Часть 28. Где заканчивается страх.

             Замок щёлкнул, и я замерла, словно сердце перестало биться. Один звук — невыносимо отчётливый в тишине дома. Всё остальное исчезло: ночь, тьма за окнами, тревожный гул мыслей в голове. Остался только этот щелчок. Я поднялась с дивана, босиком, в одной тонкой футболке, почти бегом кинулась в холл, и каждый шаг отдавался в висках, будто я пробивала стены между надеждой и страхом. Он стоял у входа. Весь в тени, как будто часть улицы вошла с ним в дом. Я остановилась. На мгновение не могла дышать. Он был здесь. Цел. Жив. Но… он выглядел, как будто прошёл сквозь войну. Его куртка была разорвана на плече, ткань тёмная от засохшей крови. Лицо — бледное, натянутое, срезанное усталостью и болью. Он держал себя за плечо, будто рука стала слишком тяжёлой, и только взгляд остался прежним — резким, глубоким, опасным. Но в нём что-то горело. И это не была ярость. — Егор… — моё имя дрогнуло, вырвалось, прежде чем я успела себя остановить. Он встретил мой взгляд. Несколько секунд. Таких долгих, как вечность. А потом шагнул ко мне. Один. Второй. Я бросилась вперёд. — Ты… ты ранен, — сказала я, хотя знала это без слов. Слышала это в его дыхании, в каждом едва заметном движении, в том, как напрягались мышцы под его одеждой. — Неважно, — ответил он. Голос был низким, хриплым, как будто сорванным. Я дотронулась до его щеки, до его руки. Ладони дрожали. Не от страха. От облегчения. — Всё кончено, — сказал он. — Он мёртв. Я сделал это. Он поймал мои ладони и прижал их к своим губам. Горячий вдох на коже. Я закрыла глаза. Только бы он не исчез. Я вела его вглубь дома, почти на автомате, сердце бешено колотилось в груди. Он шёл, покачиваясь, будто на последних силах. Я усадила его на диван, принесла аптечку, руки дрожали, но я сжимала зубы. — Сядь, — я почти прошептала. — Дай мне взглянуть на рану,— Сними рубашку… осторожно, — прошептала я, уже вытирая кровь и разрывая ткань, чтобы добраться до раны. — Моя личная медсестра, — усмехнулся он, но взгляд был стеклянным. Его трясло. Я видела, как по коже пробегают судороги боли. — Замолчи, пожалуйста… — я едва не плакала, но продолжала обрабатывать рану, протирая антисептиком, заливая обезболивающее. — Не делай из этого шутку. Я думала, что сойду с ума, пока тебя не было. Ты мог… — Но я не умер, — перебил он, тихо, будто не хотел, чтобы я слышала. — Я не мог, понимаешь? Я не мог оставить тебя. Ни на секунду не мог перестать думать о тебе. Я села рядом, опустив голову на его бедро, обняв его за талию, чувствуя, как его дыхание становится чуть ровнее. — Ты такой идиот, Егор, — прошептала я, сжимая его пальцы в своей ладони. — Но мой идиот. Он наклонился ко мне, поцеловал в макушку. — Я дома. Всё остальное теперь неважно. Я старалась дышать ровно, но пальцы предательски дрожали. — Только не говори, что тебе нравится, когда тебя калечат, — пробормотала я, вытирая кровь стерильной салфеткой. — Когда за мной ухаживает такая красавица, — прохрипел он, — начинаю задумываться, не пойти ли ещё раз под нож. Я бросила на него укоризненный взгляд, но он лишь слабо усмехнулся. Сквозь боль, сквозь усталость — он всё равно был Егором. Стальным. Невыносимым. И безумно, смертельно моим. — Прекрати, — сказала я, выдавливая антисептик на вату. — Сейчас ты в не той форме, чтобы строить из себя героя. — Не герой, — прошептал он, перехватывая мой запястье. Его пальцы были крепкими, но прикосновение — мягким, почти извиняющимся. — Просто мужчина, который любит, когда его любимая заботится. Я сглотнула. Это попало точно в сердце. — Я не могу смотреть, как тебе больно. — Тогда поцелуй, — шепнул он, слегка приподнимая подбородок. — Вдруг поможет. Я покачала головой, вытирая кровь с его боку. Но всё равно наклонилась. Поцеловала — не губы, а висок. Тёплый, влажный от пота. Молча. Осторожно. С любовью, которая щемила грудь так, что почти не осталось воздуха. Его лицо всё ещё было бледным, но в уголках губ появилась слабая, но всё такая же дерзкая улыбка. Он смотрел на меня снизу вверх — взгляд тёмный, пронизывающий, такой, от которого внутри всё будто сжималось в комок. — Ты знаешь, — хрипло проговорил он, пока я промакивала рану, — ты чертовски красивая, когда злишься. И ещё красивее — когда переживаешь. Я хотела ответить, может, что-то колкое, чтобы сбить этот тон, но он успел первым. Его ладонь легла на моё бедро, горячая, уверенная, и я замерла. — Егор… — Что? — он приподнял бровь, пальцами скользнув по ткани моего платья чуть выше. — Разве ты не говорила, что я должен отвлечься от боли? Я бросила на него взгляд, полный упрёка, но голос сорвался слабо: — Ты измотан. У тебя открытая рана. — Я жив, — прошептал он, потянув меня к себе. — И если я ещё что-то чувствую, значит, всё не так уж плохо. Я опустилась чуть ближе, склонившись к его лицу. Его дыхание было тёплым, спутанным, но взгляд — таким ясным, будто он и не был на волоске от смерти. Рука с бедра скользнула на талию, прижимая меня ближе, обжигая через тонкую ткань. — Ты могла бы просто лечь рядом, — сказал он, почти невинно, — знаешь, для моральной поддержки. — Это твой способ реабилитации? — Это мой способ не сойти с ума, пока ты рядом и такая чёртова настоящая, — его пальцы дрогнули у меня на спине. — Я не хочу забывать, ради кого выжил. Он потянулся, и его губы коснулись моей щеки — медленно, с благодарностью, с чем-то невыразимо личным. И я почувствовала, как дрожь прошла по телу — не от страха. От него. От нас. От того, как близко он сейчас — весь израненный, сломанный, но всё такой же невыносимо мой. — Знаешь, — прошептала я, уткнувшись в его шею, — ты пугаешь меня до безумия. А потом делаешь что-то… и я забываю, как дышать. Он едва заметно усмехнулся, всё ещё сжав меня в объятиях. — Моя  малышка . Я улыбнулась , едва уловимо, сквозь слёзы и пульсирующую тревогу, сквозь остатки боли и пережитый ужас. Просто осталась. Здесь, с ним. Мы сидели вдвоём в полумраке комнаты, среди запаха йода, крови и чего-то ещё — настоящего, живого, того, что не объяснишь словами. Он прижимал меня к себе, будто я была единственным, за что стоило держаться. А я держалась за него. Всё ещё боялась. Всё ещё не знала, что будет дальше. Но в эту минуту — он был здесь. Живой. И это было всё, что мне нужно.

***

      Утро накрыло дом мягким светом — тёплым, словно дыхание после долгой ночи. Воздух всё ещё хранил тишину, и казалось, будто весь мир на мгновение замер. Я проснулась от запаха кофе, от тихого потрескивания сковороды, и сразу поняла — он на кухне. Одеяло было тёплым, но я вышла из него легко, будто что-то влекло меня. Я натянула его рубашку — слишком большую, чтобы сидеть как платье, слишком знакомую, чтобы не чувствовать в ней безопасности. Пряди волос спадали на лицо, босые ноги почти не издавали звука по прохладному паркету. Всё казалось нереальным. Слишком тихо. Слишком спокойно. Он стоял у плиты. В одних тёмных боксерах, с растрёпанными волосами и перевязанным плечом, где тонкая ткань бинта контрастировала с обнажённой кожей. Его спина была напряжена, мышцы играли при каждом движении. Правая рука сжимала лопатку, левая — слегка дрожала. Но он не жаловался. Ни звука боли. Только сосредоточенность. Я застыла у дверного проёма, наблюдая за ним. Он не обернулся сразу, но я знала — чувствует меня. — Доброе утро, — сказала я, голос ещё сонный, хрипловатый, — Ты выглядишь чертовски неприлично для человека, который ещё вчера почти умер, — сказала я, облокотившись о косяк двери. Он обернулся и скользнул по мне взглядом — от ног, босых, с дрожащими от холода пальцами, до рубашки, которая болталась на мне, как ночная сорочка. Его рубашки всегда пахли им. Даже сейчас. — А ты выглядишь слишком соблазнительно, чтобы я мог спокойно готовить яичницу, — усмехнулся он. — Садись, пока я не передумал и не уложил тебя обратно в постель. Хотя… мысль звучит всё заманчивее. Я сделала несколько медленных шагов к нему, и с каждым — чувствовала, как в воздухе нарастает то напряжение, которое раньше всегда пугало меня. А теперь — манило. — Может, я бы и не возражала, — прошептала я, приближаясь вплотную. Мои пальцы коснулись бинта на его плече. — Но ты обманщик. Это не просто царапина. Ты бледный. Тебя трясёт. — Меня трясёт от того, как ты выглядишь в моей рубашке, — он склонился ближе, губы почти касались моей щеки. — И от того, как ты шепчешь. Ещё чуть-чуть — и я забуду о завтраке. Я провела пальцем по его шее, задержалась на ключице. Его кожа была горячей. Это сводило с ума. — Забудь. Я не голодна… по еде, — сказала я, и его зрачки расширились. Он резко развернулся, обхватил меня одной рукой за талию, прижал к себе — легко, но крепко. Я почувствовала, как его губы скользнули по моей шее, как его дыхание стало сбивчивым. — Чёрт, Алес… — прошептал он. — Ты сводишь меня с ума. И если ты продолжишь вести себя вот так — я тебе клянусь, у меня будет ещё одна рана. Только уже не от ножа. От твоих прикосновений. Я рассмеялась тихо, но в его объятиях смеялась по-настоящему, впервые за долгое время. — Тогда, может, тебе стоит… отдаться лечению. — Врач мой, — прошептал он, наклоняясь, чтобы поцеловать меня. Но как только его губы коснулись моих — резко зазвонил телефон. Громко. Резко. Мы оба вздрогнули. Он застонал, уткнувшись лбом в моё плечо. — Боже, это точно Михаил, — прошипел он. — Не бери. Я запрещаю, — проворчала я, запуская пальцы в его волосы. Он всё же дотянулся до телефона, глядя на экран. — Чёрт. Не могу. Это не просто Михаил. Это “что-то случилось”. Он поцеловал меня в лоб — быстро, крепко — и отступил. — Продолжим… позже. И да, ты обещала быть моей медсестрой. Я буду жаловаться на боли — долго. Я улыбнулась сквозь тревогу. Потому что знала: это утро — это почти счастье. Оно может быть недолгим, но оно настоящее. Через пятнадцать минут Егор вернулся . Я услышала, как щёлкнул замок на двери, и обернулась, всё ещё держа кружку кофе в руках. Он вернулся — чуть нахмуренный, но в глазах уже не было той ледяной ярости, что сводила его черты в камень ночью. Только усталость и… нечто похожее на облегчение. — Всё хорошо? — тихо спросила я. Егор кивнул, проходя ко мне, и коснулся ладонью моей талии, на секунду задержав прикосновение. — Михаил звонил, — сказал он, опускаясь обратно на барный стул. — Спрашивал, что делать с Винсом. Они его держат, всё под контролем. Я сказал — не трогать. Пока. Он провёл ладонью по лицу, будто стирал остатки прошедшей ночи, затем протянул руку к своей чашке. Его движения были выверенные, но я знала, насколько он на пределе. Всё это стоило ему слишком многого — не только физически. Я молчала, просто наблюдала за ним. За тем, как напрягались жилки на его руке, когда он обхватывал кружку, как чуть подрагивали веки, когда он опускал глаза. Он был здесь — и этого мне сейчас хватало. Он поднял на меня взгляд и, будто прочитав мои мысли, усмехнулся: — Не смотри на меня так, а то забуду, что хотел доесть яичницу. Или ты хочешь, чтобы я опять тебя утащил на стол? Уголки моих губ дрогнули. Даже после всего — он всё ещё умел заставить меня дышать иначе. — Ты обещал позавтракать со мной, помнишь? — Помню, — хрипло отозвался он, — но если ты не перестанешь смотреть на меня вот так, к чёрту яичницу. Я кивнула, сделав глоток кофе, но мысль не отпускала. Она стучала в висках с того момента, как я проснулась, и теперь вырвалась наружу. — Егор… — голос прозвучал тише, чем я ожидала. — А что делать с завещанием отца? Он не ответил сразу. Просто сел напротив, облокотившись локтями на стол, пристально глядя мне в глаза. — Это твоё наследство. По закону. По крови. И тебе решать, как с ним поступить, — его голос звучал спокойно, но твёрдо, без малейшей тени сомнения. — Я не знаю, Егор… — выдохнула я. — Это всё… огромное. Там бизнесы, счета, имущество. Я даже не знаю, с чего начать. Компании, о которых я даже не знала. Я не уверена, что вообще хочу иметь с этим дело. — Это твоё. По закону, по праву, по воле твоего отца. Но ты не обязана сразу принимать решения. Всё, что связано с этим наследством — не просто документы. Это память. Это груз. Он накрыл мои руки своими. — Когда будешь готова — ты решишь. А я помогу. Я рядом. И я всё разрулю, если нужно. Он чуть улыбнулся. — Но только ты можешь решить, что оставить, а от чего отказаться. Я молчала, в груди всё дрожало. Так легко было бы оттолкнуть это, выбросить, закрыть. Но, может быть… может быть, теперь я была сильнее. — Спасибо, — прошептала я. Он кивнул. Без слов. Просто остался рядом. И я знала — в этом доме, в этой новой жизни, я уже не одна.

***

Прошли дни.

Дом словно растворился во времени. За его окнами по-прежнему менялись утро и вечер, но внутри всё текло иначе — медленно, мягко, будто кто-то приглушил звуки, запахи, чувства, оставив только самое нужное: тепло, свет и покой. Егор восстанавливался. Его движения были осторожны, экономны. Каждый шаг отдавался в плече болью, и всё же он не жаловался. Он принимал помощь молча, сдержанно, как человек, привыкший справляться в одиночку, но теперь — позволяющий рядом быть другому. Я меняла повязки, готовила лёгкую еду, следила, чтобы он пил лекарства. Я не говорила лишнего. Всё, что нужно было сказать, передавалось прикосновением — тёплой ладонью на его лбу, движением пальцев по его волосам, молчаливым взглядом через комнату. Мы почти не выходили наружу. Дом стал их убежищем. Иногда мы сидели на веранде, укутанные в пледы, пили чай и слушали ветер, шелестящий в кроне деревьев. Иногда — просто лежали на диване, он с закрытыми глазами, я — листая книгу, но не читая. Не потому, что сюжет не интересен, а потому, что сейчас самое главное происходило не на страницах, а здесь, рядом. Боль отступала медленно. Но вместе с ней отступал и страх. Те события — кровь, пламя, выстрелы — остались где-то за гранью этих тихих дней. Они больше не были первыми мыслями по утрам. Плечо всё ещё ныло, но тишина исцеляла лучше любых обезболивающих. Время будто замедлилось, позволив нам просто быть. Вместе. Без спешки, без решений. Без прошлого. Только дыхание рядом и покой внутри. В эти дни между нами росла невидимая нить — тонкая и крепкая одновременно. Не было нужды в словах, когда взгляд мог сказать всё, что пряталось глубоко внутри. Его руки иногда случайно касались меня — легкий, едва ощутимый жест, но в нем была сила, которая разжигала внутри тепло, не уступающее пламени. Егор становился сильнее, но в эти минуты я видела не только бойца — я видела человека, который учился доверять снова, кто позволял себе быть уязвимым рядом со мной. И я тоже менялась — стала увереннее в наших чувствах, в нашем будущем, которое постепенно обретало очертания. Иногда ночью, когда тишина сгущалась и казалась почти материальной, мы просто лежали рядом, чувствуя друг друга дыхание и сердцебиение, словно это было самое важное — быть рядом, не отпуская. Порой я ловила себя на мысли, что даже боль, которую он перенёс, стала частью нашей истории — частью, которая связывает нас ещё крепче. А впереди было что-то большее. Что-то, ради чего стоило бороться и ждать. В эти дни, несмотря на то, что Егор медленно восстанавливался, работа не останавливалась. Его разум оставался острым, даже когда тело требовало отдыха. Он продолжал держать всё под контролем, ведя переговоры и расставляя задачи через телефонные звонки и короткие встречи с ближайшими людьми. Каждое его решение было пропитано тяжестью ответственности — не только за себя, но и за меня, за всех, кто был втянут в эту опасную игру. Его усилия были направлены на то, чтобы не допустить новых угроз, чтобы наша жизнь могла хотя бы на мгновение стать безопаснее. Временами, сидя в тишине, я видела, как он уходит в себя, перебирая в голове планы и варианты, словно решая сложнейшие шахматные партии. Но в такие моменты я старалась быть рядом, напоминать ему, что рядом есть кто-то, кто верит и поддерживает — кто готов взять часть этого бремени на себя. Путь к спокойствию был долгим, но его решимость и моя вера в нас были тем огнём, который не давал погаснуть надежде. Вечер выдался ленивым. За окном моросил мелкий дождь, стекло покрывалось каплями, будто время само медленно стекало вниз. Музыка едва звучала из колонок — что-то мягкое, джазовое, с хрипловатым женским вокалом. Я зажгла свечи, просто так — не из-за романтики, а потому что хотелось тепла. Егор вышел из душа, в серых спортивных штанах и с полотенцем на плечах, волосы ещё мокрые, тёмные пряди падали на лоб. — Ты нарочно так ходишь, а? — бросила она, не глядя на него, но с едкой усмешкой. — А ты нарочно надела мою футболку? — ответил он, проходя мимо, и легко шлёпнул её по бедру. — Ты даже не знаешь, как это действует на меня. Я повернулась, лениво, будто случайно. Но взгляд был острый. — А ты думаешь, я не замечаю, как ты смотришь? Он подошёл ближе, пальцы скользнули по моей талии. Ткань футболки была тонкой, и его прикосновение чувствовалось, как будто он касался кожи напрямую. — Знаешь, что я подумал? — прошептал он, склонившись к её уху. — У нас не было ни одного нормального танца. Ни разу. Всё время погони, кровь, страсть, крики… А я хочу, чтобы ты просто танцевала со мной. Сейчас. Он протянул мне руку. Без лишних слов. Я вложила свою ладонь в его — и они медленно начали кружиться под музыку, неуклюже, без шагов, без ритма. Просто двое людей, уставших, но всё ещё живых. — Ты не умеешь танцевать, — шепнула я, уткнувшись носом в его шею. — А ты всё ещё пахнешь моим шампунем, — усмехнулся он. — Так что мы квиты. Я засмеялась — легко, впервые за долгое время. Он прижал меня ближе. И в этой мягкой тишине, под хриплый джаз, с теплом свечей и мокрым небом за окнами, будто отделённые от всего остального мира, они продолжали танцевать — в своём ритме, в своей реальности. Мое тело почти не ощущалось в его объятиях — лёгкая, как тень, хрупкая, как дыхание. Егор обвёл пальцами мою спину, чувствуя, как сквозь тонкую ткань проступает её тепло. Я медленно скользнула руками вверх по его груди, остановилась на ключицах, уставилась в его глаза. В них было отражение пламени свечи — колышущееся, упрямое, живое. — Ты всё ещё смотришь так, будто мы на войне, — тихо сказала я. — Мы и есть на войне, — ответил он. — Просто сейчас… перемирие. Мы остановились. Музыка продолжала играть где-то на заднем фоне, но она больше не имела значения. Вся мелодия теперь была между ними — в дыхании, в тишине, в напряжённой близости. Его рука скользнула вверх по её спине, в волосы, ладонь легла на затылок. Я чуть вздрогнула, будто этот жест — напоминание: он рядом, он реальный, он держит. — Хочешь, чтобы я отпустил? — спросил он. Голос стал ниже, грубее. Я медленно качнула головой. Шепнула почти неслышно: — Нет. Наши губы встретились. Сначала осторожно, почти трепетно. Но потом — с жадностью, с накопившейся тоской, с тем огнём, который разгорался между ними с каждым прикосновением. Он прижал меня к себе, руки скользнули по моим бёдрам, чуть сильнее, чуть настойчивее, но без грубости. Как будто убеждался, что я здесь, что я живая, что я с ним. Я задыхалась в этом поцелуе, пальцы цеплялись за его плечи. Когда он наконец отстранился, на мгновение, чтобы вдохнуть, я прошептала: — Мы ведь просто танцевали. — Танец — это тоже страсть, — усмехнулся он. — Особенно с тобой. Он взял меня на руки — просто и резко, как будто это было самым естественным решением. Я вскрикнула, но не сопротивлялась. Только обвила его за шею и прижалась к груди. Мы прошли мимо окон, за которыми всё ещё капал дождь. В спальню, где всё ещё пахло теплом, кофе и чем-то их общим — недосказанным, непроговариваемым, но очень живым. И даже когда мы коснулись простыней, даже когда тела слились в напряжённом, медленном танце уже без музыки, ни один из них не сказал «люблю». Но каждый чувствовал это кожей.

***

      Они лежали в полумраке спальни, окутанные мягким светом, пробивающимся сквозь занавески. Уличные фонари за окнами мерцали, как забытые огоньки в тумане. Алессандра лежала, прислушиваясь к размеренному биению его сердца под щекой, водя пальцами по его коже, будто хотела запомнить каждую линию. Егор молчал. Но она чувствовала, как внутри него медленно, но неумолимо нарастает напряжение. Он был рядом, его руки обвивали её, но мысли… они были где-то далеко. — Ты снова о чём-то думаешь, — шепнула она, не открывая глаз. — Думаю, — отозвался он глухо. — И, к сожалению, не о тебе. Она приподнялась на локте и посмотрела на него. Его лицо было жёстким, почти закрытым, как в те минуты, когда он принимал решения, от которых не было дороги назад. — Думаю, — отозвался он глухо, — о том, что наконец всё встало на свои места. Она приподнялась чуть выше, чтобы видеть его лицо. — Расскажи. Он вздохнул и провёл рукой по её спине. — Один из моих людей. Работал со мной с самого начала. Умный, осторожный… слишком осторожный. И всё это время информация утекала. Не напрямую, по крупицам. Но именно так Рик всё знал. Все мои ходы. Все слабые места. Она приподнялась, заглянула ему в глаза. Тот взгляд, в котором пряталось слишком многое. Её пальцы скользнули к его щеке. — Это он? — спросила она, не называя имени. Но ей не нужно было. Внутри уже вспыхнуло то самое подозрение — старое, давнее, мучившее её неделями. — Тот, на кого ты смотрела с недоверием с самого начала, — подтвердил он. — Человек, который держался в тени, ни во что открыто не вмешивался. Но всё видел. Всё знал. Он сделал паузу. — Его фамилия — Волков. Старый партнёр семьи. Работал ещё с моим отцом. Я вырос, слушая, как он поучает меня, как защищает “честь дела”. А сам… всё это время сливал данные Рику. Алессандра молчала. Волков — имя, которое звучало редко, но оставляло странный привкус. Он появлялся как призрак — на собраниях, в разговорах, в телефонных звонках Егора, но никогда не оставался надолго. — Он знал о тебе, — продолжил Егор. — С самого начала. Я понял это, когда он упомянул цепочку. Слишком невинно. Слишком точно. Она сжалась, будто от холода. — И что теперь? — Теперь он исчез, — произнёс Егор спокойно. — У него было время объясниться. Он выбрал бежать.Но это временно.  Он замолчал, потом добавил: — Я не позволю больше никому дотянуться до нас через спину. Ни старым союзникам, ни новым врагам. Мы закрыли эту главу. Теперь я строю то, что хочу сам. С теми, кому верю. И с тобой. Она легла обратно, прижавшись к нему щекой. — Обещай, что если хоть раз почувствуешь опасность, ты не будешь держать это в себе. Он провёл рукой по её волосам. — Обещаю. — Потому что ты теперь не один, Егор, — сказала она. — И я не просто женщина, которую надо спасать. Я сражаюсь рядом. Он поднял её лицо, провёл пальцем по щеке, коснулся губ. — Я знаю, — хрипло произнёс он. — И именно поэтому я люблю тебя так, что сам себе завидую. Тишина тянулась, как шелк. Алессандра тихо выдохнула, будто стараясь впитать в себя каждое слово Егора, каждый его взгляд, запах, дыхание. Мир замер — спокойный, наконец-то их. Но ровно в этот момент воздух прорезал резкий, нахальный рингтон. Егор неохотно потянулся к телефону, прищурился на экран — и усмехнулся. — Кто? — лениво спросила Алессандра, не отрываясь от его плеча. — Сергей, — выдохнул он закатив глаза.— Кто бы сомневался.Я уже обрадовался ,что  он пропал. Егор нажал на приём. Из динамика тут же раздался знакомый, дерзкий голос: — Ну здравствуйте, голубки. Надеюсь, не отвлекаю от… ваших терапевтических процедур? Алессандра приподнялась, закатывая глаза. Егор фыркнул: — Говори быстрее, пока я не пожалел, что взял трубку. — Вообще-то я тут, между прочим, с поздравлениями, — протянул Сергей с издевчивой торжественностью. — Поступило, значит, официальное подтверждение: Рик больше не играет в этом спектакле. А вы, красавцы, сделали то, что не смогли десятки мужчин в дорогих костюмах. Пауза. Затем: — Ну и заодно хотел уточнить, не желаете ли медаль… или может, просто устроим банкет с шампанским и женщинами, как в старые добрые? Егор, ты же помнишь, как мы однажды в Бухаресте… — Сергей, — отрезал Егор с усмешкой. — Ещё одно слово — и я включаю громкую связь. Тут есть женщина, которая знает, куда стрелять. — Ох, боюсь. Не пугай меня своей ведьмой, Егорушка, — с наслаждением протянул Волин. — Хотя… может, я бы и не отказался попасть под её выстрел. Ты как, Алессандра? Не соскучилась по моему очарованию? — Только если ты по нему соскучился сам, — парировала она, облокотившись на Егора и улыбнувшись. — Но, кажется, оно было весьма… преувеличено. — Ай, сердце моё, — простонал Сергей. — Убила. Егор рассмеялся. Впервые за долгие недели — без напряжения, без горечи. Просто смеялся. — Спасибо за новости, Волин. Живи. Где бы ты там ни шлялся. — Всегда рад. Передавайте приветы. И не расслабляйтесь, а то я приду и расслаблю за вас. Связь оборвалась. Алессандра уткнулась носом в шею Егора, подавляя смешок. — Знаешь, что самое странное? — прошептала она. — Что? — Я даже по нему соскучилась. Егор крепче обнял её. — Мы, видимо, действительно пережили слишком многое, если скучаем по Сергею Волину. В их смех вплелась музыка. За окнами всё ещё шёл дождь, но теперь он звучал, как аплодисменты финалу сцены.