Осквернение логова Ужасного Волка

      Рук обнаружила комнату первой. Это был не столько кабинет, сколько музей тщеславия одного эльфийского гения с комплексом бога. Но не просто комплексом… Это буквально логово эльфийского бога — Ужасного Волка. У одной из стен стоял письменный стол, вырезанный из дерева с инкрустацией золотом и полудрагоценными камнями, который, по ощущениям, мог рассказывать сказки. На полках — книги и свитки на мёртвых языках, в креслах — пыль и надменность, впитавшиеся в подлокотники.       Самым странным элементом кабинета Соласа был вовсе не балкон — хотя и он впечатлял, открывая вид на внутренний двор Маяка и зыбкое марево Тени за его пределами. Страннее была решётка в полу. Толстые, изогнутые прутья не столько служили барьером от падения, сколько создавали впечатление, будто это наблюдательная клетка. Загляни вниз, и ты увидишь библиотеку, парящие книжные полки, а в самом центре — круглый стол, вокруг которого собираются те, кто считает себя причастным к спасению мира. Эффект напоминал разом и башню, и бездну. Внизу кипели разговоры, наверху — гробовая тишина. И всё это — под ногами Соласа, который, вероятно, выбрал именно такое место, чтобы всегда быть выше.       Древние барельефы над пропастью в сердце Тени, пропитанный запахами пергамента, полураспада и высокомерия. Великолепная атмосфера. Адора гордилась своей находкой, ведь ничто не возбуждает так, как чувство осторожного превосходства и лёгкой близости к смерти под ароматы алкоголя.       Идеальное место, чтобы напоить профессора.       — Вы уверены, что сюда можно заходить? — Эммрик огляделся с подозрением. Его руки с особой осторожностью не касались ничего, словно всё вокруг было не просто древним, а ещё и обидчивым.       — Это не «сюда можно», — ответила эльфийка, ставя бутылку странного красного напитка на стол. — Это «я открыла ещё один удивительный уголок Маяка». Почувствуйте разницу.       Он вздохнул. Его вздохи вообще звучали как уступка темпераменту Адоры. Девушка с самой первой встречи почувствовала, что Эммрик — её судьба. И это значило, что она сделает всё что угодно, лишь бы дать ему это понять. Оттого уже несколько дней Рук вынашивала мысль, что необходимо выпить с мужчиной и наконец повысить градус их личного контакта. Во всех возможных смыслах… и позах. Раскрепостить некроманта стало для Адоры личным квестом.       — Признаюсь, я ожидал чего угодно от вашего приглашения. Но не… спиртного. В кабинете Соласа. В Тени. Поздно вечером.       — Жить надо с изюминкой. Иначе зачем мы вообще спасаем мир? — Эльфийка уже налила два бокала и смотрела на Волькарина с опасной искрой в глазах. — Или у вас аллергия на алкоголь? Или на романтические настроения?       — Я… — Эммрик смутился.       Как всегда, вовремя. Словно кто-то только что хлопнул дверью в его голове. Мужчина отвёл взгляд, будто искал, где бы спрятаться в комнате, состоящей целиком из личных грехов и сожалений Соласа. Исключил балкон, прыгать с которого, очевидно, было бы смертельно.       — Я… не пью часто. — Произнёс он наконец, всё ещё не беря бокал.       — Вы также не часто ходите по чужим кабинетам. И не часто оказываетесь наедине со мной после захода… ну, чего бы то ни было в Тени. И всё же вы здесь.       Адора протянула ему бокал. С вызовом и полуулыбкой. Такой, которую профессор боялся больше её кинжалов или разлетающихся во все стороны огненных шаров. И всё же он взял. Разумеется, Эммрик принял бы как дозу афродизиака даже бокал с ядом из её рук.       — Это не вино, это… — он поднял бокал к свету, который струился откуда-то сквозь стены, как будто сама Тень пыталась подыграть. — Что это?       — Очень старое. Очень крепкое. Крайне не рекомендованное никакими орденами. Давайте называть это вином, пусть и крепленым.       — Очаровательно, — за лёгким смешком Волькарина последовал аккуратный глоток. — Моя селезёнка только что захлопнулась от страха.       — Профессор, у вас нет селезёнки. Вы её продали ради древнего гримуара.       — Это была печень. Селезёнку я подарил Манфреду, — наконец пошутил Эммрик с полуулыбкой в самых уголках губ.       Девушка облокотилась бедрами о стол, отыскав в этом точку опоры, и громко рассмеялась. Смех эхом разошёлся от пола к потолку, отозвался где-то в старой черепушке в самом углу.       Эммрик сел в кресло — ближайшее к эльфийке, но не главное. Не то, которое стояло за столом — символ контроля, центра или авторитета. Его кресло было чуть в стороне, под углом и рассчитано скорее на наблюдение, чем на участие. Он выбрал его намеренно: не навязываясь, не приближаясь слишком, но и не отстраняясь окончательно. Ровно настолько, чтобы оставить между ними пространство — для слов, жестов, выбора. Этим холодным жестом дал понять, что на его колени её не приглашают. По крайней мере пока.       Молчание повисло, когда они пили уже, кажется, третий по счёту бокал. Тишина между ними не была неловкой — нет. Она была спокойной, плотной, как хороший туман. Или как ощущение, что сейчас кто-то один сделает глупость, за которую потом всем будет хорошо.       — Я заметила, вы каждый раз опускаете глаза, когда я доливаю вам напиток, — мягко начала Адора, кружа пальцем по ободку бокала. — Это профессиональное? Или что-то личное?       — Личное, — честно ответил профессор с таким видом, будто сейчас вытащит пергамент и объяснит на графиках.       — Уточните. Для протокола.       — Вы прекрасны. И… я стараюсь не быть тем стариком, который пялится на декольте молодой женщины.       — Эммрик. — Ткань платья сместилась, когда Адора игриво провела кончиком пальца вдоль глубокого V-образного выреза.       Вырезом, безусловно, опасным. Таким, который едва не доходит до самого пояса, открывая бледную, ровную кожу вплоть до линии груди. Декольте было именно таким, чтобы свести с ума: глубоким, откровенным, вызывающим. Театральным по намерению и безупречным в исполнении.       — Я — убийца, шпионка, магесса и соблазнительница. Если бы мне не хотелось, чтобы вы на меня пялились, я бы не надевала платье с таким декольте. И не стала наливать очередную порцию.       Он замер от слов Рук. Почти услышать можно было, как у него в голове несколько моральных принципов одновременно скрипнули, подались и начали разочарованно спорить друг с другом. Спустя ещё пару глотков самого крепкого вина в своей жизни Эммрик вдруг заговорил более свободно. Немного сумбурно. Чуть громче, чем обычно.       — Вы знаете… — начал он, потирая висок. — В первый год моего обучения некромантии я как-то воскресил свою курсовую работу.       — Что? — Адора приподняла бровь от его неожиданного заявления.       — Ну, не специально. Я был очень уставший. Написал ерунду, потом пролил немного крови на пергамент, рассыпал какую-то пыльцу… А там ещё руны вокруг были разложены… И, видимо, бумага решила, что она теперь артефакт.       — И?..       И она шептала профессору на экзамене: «Я была написана в страданиях. Поставьте мне высший балл… или станете следующим».       Адора захихикала. Её смех был лёгким и звонким, как колокольчики в тёмной подворотне Тревизо.       — Ладно, — смеялась она, делая очередной глоток. — Расскажите ещё что-нибудь.       — Однажды… Я по ошибке надел мантию ассистента одной оккультной группы в Некрополе… А у них был ритуал очищения.       — Ха.       — Я стоял в центре круга, и они облили меня благословлённым самогоном. Я подумал, это жертвоприношение.       — О... боги, — Адора уже почти хрипела от смеха. — И что же вы сделали?       — Вызвал духов, чтобы защититься. Трое присутствующих потеряли брови. Один — сознание.       — Это худшие истории, которые я когда-либо слышала, — Рук согнулась пополам, лицо уткнув в сгиб локтя, продолжая громко смеяться.       — Благодарю. Я собираюсь издать сборник: «Скромные трагедии молодого некроманта: руководство по выживанию и стыду».       — Куплю десять экземпляров. В твёрдом переплёте.       Эммрик смотрел на неё с нежным восхищением. Не за то, что смеялась — а за то, как она это делала. Как смех пробивался сквозь её иронию. Лёгкий, живой, заразительный. Так смеются те, кто редко себе позволяют быть собой. И если ему удалось вызвать это — значит, не всё в нём такое сухое и академическое.       — Продолжать? — спросил он, приподнимая бровь.       — Да. Пока я не задохнусь от ваших глупостей.       Он улыбнулся шире. Почти дерзко, насколько Волькарин вообще может себе позволить быть дерзким. А потом сказал:       — Знаете, у меня есть теория, что духи делятся на три типа: разумные, опасные и те, кто всё ещё думают, что я сексуален в халате.       — Ужасно. Продолжайте.       — Правда. Один дух однажды попытался сделать мне массаж. Во сне.       — Эммрик, нет…       — У него были щупальца.       — Неееет…!       Рук снова залилась смехом, почти упав на стол от весёлой истерики. А он, не в силах сдержаться, тихо засмеялся вместе с ней. И это был самый настоящий, чистый, живой смех. Эммрик смотрел на Адору и улыбался. А она, заливаясь звонким смехом, вдруг поняла, что смеяться вот так: всерьёз, от глупости, от вина, от его взгляда — это и есть самое опасное, что с ней могло случиться.       Наконец успокоившись и ещё немного отпив из почти пустого бокала, эльфийка наклонилась вперёд, положив подбородок на ладонь. Тёмные волосы рассыпались на плечи, её взгляд стал мягче. Декольте чудилось ещё глубже, и не бросить взгляд в эту ложбинку Волькарину становилось почти невозможно.       — Вы действительно не видите, что я пытаюсь вам сказать? — тихо спросила Адора.       — Вижу. Просто мне нужно время, чтобы…       — Эммрик. Мы сидим в кабинете эльфийского бога, пьём запрещённый алкоголь… безумно крепкий, кстати… и вы единственный мужчина, которого я не убила после флирта, находясь наедине.       Девушка не спешила и ещё немного подалась вперёд — не как охотница, а как та, кто уже поймала свою добычу, просто не решила, что с этим делать.       — Думаю, это комплимент? — Пробормотал он и снова отпил из бокала. Глоток вышел чуть больше, чем некромант планировал.       — Это предупреждение, — усмехнулась Адора и щёлкнула пальцами, создав крошечное пламя.       Только ради красивого жеста — она любила эффектные детали. Кончик огня мягко лизнул верхушку пробки, и та вспыхнула с едва слышным треском. Рук спокойно отбросила её в сторону, даже не глядя. Это было не просто театрально — намеренно. Ведь пробка больше не понадобится. Они собирались опустошить бутылку до самого дна.       — Пейте, профессор, — сказала она, доливая алкоголя ему в бокал. — Ваши щёки всё ещё недостаточно красные, а я очень хочу увидеть, насколько вы прекрасны с румянцем.       Мужчина подчинился. Причина такой безропотности заключалась не в том, что Эммрик верил в алкоголь как в средство самовыражения. Вовсе нет. Причиной была Адора и взгляд, которым она его одарила, будто от количества выпитого зависела его оценка в финальном экзамене по «прикладной некромантической нежности».       — А вы, душа моя, не боитесь потерять контроль? — Эммрик осторожно поставил бокал на стол, словно опасаясь, что тот может обидеться.       — Я боюсь лишь только одного… — задумчиво протянула Адора.       Она ловко спрыгнула с края стола, только чтобы сразу сесть обратно, предварительно поправив подол платья и лишний раз продемонстрировав свои хорошенькие ножки. Снова соблазнительно закинула одну на другую в непосредственной от Эммрика близости. Сидя вот так: с прямой спиной и элегантно держа бокал в руке, со вздохом и напускным сожалением продолжила.       — Боюсь, что вы так и уйдёте сегодня… весь вежливый, нетронутый и не поцелованный.       Профессор громко сглотнул. Только теперь уже не вино, а тугую слюну.       — Я не… не хочу казаться навязчивым.       — Это так очаровательно. И так… — эльфийка чуть наклонила голову. — …отвратительно благородно, что я почти поверила, будто вы действительно собираетесь уйти.       Он смотрел на неё. Долго. Как будто пытался найти на лице Рук хоть что-то, что намекнёт: всё это — её очередная шутка. Но вместо насмешки там была лишь тёплая, терпеливая уверенность. И губы пухлые, приоткрытые, а в уголке назойливо мешающая капля вина… Она портит идеальную картину и Эммрику захотелось смахнуть эту каплю. Пальцами. Губами. Языком. Чем угодно, лишь бы дотронуться до неё, впиться в этот сладкий уголок её рта, облизать его…       Мужчина прочистил горло и отвёл глаза, стараясь избавиться от навязчивой мысли. Торопливо потянулся за бутылкой и налил почти до края… Ей. И себе… На всякий случай.       — Это уже перебор, — заметил он.       — Нет. Перебор — это когда вы зовёте своего скелетного помощника для моральной поддержки. А сейчас вы просто выпиваете с красивой женщиной на вершине мира.       Спустя ещё бокал или два Эммрик уже не сидел так прямо — чуть ссутулился, облокотился на спинку кресла и его взгляд стал заметно мягче. Словно тягостная усталость из жизни ушла, а осталась усталость хорошая — от вина, от огня, от близости. Адора чуть наклонилась, опираясь руками на край стола по обе стороны от своих бёдер.       — Чувствуете? — спросила девушка, наклоняясь к нему ближе. — Тревога… затихла. Никаких переживаний. Никаких стонов духов. Как будто весь этот мир выдохнул и ждёт… Только нас.       Подняв глаза, он увидел не просто красавицу, не просто убийцу или магессу. Женщину, которая смотрит на него так, будто ей больше ничего не нужно, кроме его внимания. Его рук. Его дыхания рядом.       — Я боюсь… — едва слышно прошептал профессор.       — Я тоже. — Адора звучала увереннее, словно желала развеять его опасения. — Но всё равно хочу.       И на этот раз Эммрик не сопротивлялся. Он подался вперёд к ней.       Девушка встретила его губами — не медленно, не осторожно, а как делает тот, кто слишком долго ждал. Поцелуй вышел горячим, неточным, смазанным. С вином, с выдохами, с жадностью, что прорывается сквозь сдержанность. Адора соскользнула со стола, прижалась к профессору всем телом, придавила к креслу собой. Обвила его шею руками, словно он её спасательный круг.       Вино, древние фолианты, балкон, кабинет, стол, Тень — всё стало фоном. Остались только двое. И между ними — пустота, которую можно заполнить только касаниями пальцев на коже, губами на шее, признаниями, так и не сказанными вслух.       Эммрик поцеловал Адору снова. Сильнее, увереннее, но неловко стукнулся зубами об её зубы. Они оба дёрнулись, неловко отстранились на секунду и одновременно рассмеялись сквозь сбивчивое дыхание. Не идеально, зато искренне.       — Простите, — пробормотал он, — я не…       — Не извиняйтесь. — Выдохнула Адора и, сев ему на колени удобнее, притянула за ворот рубашки, целуя вновь.       Кончик языка скользил по его губам, пока они старались отыскать ритм. Открывались, касались с нажимом и мягкостью, пьяной нежностью. Эммрик целовал её так, словно боялся, что Адора исчезнет из его объятий. Она отвечала, как будто только этого и ждала, — с шепотом в дыхании и пальцами, которые вцепились в ворот рубашки.       — Вы… — Оторвавшись от поцелуя, некромант хотел сказать что-то важное, возвышенное. — Очень близко.       — Я буквально сижу на вас. Вы — между моих ног. Конечно, я близко.       Адора потянулась к Эммрику, будто собиралась сказать что-то ещё, но вместо слов её губы накрыли его. Жадно, с нажимом. Без предупреждения.       Он дёрнулся на полсекунды — удивлён, ошарашен, восхищён — и тут же растворился в ответном прикосновении. Стоило ожидать, что Адора будет целовать как та, кто знает, чего хочет, и явно не намерена просить разрешения. Губы тёрлись с нарастающим голодом, были влажными, нетерпеливыми, со вкусом вина и вызова. Её язык легко, почти дразняще, провёл по нижней губе Эммрика, а затем пробрался внутрь — властно, но не грубо. Адора втянула его губу, чуть прикусила, и ему показалось, будто в кабинете стало жарче.       Эммрик застонал — тихо, как будто не позволено получать удовольствие, но уже поздно, — и ответил тем же. Рука легла на бедро и сжала пальцами через ткань так, словно пыталась удержать её здесь. На своих коленях, в этом моменте, в этом пьяном, дрожащем «сейчас». Адора отстранилась на полвздоха, посмотрела на него с полуприкрытыми глазами и усмешкой.       — Я думала, ты целуешься как профессор. — Адора позволила себе отбросить формальность обращений. — А ты… как будто практиковался на демонах Желания.       — Что? — Эммрик сглотнул, пытаясь понять смысл её слов. — Это был комплимент?       — Я ещё не закончила, — сказала Рук и снова притянула его к себе.       На этот раз — глубже, ещё более влажно, с хрипом удовольствия, который вырвался из неё прямо в его рот. Из нутра Эммрика прозвучал глубокий вздох, больше похожий на стон. Такой звук может издать только человек, понявший, что сопротивляться нет смысла. Ловкие пальцы профессора пробрались под край платья — медленно, почти благоговейно, словно он боялся спугнуть тепло её кожи своими похолодевшими от волнения руками.       — У вас… необычное платье, — прошептал Эммрик и поднял взгляд.       И эльфийка увидела в его глазах нечто опасное. Нечто, что в нём дремало всё это время под слоем учтивости и академической сдержанности. Он прикусил губу, на миг — колебание, как будто спрашивал.       — Оно не для прогулок по топям. Оно для… — Адора провела пальцем по своей ключице, смахивая бретельку, чтобы оголить плечо. — Других целей.       Ткань скользнула, лёгкая и шелковистая. Открылась грудь — полная, упругая, с сосками, которые уже давно затвердели — для его жадного, полного восхищения взгляда. Он осыпал её поцелуями: шея, чуть ниже, ключица. Поцелуи шли вразнобой — где-то осторожно, где-то с голодной жадностью. Рук вздрагивала от каждого касания, сопровождая изнывающими от желания стонами.       — Вы дрожите, — заметил мужчина.       — От нетерпения, — прошептала девушка и откинулась назад, подставляя грудь его губам.       Руки Эммрика на талии Адоры, твёрдые и одновременно трепетные, будто он сам не верил, что касается именно её. Он наклонился, губы коснулись соска — сперва осторожно, потом смелее, от чего Адора выгнулась навстречу, выдохнула его имя с лёгким, едва слышным стоном. Он обвёл губами второй сосок, язык прошёлся по коже вокруг медленно и настойчиво. Эльфийка зашипела, сжала его волосы в кулаке и тихо выдохнула:       — Ещё раз — и я забуду, как меня зовут.       Без колебаний он повторил. С большим нажимом, нежно прикусывая.       Пальцы дрожат. У Эммрика — от волнения. У Адоры — от желания. Они сбрасывают одежду неуверенно, торопливо пытаясь добраться до обнаженных тел друг друга, словно там спрятана карта сокровищ. Её пальцы пытаются расстегнуть многочисленные пуговицы на его рубашке, и она с досадой стонет о том, что мужчине стоит носить что-то менее сложное. Эммрик не может сдержать смех, когда обычно ловкая и грациозная Адора запутывается в собственном платье в попытках стянуть ненужную вещь. Но в этом было что-то более интимное, чем уверенность — как если бы они оба в первый раз решались на настоящее, а не игру.       Сидя на краю стола, Адора нежно взяла его руку и направила к себе между бёдер. Он сначала замер, а потом провёл пальцами через влажную и горячую ткань трусиков. Движения его длинных изящных пальцев томительно медленно, с трепетом обводили контуры её лона, будто Эммрик пробовал прикоснуться к живому заклинанию. Девушка застонала — негромко, но с таким отчаянным удовлетворением, как будто ожидала этого вечность.       — Вы ужасно медленный... — Шептала она, обвивая рукой шею, прижалась плотнее бедрами к его руке и этим мучительно аккуратным движениям.       — Я изучаю анатомию, — отозвался профессор, — я просто… внимательный.       Звон браслетов на его запястье приглушал звук влажных складок. Наконец, он убрал мешающую ткань, и его мягкие, прохладные подушечки пальцев коснулись неприлично скользкой плоти. Эммрик начал водить медленно, точно чертил руны на алтаре. Адора раздвинула бёдра шире и, задыхаясь, вцепилась в край стола. Когда он осторожно скользнул внутрь — медленно и лишь двумя пальцами — она выругалась и посмотрела на него. Одарила его таким отчаянным и затуманенным взглядом, какой может быть разве что у пленённой сирены, впервые услышавшей собственную песню в чужих устах.       — Думаю, — выдохнул он. — Вы хотите… большего.       — Хочу, чтобы вы уже перестали думать, — прошептала Адора с тихим ноющим стоном, от которого у Эммрика защемило в паху, — и начали… делать.       Он не прерывал движений. Склонился ближе и коснулся подушечкой большого пальца холмика выше клитора. Медленно. Точно. С той выверенной, почти болезненной нежностью, которая рождается только из глубокой, сдержанной страсти. Эммрик ощущал, как тело Адоры пульсирует под ним. Как дыхание сбивается, становится рваным, голодным. Каждый ответный стон отзывался в нём жаром под кожей — нарастающим, тугим, почти мучительным узлом.       Адора приподнялась, села ровнее, почти повиснув у него на шее, — и одним ловким, пьяным, безумно смелым движением потянулась к его тканевому поясу. Поясу, который почему-то всё ещё прикрывал узкие бёдра профессора.       — Хватит играть вслепую, — выдохнула она, — я хочу чувствовать вас полностью.       Он на мгновение замер, будто реальность хрустнула под ногами. А потом — подался вперёд. Ткань заскользила вниз, пальцы мужчины — по бедру, по колену, по её ноге, прижимая девушку плотнее. Рук почувствовала, как он прикасается к ней кожей. Горячей, живой, нетерпеливой. Адора сдвинулась ближе к краю стола.       — Вам удобно...? — прошептал Эммрик.       — Не знаю, — призналась она, смеясь сквозь дыхание. — Я пьяна и балансирую своей задницей на краю стола, но если вы не войдёте в меня сейчас — мне точно станет очень неудобно.       Слово женщины в его руках — для Волькарина закон. Он вошел в неё медленно и аккуратно, словно пытаясь скоординировать свои движения. Член плотно заполнил её, и тело девушки выгнулось навстречу, желая почувствовать, насколько он большой. Когда эти хорошенькие ножки сомкнулись у некроманта за спиной, прижимая ближе, всё напряжение исчезло. Они двигались с разной скоростью, а ритм то находился, то терялся. Но между поцелуями, стонами, вздохами всё это казалось не чем-то неловким, а искренним.       — Адора, вы… невероятная, — прошептал он на ухо.       — Ох, Эммрик… блять…       — Что за слова! — В изумлении рассмеялся он.       — Может… Я просто хочу, чтобы вы этими прекрасными руками отшлепали меня за плохие выражения… Так, чтобы я потом неделю сидеть не могла.       Эммрик рассмеялся чуть сильнее и поцеловал её в ответ. Продолжил — глубже, ровнее, пока она не начала поддаваться навстречу. Дрожащие пальцы Адоры вцепились в его плечи, а дыхание сбивалось в громких развратных стонах. Она царапала его плечи, целовала губы и челюсть, любые слова, что девушка пыталась произнести, тонули в звуках удовольствия. Некромант шептал что-то на неваррском, словно заклинания, даже не замечая. Держал Адору так крепко, точно боялся, что та ускользнет в любой момент.       Её руки задрожали, пальцы сжались, будто не выдерживали. Лицо пылало, бёдра вздрагивали с каждым движением. Стоны стали грубее, срывались с губ как инстинкт. Волькарин знал — девушка совсем близко к краю.       — Посмотрите на меня. — Его голос не просьба, приказ.       Адора подняла взгляд — зрачки расширенные, зелень радужки потемнела от желания. Одной рукой Эммрик взял её лицо, сжимая щёки между своих тонких пальцев. Ритмично двигался внутри ещё сильнее, пока не услышал новый стон — хриплый, глубокий, рваный. Следующий — выше, тоньше. Девушка подалась вперёд с очередным оглушающим стоном, когда её тело задрожало в долгой, текучей судороге.       Оргазм накрыл её горячей волной — сначала резким всплеском внизу живота, затем огненным шлейфом, прошедшимся по позвоночнику и растекшимся в каждую конечность. Адора стонала громко, как будто выдыхала всю свою душу. Голос, срывающийся от удовольствия, сотрясал стены Маяка, не заботясь о том, как гулко звуки разлетаются сквозь решетку в полу и уходят вниз, в залу под ними. Эммрик не останавливался — только двигался глубже, крепче. С каждым таким движением впитывал её судорогу, каждое пульсирующее сжатие, пока не захрипел сам, срываясь в последний, нестерпимо сладкий толчок.       Чувствуя, как стенки лона сжимают член, он кончил с резким сдавленным вздохом, вжавшись в неё до упора. С ощущением, что вот — именно это и был пик существования. Его тепло заполнило девушку пульсацией внутри, и она ощутила всё: как он дрожит, как срывается дыхание, как губы Эммрика прикасаются к её лбу, щекам, векам.       Несколько секунд они оставались неподвижными, обмякшие, скованные телами и дрожащие после приятного оргазма. Некромант гладил её по спине, пока дыхание выравнивалось. Рук провела пальцами по его щеке и чуть улыбнулась.       — Дорогая… — тихо прошептал уставший мужчина осипшим голосом.

***

      Они лежали на столе, обнявшись и дыша в такт. Иногда Эммрик пальцами скользил по её спине — лениво, бессмысленно, просто чтобы не отпускать. Дыхание замедлилось, а он всё ещё смотрел — на её лицо, на волосы, которые раскинулись на его груди. На лёгкую улыбку, которую Адора, кажется, даже не осознавала.       — Вы… невероятная, — пробормотал он, уже наполовину скользя в сон.       — Вы говорили это раньше, — шепнула Адора, улыбаясь.       — Буду говорить снова, пока вы не поверите.       Он прижался лбом к её виску, а пальцы всё медленнее двигались по спине девушки. Эммрик так и уснул — спокойно, глубоко, как будто его больше ничего не пугало. Слушая размеренное дыхание, Рук улыбнулась. Губами, глазами, где-то в глубине. В том самом месте, которое слишком долго было под замком.       Всё казалось ей идеальным: его рука на её талии, слегка приоткрытые губы, над которыми аккуратно подстриженные усы, впалые щёки. Эммрик был красив. Очень. Особенно сейчас, без напряжения. Как будто перестал быть старшим некромантом Большого Некрополя и уважаемым профессором, и стал простым счастливым мужчиной, доверившимся ей. Он спал, не зная, что стал самым красивым бунтом против всего, что Адора защищала в себе годами.       И только тогда, когда в комнате осталась одна лишь её бдительность, снова появился... он.       Солас.       Эльф стоял напротив пары у опрокинутого кресла. Лицо без эмоций, но глаза гневные. Руки сцеплены за спиной, поза выверенная, как у статуи. Только дыхание — условное, бестелесное — выдавало раздражение.       — В моём логове… На моём столе. Знаешь, Рук, раньше в этом кабинете решалась судьба мира.       — А теперь решается, кто кого первым доведёт до оргазма. Прогресс, не находишь?       — Ты могла бы выбрать любое другое место. Музыкальную комнату, лабораторию, кровать, созданную по твоим прихотям. Но нет. Ты выбрала мой кабинет. Мою вершину. Ты позволила… ему… войти в тебя здесь.       Голос холодный, сухой, едва не шипящий. Не гнев — оскорбление. Как будто Адора бросила вызов всей его концепции реальности… и при этом сделала это босиком, с вином в руке.       — Ох, Солас. Это ревность? Я тронута.       — Это брезгливость.       — Тогда захлопни пасть и исчезни в своей брезгливости.       — Ты жалкая.       — А ты заточён в моей голове, вылезаешь только для нравоучений и плохо скрытых манипуляций. Кто из нас жалок?       Он помолчал. Даже его молчание звучало с упрёком.       — Ты оскверняешь место, созданное для величия.       — Ты осквернил его первым, своими идеями. Я — телом. Поверь, моё хотя бы кому-то доставило удовольствие.       — Возможно, в следующий раз я буду комментировать вслух. Раз уж мои попытки направить тебя к цели закончились тем, что ты стонешь имя этого… пожилого преподавателя некромантии. — Он выдержал паузу. — Стонала красиво, кстати. Но всё же.       Солас замолчал. Не обиженно — опасно. Пауза растянулась, как тонкая струна. Адора не желала затягивать этот разговор и предпочла не отвечать на попытку задеть её.       — Ты играешь в любовь на пепле мира.       — А ты — в бога на его руинах.       Он смотрел. Несколько секунд, словно хотел сказать ещё что-то. Укусить. Унизить. Но вместо этого просто исчез, и тишина вернулась, как будто ничего и не было.       — Псина… — пробормотала она Соласу вслед, снова прижимаясь к Эммрику, который даже не проснулся.       Мужчина что-то невнятно пробормотал во сне и чуть сильнее обнял Адору. Она же закрыла глаза, вслушиваясь в дыхание Эммрика, в медленное биение его сердца, едва уловимое через сонную пелену. Неприятный осадок от появления Соласа постепенно таял, уступая место спокойствию, которого она давно не чувствовала. Ужасный Волк ошибался. В этом не было жалости, слабости или пустой игры. В этом было что-то гораздо более опасное и настоящее — доверие.       — Упрямый волчара с комплексом обиженной примадонны, — прошептала она с ленивой улыбкой в пустоту кабинета, по-прежнему пропитанного их теплом и запахом вина.       Адора чуть сильнее прижалась к своему мужчине, который во сне что-то невнятно пробормотал, словно соглашаясь со сказанным ранее. В этот момент вся значимость места, его древние тайны и пафос казались ей забавными, почти бессмысленными. Важным было только это: тепло кожи, тихое дыхание, пальцы, переплетённые в бессознательном жесте близости.       Засыпая рядом с Эммриком, эльфийка впервые за долгое время почувствовала себя свободной — от ожиданий, от тяжести решений, от теней прошлого. Может, завтра всё снова станет сложным, а мир потребует внимания. Но сегодня ночью ей достаточно было знать, что есть кто-то, кто удержит её от падения в бездну.