были не в этих строках. Егор возвращается. Я получила его сообщение пару часов назад. Короткое, без лишних слов: “Скоро буду. Всё решил.” И теперь каждый скрип доски в коридоре, каждый отдалённый звук на подъездной дорожке заставляли сердце замирать на миг. Когда? Когда он войдёт в эту дверь? Ожидание смешивалось с лёгкой дрожью предвкушения. После того, что я узнала, после всего, что перевернуло мою реальность — я хотела увидеть его. Спросить. Услышать. Понять, наконец, где правда. И это скоро было единственным, чего я сейчас ждала в этом огромном доме, полном теней, тайн и слишком многих вопросов. И если раньше я просто скучала по нему, то теперь… Теперь мне было нужно не только его прикосновение, его голос, его тепло. Теперь мне была нужна правда. И я знала: он придёт с ответами. Или я их из него вытяну. Я медленно поднялась с кресла, где до этого уютно устроилась с книгой, оставив её раскрытой на подлокотнике — на той самой странице, где в мыслях я застряла давно. Слова больше не цепляли внимание: глаза скользили по строчкам, но мысли упрямо возвращались к одному — он сегодня вернётся. Егор. После всех этих тревожных разговоров, деловых звонков, намёков и пауз, он наконец-то возвращается в дом. Я выдохнула, словно пробуждаясь из тишины, и направилась на кухню. Пускай даже в груди ещё где-то дрожало беспокойство — я цеплялась за простые действия, как за спасение. Налить себе чай. Ощутить тепло чашки в ладонях. Добавить каплю мёда. Спрятаться за паром. Проходя мимо окна, я машинально приоткрыла штору — день был пасмурным, но тучи не казались злыми. Скорее, как одеяло, которое небо укрыло над домом. “Может, всё и правда будет хорошо…” — мелькнула мысль. Я старалась верить. Хотя бы сейчас. Хотя бы сегодня. На кухне пахло лимоном и свежим хлебом — Агата, как всегда, заботливо напекла что-то утреннее. Где-то на втором этаже что-то стучало — она была занята делами, а я осталась одна в этом странном, красивом ожидании. Вскипевший чайник зашумел, наполняя воздух уютным шёпотом. Я залила заварку, наблюдая, как листочки медленно закружились в прозрачной воде, словно не спеша плыли в новом, ясном ритме. Я положила руку на чашку, ощущая тепло сквозь фарфор. Как будто это — и было моим якорем. Хотелось на мгновение спрятаться за паром, за простым движением: налить, размешать, вдохнуть аромат. Как будто это могло утишить бурю внутри. Я шла по коридору, уже нащупывая взглядом кухню, как вдруг — визг шин. Резкий, пронзительный, как крик в тишине. И тут же — удар: глухой, хриплый, как звук ярости, схлопнувшийся в металле. Я замерла. Повернулась к окну, сердце стукнуло в грудную клетку, как птица, попавшая в ловушку. Перед домом — машина Егора. Узнаваемая, чёрная, всегда блистающая, но сейчас, будто сама была сердитой. Она замерла у крыльца, чуть наклонившись вперёд, словно с трудом удержавшись на месте. Колёса оставили следы на гравии — резкие, злобные дуги. Он вышел.Рывком. Почти выскочил, как если бы салон жёг ему кожу. Резко, стремительно захлопнул дверь, и от этого звука я вздрогнула — как будто грохнул выстрел. Воздух вздрогнул вместе со мной. Он стоял у машины, спина напряжена, плечи вздёрнуты. Его пальцы сжимались и разжимались — быстро, грубо, как будто он сдерживал себя от чего-то большего. И когда он поднял взгляд, я увидела его лицо. Егор был зол. Не просто раздражён или чем-то огорчён. Это была злость, такая, которая пронзает воздух, делает его тяжёлым, почти электрическим. Его глаза были тёмными, как буря, перед которой небо ещё не решилось потемнеть, но ты уже знаешь — она близко. Челюсть сжата. Губы тонкой линией. Он смотрел прямо вперёд, но мне показалось — он не видел ничего, кроме того, что клокотало внутри. И на мгновение мне стало страшно — не за себя, за него. Потому что в этом взгляде был не просто гнев. В нём было отчаяние, злость, боль и что-то ещё, что я пока не могла распознать. Я сделала шаг к двери, затаив дыхание. Что бы ни случилось… оно уже здесь. И он — как огонь, который вот-вот взорвётся в этом доме тишины. Я еле успела отойти в сторону, когда дверь распахнулась с грохотом, и он вошёл — как буря, как гнев, как взрыв эмоций, которые невозможно было скрыть. — Какого чёрта ты встречалась с этим ублюдком за моей спиной? — его голос был холоднее стали, но внутри бурлила ярость. Я растерялась, сердце стучало, будто пробивало рёбра. — Егор… — начала я тихо.  — У него. Дома. — Он подошёл ближе, глаза сверлили меня насквозь. — Ты пошла туда. Ты молчала. И всё это время ничего не говорила? Я чувствовала, как вспыхивает в груди тревога.  — Егор успокойся… — И ты решила, что мне об этом знать не нужно? — голос сорвался, но не в крик — в обидное, твердое давление, от которого стало трудно дышать. Проговорил Егор, стоя уже слишком близко ко мне, и, не успев отойти от него вновь на приличное расстояние, схватил меня за горло. — Я хочу услышать ответы! — Перебил меня блондин, просто рыча и сжимая руку, на что мне было трудно дышать и я могла видеть, какими черными стали его глаза. — Отвечай! — Я.. Егор… мне больно…— задыхалась я. На последние слова Егор замер и ослабил наконец-то хватку, после чего отпустил моё горло. Пальцы его дрогнули, словно осознав, что сделали. Я слышала его тяжёлое дыхание — будто он сам испугался себя. Но даже тогда я не могла отойти от него.   —Я просто… — слова запутывались, губы дрожали. — Я хотела понять, он говорил про моего отца… Он отвернулся, словно борясь с собой. В нём кипело слишком многое. И всё это — из-за меня. — Прости, — выдохнула я, тихо. — Я испугалась. Не знала, как ты отреагируешь. Я хотела защитить тебя… и себя. Он посмотрел на меня, и в его взгляде впервые мелькнуло нечто уязвимое — смесь боли, недоверия и разочарования. — Я думал, мы с тобой — одно целое, Алессандра. А ты выбрала играть по своим правилам… в одиночку. Слова повисли в воздухе, словно ледяная пелена, медленно оседая между нами. Молчание казалось оглушающим. Я смотрела на него, всё ещё ощущая болезненный след на коже — не от его рук, а от его слов. В них была обида, гнев… и что-то ещё. Что-то, что заставляло моё сердце сжиматься не меньше, чем его ярость. Он стоял напротив меня, напряжённый, как тетива, сжав челюсти так, что по скулам ходили судороги. В его глазах бушевала целая буря — неукротимая, сжигающая, и всё же… знакомая. Потому что я тоже чувствовала это пламя внутри себя. — Я… — голос предал меня. Я не знала, что сказать, с чего начать. С того, что мне было страшно? Что я не хотела втягивать его? Что Сергей тогда раскрыл нечто, что казалось важным, и я испугалась, что Егор это остановит? — Мне нужно было знать, — наконец выдохнула я, — нужно было понять. Хоть что-то. Я… не хотела делать это за твоей спиной. Но и не могла иначе. Всё стало слишком личным. Это больше не просто расследование, Егор. Это моя жизнь. Мой отец… Он резко отвернулся, провёл рукой по волосам и прошёлся по комнате, будто пытался унять внутренний пожар. — Ты могла мне сказать, — его голос был уже тише, но не менее тяжёлым, — могла просто… довериться. — А ты бы отпустил меня к нему? — спросила я, почти шёпотом. — Ты бы позволил мне увидеть его и выслушать? Он замолчал. И в этом молчании был ответ. Я опустила глаза. Горечь разливалась по горлу, и в груди нарастало глухое чувство тревоги. Всё рушилось — снова. И я не знала, смогу ли в этот раз удержать. Я взглянула на него, не в силах сдержать бурю, что всколыхнулась внутри меня. Слова вырывались, как пламя из-за предела контроля, и я не могла остановить их. — А ты?! — Я резко обернулась, голос срывался от обиды и ярости. — Почему ты не сказал мне, что знал моего отца?! Почему, Егор?! Сколько ещё ты скрываешь от меня?! Он шагнул ко мне, но я отступила, сжимая письмо в пальцах. — Я нахожу это чертово письмо в твоей библиотеке. Письмо от Сергея! Где он пишет, что за убийством моего отца стоит Картер! — я дрожащей рукой взметнула бумагу, и она шлёпнулась на пол. — А ты всё это время молчал. Смотрел в глаза и молчал! Как ты мог? Егор сжал кулаки, лицо налилось тенью. — Я молчал, потому что не был уверен, — глухо сказал он. — Потому что хотел защитить тебя. Потому что, чёрт возьми, я не знал, как ты отреагируешь. Я хотел сначала разобраться. — Разобраться? — я засмеялась, горько и сломано. — А может, ты просто не доверял мне? Думал, я слишком хрупкая, слишком наивная? Что я не справлюсь? — Я шагнула ближе, почти в упор. — Так вот, Егор, я больше не та, кто нуждается в твоей тени. Он посмотрел на меня, глаза обожгли взглядом. — А ты, значит, доверяла Сергею? — резко бросил он. — Тому, кто играет с нами как с фигурами на доске? Ты пошла к нему. За моей спиной. Ничего не сказав. Думаешь, мне не было больно? — Больно?! — я взорвалась. — А ты думал, как мне?! Ты хотел защитить меня, спрятать, отгородить от правды! Но я не кукла, Егор! Я человек! Это мой отец! Моя жизнь! Я имею право знать! Молчание. В нём было столько всего — злости, страха, сожаления. — Я просто хотела знать правду, — голос предательски дрогнул, и я уже не могла сдержать слёзы. Они подступили к глазам, затуманили всё, и я сжала руки в кулаки, чтобы хоть как-то удержать себя от того, чтобы не разрыдаться прямо сейчас. — Хотела, чтобы ты был на моей стороне. По-настоящему. Чтобы ты… верил, что я справлюсь. Егор сделал шаг вперёд, его лицо застыло, но в глазах — вихрь. Голос стал ниже, глуже, будто сдерживал что-то внутри: — Я на твоей стороне, Алессандра. Всегда был. Даже если делал это не так, как ты ждала. Иногда по-своему. Иногда глупо. Но, чёрт возьми, с самого начала — за тебя. Ради тебя. Я вскинула на него глаза, слёзы уже катились по щекам, одна за другой, горячие, настоящие. Всё болело — не от злости, а от горечи, предательства, любви, боли. Всё переплелось. — Но ты молчал… — прошептала я. — Как я могла понять, если ты не говорил? Ты ограждал меня от всего — от правды, от опасности, даже от собственного прошлого. Как будто я не часть этой истории. Он молчал, сжав челюсть. Тишина будто сдавливала воздух между нами. — Сейчас… — выдохнул Егор, — сейчас мы либо начнём говорить честно, либо окончательно сломаем всё. Я стояла, не двигаясь. Внутри всё сжималось, трещало. Слёзы уже капали на пол. Я чувствовала себя такой открытой, уязвимой, как никогда в жизни. И всё же — стояла. — Тогда говори, — сказала я. Голос был едва слышен, сорван, — Всё. До последнего слова.