Глава 3 - Убежище в тени

      Профессор Элдер возвращался с обеда неспешно, как всегда. Осень уже начинала чувствоваться в воздухе: улицы были прохладны, ветер цеплялся за воротник. Внутри корпуса аркитехники, напротив, было приятно тепло, не жарко, но уютно, как в помещении, где ещё держались остатки лета. Его шаги отдавались глухо по плитке, пока он поднимался по лестнице на свой этаж, прокручивая в уме строки черновика, который собирался закончить до вечера.       Аргонианин свернул в крыло своей кафедры и замедлился. На широком подоконнике, у высокого окна с видом на внутренний двор, сидела Сара. Скрестив ноги, спиной прислоняясь к откосу, она держала на коленях блокнот и водила карандашом по бумаге, почти не отрывая взгляда от листа. Возле неё лежала россыпь ластиков, точилка, линейка, резинка для волос и… тишина. Такая, какая бывает, когда человек слишком сосредоточен, чтобы замечать мир вокруг.       Это был не её корпус. Не её этаж. Её кафедра находилась на втором, ближе к библиотеке. Но Сара уже не в первый раз попадалась ему на глаза здесь, в коридорах инженерного крыла. Не только на лекциях. Хазарл подошёл ближе, неторопливо, и остановился в двух шагах от неё. — Здесь обычно не рисуют, — заметил он. — Разве что схемы. Сара вздрогнула, подняла глаза и смущенно улыбнулась, будто сама не заметила, как сюда пришла. Блокнот она не закрыла, но чуть придвинула к себе. — Я… выполняю задание по наброскам. Архитектурные формы. Угол падения света… Такие вещи. — И для этого вы пришли именно сюда? — Хазарл слегка приподнял бровь. — Здесь… интересные тени, — опустив взгляд, сказала она после короткой паузы. — И еще… тут тише. Ответ звучал так, будто он был только наполовину правдой. И профессор это почувствовал. Он не настаивал. Просто кивнул, золотые глаза скользнули по её блокноту: на странице были лёгкие, воздушные линии, лестница, перила, окно. Не совсем точно, не математически верно, но в них была атмосфера. Пространство. Свет. Хазарл не спеша снял очки и принялся протирать линзы платком из кармана, как всегда это делает, когда хочет обдумать что-то, прежде чем сказать. — Любопытно. Если вы ищете тишину, — наконец произнёс он, надевая очки обратно, — в следующий раз попробуйте буферный отсек перед 4-22B, по утрам там почти никого нет. И за столом сидеть будет всяко удобнее. Студентка задумчиво кивнула. Но ничего не сказала. И ящер понял: сейчас она не готова объяснять. Что-то происходит, но она не хочет, или не может, говорить об этом. Профессор Элдер сделал шаг назад, обираясь уходить. — Не задерживайтесь здесь допоздна. Системы безопасности могут сработать, если вас забудут вписать в журнал. — Хорошо, профессор. Он ушёл, оставив её с блокнотом и тенями, которые скользили по полу вместе с проходящим днём. Но в голове осталась мысль, тревожная и упорная: у девушки что-то не так. А ещё ощущение, что, несмотря на её уклончивость, она всё чаще выбирает именно его мир, когда хочет спрятаться от своего.       Работа над ALPHA-1 продолжалась. Осенние дни всё чаще приносили серое небо и краткие вспышки закатного солнца сквозь дождевую пелену, но в лаборатории царил свой климат, постоянный, наполненный запахом паяльника, металла и пластика. Хазарл, как и всегда, приходил в университет раньше большинства, уходил позже. Работа шла полным ходом. Луциан возился с прототипом обучающей нейросети, а сам профессор сосредоточился на доводке двигательных систем. Новый тип стабилизаторов наконец начал вести себя предсказуемо, и суставы автоматона больше не дёргались при резких поворотах. Прогресс был очевиден, но до завершения ещё оставалось многое.       Он выходил из лаборатории каждый вечер примерно в одно и то же время. За тяжелой дверью, в буферной зоне между лабораторными отсеками и холлом, стоял круглый столик у окна. И почти каждый раз за этим столиком сидела она. Сара Виркели. Девушка ничем не нарушала правил. Не мешала. Просто сидела: то с блокнотом, то с планшетом, а порой и с обычной тетрадью в твёрдой обложке. Она могла рисовать карандашом, склонив голову с сосредоточенным видом, или чертить что-то стилусом на экране, ритмично покачиваясь в такт мелодии из наушников. Хазарл не спрашивал, от чего она прячется здесь. Он помнил, что она не захотела делиться тем, что у неё на душе. И он не настаивал. И всё же… она здесь. Они почти не разговаривали. Только кивки, иногда короткое «добрый вечер». Хазарл не хотел тревожить её. Он считал: если человек пришёл в тишину, значит, тишина ему нужнее слов. Но проходя мимо, он краем глаза всё равно смотрел на неё. На изгиб её спины, когда она сосредоточена. На пальцы, почти прозрачные в вечернем свете из окна. На движения её карандаша — точные и лёгкие.       Сара всё ещё появлялась на его открытых лекциях. Без записей, без вопросов. Просто слушала. Как будто выискивала что-то между словами. Как будто следила за тем, как он думает. Иногда что-то рисовала. А он… позволял. Он ничего ей не объяснял. Но знал, что её присутствие перестало быть случайным. Оно стало частью его привычной картины дня — такой же, как свет лабораторных ламп и тишина, наступающая сразу после завершения тестов на машинных приводах. И пока один автоматон медленно учился ходить, кто-то другой учился просто быть рядом.       Студенты и преподаватели сновали туда-сюда, кто-то спешил на занятия, кто-то возвращался с них, у кого-то был перерыв. Хазарл шёл по мозаичному коридору второго этажа, где находилась университетская библиотека. Ему нужны были некоторые материалы для будущих семинаров. Библиотека примыкала к факультету искусств и занимала большое помещение с высокими окнами. Распахнув тяжёлые дубовые двойные двери, Хазарл оказался у входной стойки. За длинным столом, утыкаясь в экран монитора, сидел зеленовато-серый орк средних лет. Он был в очках-половинках, с аккуратной академической бородой и накрахмаленной сорочкой под жилетом. Рядом с ним, на высоком стуле, сидел мальчик лет десяти, очень похожий на него: тот же оттенок кожи, такие же густые брови и даже очки, чуть великоватые.       Мальчик первым заметил профессора. Он оторвался от монитора и округлившимися глазами уставился на вошедшего аргонианина. — Здравствуй, Гарри, — спокойно поздоровался со старшим орком Хазарл, подходя ближе. — Вижу, ты всё-таки привёл сына. — Здравствуй, Хазарл, — отозвался орк, не отрывая взгляда от экрана. Затем, чуть повернув голову к мальчику, добавил: — Ян, поздоровайся с профессором Элдером. И не пялься так. Подумаешь, бородатый аргонианин. Лучше проверь свои навыки как будущий библиотекарь. И не важно, кто к тебе придёт: хоть ректор, хоть директор. Правила должны быть едины для всех. Ян тут же вскочил со стула, вытянулся и встал за стойку, на удивление серьёзно и быстро принялся за дело. — Здравствуйте. Чем могу помочь, профессор? — спросил он чуть высоким, но уверенным голосом. Хазарл сообщил названия нужных материалов, и Ян почти бегом отправился вглубь библиотеки. Через пару минут он вернулся с двумя книгами и тонкой папкой, сверяя всё с базой данных на экране. Проверил штрихкоды, оформил заём по университетскому протоколу и, почти торжественно, передал всё профессору. — Всё по правилам, — заметил Гарри, наконец отрываясь от работы. — Молодец, Ян. Затем, уже не столько для Хазарла, сколько для сына, он произнёс с оттенком торжественности: — В нашей семье профессия библиотекаря всегда считалась почётной. Мой отец был библиотекарем. Мой дед и дед моего деда. Мы ведём свою службу ещё со времён коллегий в четвёртой эре, от великого предка Урага. — Он слегка кивнул, словно подчёркивая важность сказанного. — И пусть магии давно уже нет, быть хранителем знаний в их обители — величайшее предназначение. Хазарл едва заметно улыбнулся. Он знал эту историю наизусть. Но каждый раз Гарри рассказывал её как в первый — не ради собеседника, а ради того, кто рядом и ещё учится слушать.       Когда Хазарл вышел из библиотеки, проходя через светлый коридор, он вдруг услышал приглушённые, но явно напряжённые голоса. — …вечно лезешь куда не просят… — Думаешь, если у тебя милое личико и притворяешься скромной, то можно увести любого? Зар остановился. За поворотом, у окна, он увидел группу девушек. Среди них — Сара. Стояла, прижав блокнот к груди. Лицо её было хмурым, губы сжаты. Остальные нависали над ней полукругом, как стая. Никто не повышал голос, но в тоне звучала откровенная агрессия. — Такая тихоня, а сама… — Эй! — голос Хазарла прозвучал резко, чётко, и в тот же момент весь полукруг словно рассыпался. Студентки обернулись. Некоторые явно испугались, другие — подобоченились, но никто не осмелился перечить. Хазарл шагнул ближе, сложив руки за спиной. — Здесь не место для выяснения личных отношений. Молчание. Потом разрозненные шаги. Девушки ушли. Осталась только Сара, по-прежнему стоящая у стены. Она не заплакала. Не опустила глаза. Только поправила толстовку и медленно выдохнула. — Они… — начала она, но тут же замолчала, отведя в сторону взгляд. Аргонианин отметил, что в её ушах висят серьги-ноты. Как и в целом, в её одежде и аксессуарах часто присутствовал этот символ. — Я не прошу объяснений, — тихо сказал Хазарл. — Но, если вы хотите — выслушаю. Сара кивнула. Несколько секунд и слова, с трудом, но вышли: — С первого курса мне с ними тяжело. Они… не любят меня. Думают, что я лезу к их друзьям. Один парень, он из театрального, постоянно что-то говорит, вечно рядом. Я его не звала. Не флиртую с ним. Я вообще не горю желанием с ним разговаривать, он просто… чересчур общительный. А теперь они думают, что я виновата. Она отошла к окну и села на подоконник. Аргонианин заметил, как дрожат кончики её пальцев. — Поэтому я… чаще бываю в крыле автоматоники. Там тише. Там меня никто не ищет. Ни он, ни они. Профессор кивнул. — Вы можете подать жалобу. Или я могу сам обратиться к ректору. Сара тут же покачала головой. — Нет. Пожалуйста, не нужно. Когда они узнают об этом, будет только хуже. Мои одногруппники… умеют быть очень «вежливыми», когда хотят. Но потом… потом всё становится хуже. Хазарл долго молчал. — Вы не обязаны справляться с этим в одиночку. — Я знаю. — тихо. Почти шёпотом. — Но… иногда легче просто спрятаться. И делать вид, что всё нормально. Аргонианин не стал спорить. Просто кивнул. Иногда действительно легче спрятаться. И он уже знал, где.       После недавнего происшествия на втором этаже, Хазарл не мог просто оставить ситуацию без внимания. Он знал, что вмешательство — тонкая материя, особенно когда речь идёт о молодой студентке, замкнувшейся в себе. И всё же, когда на следующий день вновь увидел Сару, сидящую в буферной зоне с контейнером и стаканчиком кофе, он остановился на входе. — Мисс Виркели, — сказал он сдержанно. — Здесь, как вы знаете, запрещено принимать пищу. Но в вашем случае я могу сделать исключение. Более того… если вам здесь действительно комфортно, я могу поговорить с ректором о том, чтобы обустроить здесь небольшую зону отдыха. Сара улыбнулась, не широко, но искренне. — Спасибо, профессор. Но если честно… здесь уже и так хорошо. Особенно когда вы рядом. Хвост аргонианина замер. — Что вы имеете ввиду? — Вы проходите мимо почти каждый день. И еще через эти стёкла я иногда могу наблюдать, как вы работаете над автоматоном. Так я чувствую себя… спокойнее. — она потупилась, чуть покраснев. — И еще вы пробуете мои сладости. Это тоже приятно. Пауза повисла в воздухе. Он почувствовал, как в нём снова включается тот самый барьер — граница, определённость, дистанция. Он уже собирался отступить, когда Сара вдруг добавила: — Может, вы… посидите со мной во время обеда? Я бы могла чаще вас угощать. У меня остался ещё имбирный штрудель… Это было неожиданно. Слишком тепло. Слишком лично. Хазарл молчал. Он не привык к подобным приглашениям. Тем более — от студентки. Тем более, зная, как многое может быть неправильно понято. И всё же… Он взвесил. Ситуация была нестандартной: Сара находилась в уязвимом положении. Её инициатива мягкая, но не назойливая. И она просила не как девушка, а как человек, которому хочется спокойствия и простого доброго общения. — В таком случае, — сказал он, — я принесу с собой чай. Настоящий. Не из столовой. Вы когда-нибудь пробовали акавирский? Девушка улыбнулась шире.       Так начались их обеды, неофициальные, тёплые, тихие. За столиком у окна, между двумя маленькими мирами: тихой лабораторией и остальной академией, с её суматошными шагами студентов, хрипом кофемашин и гудением вентиляции. Так и возникло маленькое убежище, где не нужно было быть никем, кроме самого себя.       Открытая лекция в большом зале ИМИРа собирала самых разных слушателей: не только студентов аркитехники, но и представителей других факультетов: гуманитариев, социологов, даже философов. Хазарл не возражал. Он считал, что если кто-то способен слушать, значит, способен хотя бы отчасти что-нибудь понять. На экране за его спиной проецировалась схема современного сервопривода с пометками и комментариями. Он говорил сдержанно, чётко, иногда вкраплял иронию, иногда делал паузы для наглядных примеров. В какой-то момент он описал особенность своих новых стабилизаторов, тех самых, что недавно опробовал в ALPHA-1: — Принцип модуляции отклика через внешнюю дугу позволяет значительно сместить коэффициент колебаний. Мы это опробовали в нашей лаборатории. Прототип пока не завершён, но первые отклики положительные. — Он не назвал автоматон по имени. Просто пример. Факт. Технология.       Когда лекция закончилась, студенты начали расходиться. Некоторые задержались задать вопросы, другие просто кивнули на прощание. Но один юноша, стоявший в проходе, остался на месте. Невысокий, с прищуром и чересчур самоуверенной осанкой — босмер. Хазарл сразу его узнал: Сид Моран, студент исторического факультета, участник громкого диспута, в котором тот обвинял преподавателей в предательстве «истинного пути Тамриэля». С тех пор имя запомнилось. Он не сразу подошёл, но когда люди вокруг поредели, произнёс вслух: — Мир мёртв, профессор. Вы строите могильные плиты, а не машины. Тон был не злой, но вызывающий. Слова прозвучали резко. Хазарл обернулся на него медленно. Он посмотрел на босмера с равнодушной вежливостью. — Что тогда вы делаете здесь, на моей лекции, мистер Моран? Ответа не последовало. Студент только пожал плечами и развернулся, уходя в сторону выхода. Хазарл проводил его взглядом.       Он слышал подобные слова раньше. И знал: за ними часто не стоит ни аргументов, ни альтернатив. Только страх. И тоска по прошлому, которое давно перестало быть живым. Профессор вернулся к собранным материалам, не теряя равновесия. Машины не знают сомнений. Но люди умеют делать выводы. Он знал, какие из них стоило оставить при себе, а какие — запомнить на будущее.