Глава 1 - Наблюдатель на галёрке

      Нова просыпалась иначе, чем остальные города Сиродиила. Не с колокольным звоном и не с пением птиц, а с лёгким гудением — почти не слышным и равномерным, словно сам воздух вибрировал от активности арканпульса, бегущего по километрам кабелей над улицами.       Аргонианин, профессор по имени Хазарл Элдер, шел привычным маршрутом от своей квартиры в районе Южной Дорн-стрит, той старой части города, где ещё можно было найти дома с лепниной и узкими балконами. Он шел в сторону университетского кампуса. Ящер проходил мимо стеклянных фасадов, за которыми гудели кофемашины, мимо остановок, где подрагивали в ожидании студенты с рюкзаками и ноутбуками под мышкой, мимо витрин со смартфонами и зарядками для наручных пульсоинтерфейсов. Город был… живой. Но не той жизнью, которую когда-то знали жители материка. Жизнь Новы — это движение курсоров по экранам, звон арки-самокатов, электронное «пик» при проходе в метро. Это шум автоматонов, расчищающих улицы от ночного мусора, и рекламные блоки, проецирующие прямо на стены зданий. Всё казалось рассчитанным, удобным, стерильным, почти до отвращения.       Вдали, за жилыми высотками, как маяк возвышался главный корпус университета ИМИР, вытянутое здание из серого стекла и белого бетона с крышами из солнечных панелей и вертикальными садами на боковых фасадах. Даже на расстоянии он выглядел как рассудок, обернутый в геометрию.       «Всё как всегда», — думал Хазарл, глядя, как мимо него по рельсам проезжает бесшумный трамвай. В его голове щёлкнуло: «07:42». Климатическая установка в ближайшем магазине шипела, подстраивая внутреннюю температуру под чувствительных к холоду данмеров и аргониан. Чуть дальше стоял уличный терминал и вещал нейтральным голосом об открытии новой грантовой программы для разработчиков автоматонов.       Утро месяца Второго зерна в университете ИМИР начиналось с ритма. Уже горели арки-светильники, оглаживая холодную плитку пола в здании факультета естественных наук мягким золотистым светом. Студенты уже толпились у кофе-модуля на углу, переговариваясь вполголоса. С кем-то из них Хазарл имел дело на семинарах. Других он знал лишь по внешности. Некоторые слишком громкие, слишком ленивые, слишком увлечённые модой, а не наукой. Но были и другие.       Профессор уже был на своём этаже. Как и каждый рабочий день, он открыл аудиторию №4-225, аккуратно снял с полки тряпочку из микрофибры и протёр очки. Затем выровнял под углом в девяносто градусов край стола и только после этого включил терминал.       Заведующий кафедрой аркитехники, доктор естественных наук, эксперт по автоматонике, автор множества статей в «Имперском вестнике аркитехники» и «Механос: Журнал современной инженерии», профессор Хазарл был точен в движениях, скуп в словах и неизменно аккуратен. Его рубашка всегда была аккуратно заправлена, терракотового оттенка матовая чешуя не имела ни пятнышка, а жесткие седые волосы убраны в низкий хвостик.       Сегодня вторник. День лекций. Он проверил список. Третьекурсники в 10:00, потом индивидуальная консультация с аспирантом, и открытая лекция на 14:00 — по автоматонной стабилизации. Открытую лекцию посещают не только профильные студенты, но и зеваки с других факультетов. Ему это не особенно нравилось. Но если уж расписано, значит, должно быть сделано. «Порядок рождает ясность», — думал он, выравнивая угол подставки для проектора.       Сегодня день по расписанию. Всё должно идти так же, как и всегда.       Аудитория постепенно пустела. Большинство студентов спешили покинуть зал, привычно собирая свои ноутбуки и гаджеты в рюкзаки, едва на экране появился угловатый логотип ИМИРа с надписью «Лекция завершена».       Хазарл, как обычно, остался на месте. Он выключил проектор, выровнял папку с материалами, достал тканевую салфетку из внутреннего кармана пиджака и протёр очки — не из необходимости, а по привычке. Это простое действие помогало ему собраться с мыслями. Аргонианин уже собирался уходить, как заметил, что на галёрке, под широким окном, по-прежнему кто-то сидит.       Та самая девушка с факультета искусств. Похожа на бретонку, но есть что-то и от нордов. Светлая кожа, прямые русые волосы, серые глаза, небольшой рост. Он видел её раньше. Несколько раз. На открытых лекциях, в коридоре, в столовой. Она всегда была одета в мешковатые толстовки и узкие цветастые леггинсы и постоянно что-то рисовала, иногда задумчиво покусывая кончик карандаша. Но ящер не знал, как её зовут. Ни разу не говорил с ней напрямую.       Профессор поправил очки и нехотя сдвинулся с места, поднимаясь по ступеням поточной аудитории медленно, с достоинством, будто подбирался к сложной головоломке, которую нельзя испортить неловким движением. Она заметила его приближение и оторвалась от блокнота, поднимая внимательный взгляд серых глаз. — Простите, — начал он, голос сухой, но вежливый. — Вы ведь не с кафедры аркитехники? — Нет, — тряхнула она волосами. — Я с факультета искусств. — Тогда позвольте спросить… что вас удерживает на моих лекциях? Вы уже были здесь трижды. Я полагал, это… случайность.       Она на секунду задумалась, а потом, не говоря ни слова, протянула ящеру блокнот. Тот аккуратно взял его и опустил взгляд. Там был рисунок. Точный, но в то же время живой. Это был автоматон. Один из тех, о которых он сегодня рассказывал. Но в этом изображении было что-то необычное: вместо холодной идеальной симметрии — лёгкая небрежность линий, будто существо из металла и арков… наблюдало. Почти как живое. За спиной у автоматона были линии, напоминающие крылья. Хвост профессора едва заметно качнулся, выдавая интерес. — Я не понимаю схем. И не собираюсь становиться инженером, — сказала она негромко, почти робко. — Изначально на ваши лекции я просто пришла вдохновиться. Мне нравятся автоматоны… Профессор бросил на девушку заинтересованный взгляд золотых глаз, а потом вернул внимание её наброску. — Но вы так рассказываете… — Продолжила она, — будто не просто о технологиях. А о людях, которые пытались что-то понять, найти, изменить. Это интересно. Даже если не знаешь, как работает катушка или стабилизатор. Хазарл молчал. Он смотрел на рисунок дольше, чем нужно. И только через несколько секунд понял, что держит блокнот слишком бережно — как будто это не лист бумаги, а стеклянный артефакт. — Любопытно, — наконец произнёс он. — Весьма необычное восприятие. Она мягко улыбнулась. — Вы хороший рассказчик, профессор. Может, просто не замечаете этого, но когда говорите про открытия… звучит как приключение. И хочется послушать ещё. Он закрыл блокнот. На обложке скрипичный ключ. Вернул его чуть более резким движением, чем хотел. Взгляд скользнул по её рукам — пальцы девушки были слегка измазаны в красках. — Как вас зовут? — Сара. Сара Виркели. — Понятно, — кивнул он. — Что ж, мисс Виркели, не думаю, что посещение технических лекций художникам запрещено, но прошу, по возможности не отвлекать рисованием студентов моего факультета. Некоторые схемы требуют… сосредоточенности. Она кивнула, но в её взгляде не было ни смущения, ни обиды. Только лёгкая, тихая уверенность. Такая, которая не спорит и не лезет наперекор, но остаётся. — Конечно, профессор.       Когда она ушла и за ней закрылась дверь, Хазарл некоторое время стоял в пустой аудитории. В руке всё ещё ощущалась лёгкая шероховатость бумаги её блокнота. Он вздохнул, почти беззвучно, снова протёр очки, и вернулся к кафедре, где его уже ждали аккуратно выстроенные по порядку схемы следующей лекции.       Дни шли за днями. После занятий профессор Элдер не спешил домой. Так было всегда. Лекции — это лишь внешний фасад, обязательная часть расписания. Настоящая работа начиналась, когда аудитории пустели, а коридоры становились тише, чем нордские гробницы.       Лаборатория занимала четверть крыла в техническом корпусе ИМИРа. За тяжелой дверью с кодовым замком находились металлические столы, выдвижные платформы, ящики с инструментами, мерцающие панели диагностики. В воздухе витал лёгкий запах нагретого пластика, металла, озона и масла.       Хазарл сел за компьютер. Рабочий компьютер запускался чуть дольше, чем хотелось бы, но работал надёжно. Он открыл документ с пометками по текущему проекту для студентов: адаптивный привод с минимальной отдачей для малогабаритных автоматонов. Сбоку лежала упаковка питательных батончиков, явно университетского производства. Он открыл один «со вкусом комуники», как утверждала упаковка, и откусил. Поморщился. Вкус был скорее картонный, чем ягодный. Он опять забыл взять из дома свой любимый акавирский чай. Университетский автомат по-прежнему варил только что-то, что лишь называлось «кофе», но напоминало жидкость из-под угольных фильтров. Он отхлебнул — и почти сразу поставил кружку обратно. Зато бодрит.       Хазарл снял очки, протёр их, потом заглянул в разъём на корпусе учебного автоматона, что стоял на столе. Металл был тусклый, дешёвый, для студентов, но механизм был продуман хорошо. Почти. Почти хорошо. Он взял отвертку и тонкий зонд. Начал что-то поправлять, перепроверять соединения. Внёс пару пометок: «Переместить стабилизатор к центру, это уменьшит отдачу при резком старте.» «Рассчитать инерцию при повороте сустава. Возможно, добавить адаптивный буфер.»       И пока его пальцы мягко нащупывали винты и провода, в голове вдруг зазвучали слова той студентки, которые были произнесены пару дней назад. «Когда говорите про открытия… звучит как приключение.» Он фыркнул. Что за нелепость. Он рассказывал схемы. Формулы. Историю развития аркитехники. Какой там «хороший рассказчик». Зар отвлеченно посмотрел куда-то в сторону, покачав головой.       И всё же… Руки вдруг остановились. В ворохе бумаг, которые принёс с собой, рядом с блоком чертежей Хазарл заметил затесавшийся сложенный лист бумаги. Почерк не его. Ящер отложил инструменты в сторону, протянул руку и взял листок. Развернул. Хвост слегка качнулся и замер. Это был её рисунок — копия того автоматона, но теперь на чистом листе, тушью. Тот самый живой взгляд, те же едва намеченные движения в жестах, странный намёк на крылья за спиной. Это она подкинула? Профессор долго смотрел. Потом аккуратно сложил лист и положил в свой карманный ежедневник. Не из сентиментальности. Просто чтобы не испачкался.       На часах было 20:14. Университет уже пуст. Он внёс последние правки в отчёт, сохранил документы, выключил компьютер. Захлопнул ящик с инструментами. Взял в руки портфель. Перед уходом профессор бросил последний взгляд на лабораторию. Всё на своих местах. Завтра будет новый день. Может, она снова придёт?       Небо над Новой было безоблачно, как и положено в день Переполоха Середины Года. Этот праздник был старым, почти забытым в большинстве городов, но в ИМИР его чтили — если не из благочестия, то хотя бы как часть важной истории и как повод выдохнуть перед концом семестра, дать учащимся возможность пошуметь.       Во дворе университета уже с утра хлопотали студенты. Кто-то возился со сценой, кто-то развешивал флаги, синие и золотые, цвета университета. Где-то в стороне пыхтел портативный арки-генератор, питая свет и аппаратуру. В воздухе пахло жареными пирожками, краской, потом и весёлым волнением.       Профессор Элдер, как всегда, шёл сдержанным шагом по дорожке вдоль факультета естественных наук. В сумке лишь ежедневник, запасные очки, всякая повседневная мелочь. Он шёл не на лекцию, не на работу. Сегодня — день, когда он позволял себе быть просто наблюдателем. Аргонианин не был большим любителем праздников. Но на Переполох Середины Года он приходил ежегодно. Из уважения к памяти событий, тех, что действительно изменили ход истории: победа Пелинала Вайтстрейка над айлейдами, крушение гнёта ценой геноцида целой расы. И хорошо знакомые с историей жители Тамриэля знали, что это был не столько праздник, сколько день памяти и символ перемен. А ещё в такие дни всегда звучала музыка. А музыку Хазарл любил. Особенно живую. Особенно, когда кто-то играет на струнных инструментах.       Толпа уже начинала собираться, на сцену поднялись первые участники и зазвучали шутливые сценки, костюмированные номера, стилизации под древние сражения. Он сидел чуть в стороне, в тени, не желая мешать молодёжи. И у самой сцены золотые глаза ящера зацепились за девушку в светлом воздушном платье — совершенно не по погоде, но удивительно уместном. Платье легко колыхалось на ветру, словно дышало вместе с её движениями. В руках — лира, а на её лице лёгкая, собранная улыбка. Он сразу узнал её. Сара Виркели. Та самая студентка с факультета искусств.       Когда Сара вышла на сцену, шум постепенно стих. Она не объявила себя, просто заиграла. Первые аккорды, мягкие, будто просыпается утро. А потом голос. Звонкий, чистый, сильный. Песня о Пелинале, о битве и крови, о победах и смерти, но не воинственная. Тихая, печальная, скорбная.       Хазарл слушал эту песню словно впервые. Не аккорды, не голос, а чувство, которое шло от неё. Чистое, искреннее, сильное. Когда девушка закончила, зал вспыхнул аплодисментами. А он сидел всё там же, не двигаясь, только пальцы медленно касались оправы очков. Он не был поэтом. И не считал себя романтиком. Он был учёным. Но в этот миг он почувствовал, что в мире есть нечто, что нельзя зафиксировать в формулах. Нечто, что звучит — и остаётся внутри.       Аргонианин сидел у себя дома, в полутени своей тихой квартиры на Южной Дорн-стрит, под потрескивание климат-контроля, который лениво выпускал тёплый воздух из-под окна. На столе перед ним лежал ежедневник, раскрытый на пустой странице, и кружка с акавирским чаем. Он не работал. Не читал. Просто сидел. В голове снова и снова звучала та самая мелодия. Лира. Голос. Песня.       Он знал эту песню. Её исполняли и раньше, не раз. Старинный текст, почти баллада, уходящая корнями к началу Первой Эры. Многие студенты брались за неё на Переполохе Середины Года, ведь она считалась «почётным номером». Иногда получалось сносно. Иногда громко, но пусто. Иногда просто неумело. Но то, что сделала с ней Сара Виркели… это было не мастерство. Это было… что-то иное.       Он вздохнул и сделал глоток чая. Ароматный, горячий, терпкий. Хорошо. Настоящий вкус. В отличие от… от вкуса воспоминаний, которые он сейчас зачем-то пережёвывал в голове, словно всё ещё находился во дворе ИМИРа. Она вышла на сцену без пафоса, без уверенности в победе. Просто… вышла. И заиграла. И зазвучала та самая песня, которую он слышал десятки раз. Но только тогда это было будто впервые. Нет, дело не в ней. Не в ней самой. Ящер кивнул себе, будто это подтверждало вывод. Конечно. Просто мелодия была хорошо исполнена. Удачное сочетание тембра и темпа. Уместный ритм. Возможно, определённый резонанс между струнами лиры и акустикой деревянной сцены. Плюс атмосфера. Толпа замерла. Ветер затих. Всё совпало. Вот и всё.       Ящер отложил чашку, сцепил пальцы в замок, уставившись на пустую страницу ежедневника. В голове снова её голос. Звонкий, чистый. Не режущий, не пышный, а скорее, тёплый. Сдержанная сила. И её взгляд, когда она пела, был не вызывающий, не наигранный. Просто… живой. И еще в этот день она была не в привычной для себя мешковатой толстовке, а в легком воздушном платье. Хазарл поморщился. Он был учёным. И был преподавателем. А она — студентка. Более того, немного странная студентка. Увлекается механикой, не имея к ней склонности. Художница, которая ходит на инженерные лекции. Смотрит так, будто в каждом приводе — поэзия. Странная. Он нахмурился, как будто эта мысль требовала подчёркивания. Но её голос всё равно звучал в его голове.       Он откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Лира. Песня. Глаза. Воздух, как будто наполненный вибрацией. Может, завтра всё уляжется. Так бывает. Впечатление. Эмоциональная волна. Подумаешь, немного поэзии — и всё. Никаких выводов. Никакой предвзятости. Просто… Просто музыка. И всё.