7. привычки, мелочи и шутки

***

Лэйн уже на грани сна, почти окунувшаяся в сладкую дымку неги, но вдруг слышит мягкое, слегка обеспокоенное: — Лэйн. Сил хватает на тихое, не размыкая губ: — М? Ян шепчет ей куда-то в висок или в волосы, все ещё ласково и несколько трепетно обнимая девушку: — Хочу извиниться. И её это веселит. Лэйн даже не старается скрыть иронию в голосе: — За секс? Это у тебя фетиш такой — сначала трахаться, а потом извиняться? — Лэйн, — предупредительным тоном. — Ян, — смешливым. Он молчит некоторое время и тяжело вздыхает. Если его извинения за секс в машине она ещё могла с логической точки зрения понять, то за что он собрался просить прощения сейчас ей совсем невдомёк. — Очень смешно, — наконец отвечает Ян, — Но нет. Я знаю, как сложно тебе даётся выражение чувств. Всегда давалось. Мне не стоило давить на тебя, пугать. Ещё и злиться потом, в общем, я перегнул. Прости меня... Свои слова он сопровождает поглаживанием её тела самыми кончиками пальцев. Ей хочется съехидничать, хочется уколоть, съязвить. Но она тормозит, саму себя обрывает, слыша в его голосе искренность и волнение, шутить над ним желание отпадает. — Да забей, — просто отзывается она. Пальцы Яна замирают в какой-то неловкости, на полудвижении. И он молчит. Лэйн знает: он воспринял это не как правдивое «забей», не как «всё нормально, тебе не о чём переживать», а, скорее, как «да отъебись ты уже». Она глубоко вздыхает и переворачивается к нему лицом, в полутьме его видно плохо, но Лэйн этого и не нужно. Стараясь вложить в свой голос как можно больше уверенности и одновременно с тем несвойственной ей мягкости, она заверяет ещё раз: — Всё хорошо, Ян, правда. Он всё равно медлит и колеблется. — Точно? — Точно. — Тогда... скажешь это ещё раз? Пожалуйста. Лэйн улыбается: дурень. Это глупо. Но это для него важно, так что она уступает: — Я люблю тебя. С интересом улавливает, как меняется его дыхание, становится глубже, будто бы облегчённее. На него так влияют эти простые три слова, ему не стоило бы этого ей так явно показывать, пока Лэйн не придумает, как это использовать. В шутку, естественно. Это даже мило. Лэйн обнимает его, как бы заканчивая ночной разговор, утыкается ему в ключицу. Его руки медлят, прежде чем мягко лечь на её голую узкую спину. Когда Лэйн утром открывает глаза, Ян уже не спит. Он, облокотившись об матрас, лежит рядом и молчаливо разглядывает её сонное и наверняка помятое лицо. И, конечно, не упускает возможности полюбоваться оголённой грудью, не прикрытой сползшим к бедрам одеялом, плавной линией талии. Первая её реакция — это смущение, тянет прикрыться, отвернуться. Или, как обычно, сбежать. Так, как она делала с Сашей. Пора бы запретить себе вспоминать о нём. Но прошлое отогнать не так-то просто. Тем более, когда оно само так настойчиво о себе напоминает. Они не так уж и часто ночевали вместе — их встречи носили более спонтанный характер. Переспать на чьей-то квартире и разойтись, погулять в парке возле её школы, иногда встретиться в одной из относительно дешевых кофеен. Редко, крайне редко, но всё-таки он оставался на ночь у неё, когда мать в квартире не ночевала. Никогда не у него, Лэйн понятия не имела в каком хотя бы примерно районе он жил. И ночью всё нормально, переспали, отвернулись друг от друга. Лэйн разглядывала бесцветный рисунок на обоях своей комнаты, пока не проваливалась в сон. А наутро рядом уже никого не было. А если и получалось, что Саша не просыпался первее неё, то желания остаться рядом с ним у неё не возникало. Лэйн аккуратно вставала, одевалась и шла сидеть на кухню. Никогда не в материнскую спальню — противно было. С Яном бегать глупо. Поздно. Как и прикрываться — чего он там не видел? Да и уходить на кухню как-то не хочется. Поэтому вторая реакция — обнаглеть. Скользнуть ответным взглядом по подтянутому телу, широким плечам, поджарым рукам, по тёмным контурам татуировки, заканчивающейся на правой ключице. Пальцами скользнуть по ровному «вереск» на левой руке. Его хитрые глаза вспыхивают явным удовольствием. — Почему ты так пристально смотришь? — ехидно спрашивает он, но приправляет вопрос наигранно-невинным похлопыванием ресниц. — Красивый ты. Ноготком по его груди, оставляя розовую полоску, это заставляет его сглотнуть. — Да? — Не притворяйся, будто не знаешь. Не верю, что раньше тебе этого не говорили. — Говорили, — хмыкает Ян, — Девчонки, с которыми я изредка встречался. Одноклассницы, девочки из компаний, чьи-то подружки. В директе писали, почти под каждой фоткой... — О, заткнись, — хихикает Лэйн, накрывая его наглое и довольное лицо ладонью, — Мой ненаблядный. Оба смеются. Лэйн легко бы заревновала, но не может: слишком влюблённо он смотрит на неё. Не получается представить, чтобы он так смотрел на кого-то ещё. — Ты тоже красивая. Очень красивая, — мямлит он в её руку. После завтрака и бесцельного прожигания времени в социальных сетях, Ян всё же тащит Лэйн снова на улицу. Погода на сей раз выдаётся получше, не моросит надоевший дождь, а сквозь сереющие облака даже робко проклёвывается холодное солнце. Сегодня у их прогулки особенной цели нет. Просто пройтись по улочкам и переулкам, просто поглядеть на разноцветные граффити — от настоящих произведений искусств до кривоватых надписей, от философских цитат до кричащего красного «хуй». В конце концов они снова оказываются на крыше, но не на той же, что вчера. Эта поу́же, дом старее, железные пласты на концах уже начинают ржаветь. На электрощитке под «осторожно! высокое напряжение!» красуется повторное «здесь был ян», немного теряющееся в куче других надписей. Тут всё — и признания в любви, и «Артём + Наташа = ♡», и строчки стихов от Ахматовой до Пушкина, нецензурщина, рандомные имена. Лэйн колупает обтрескавшуюся краску, когда замечает под именем Яна небольшую приписку «и паша!». Ей становится любопытно, а любопытство — самая её худшая часть, потому что Лэйн не умеет ей противостоять и всегда идёт на поводу. — Ты ходил сюда не один? — издалека начинает она. — М? Ну, иногда с ребятами. Но в основном поднимался один, мне нужно было где-то побыть наедине с собой. А что? Нашла что-то? — Да, — Лэйн отодвигается, чтобы указать ему на второе имя, — Пашу нашла. — А. Короткий оборванный звук, слетевший с его губ, звучит глухо и пусто, а Ян в несколько мгновений мрачнеет, что заставляет её удивлённо уставиться на него. «Снова какая-то неприятная история» — догадывается она по крайне задумчивому зелёному взгляду и слегка поджатым губам. У неё какой-то талант влипать в подобное. Но что хуже: ей все ещё любопытно. Яна она не торопит, наблюдая, как он медленно вынимает из кармана пачку сигарет. Затянувшись, Ян наконец говорит: — Павел... это мой друг из прошлого. — Вы перестали общаться? — Он погиб. «Да блять» — думает Лэйн, мысленно отвешивая себе оплеуху. Молчала бы, он всё равно собрался рассказывать. Она улавливает его длинный выдох, в прохладе воздуха растворяется струя дыма. — Как ни странно, я познакомился с ним не через одноклассников или компании, — с легкой, грустной улыбкой продолжает Ян, — Нас познакомил Дмитрий. Он иногда подрабатывал, затащил на свою подработку и меня: небольшому бару требовался бармен, а Дима по вечерам был вышибалой. — Дмитрий? Вышибалой? Почему-то «Дмитрий», «вышибала» и «бар» не вяжутся вместе. Не стыкуется вежливо протянутая шершавая ладонь и несколько робкая, дежурная улыбка с работой охранником, алкоголем и яркими всполохами света на стенах. — Ага, — легко усмехается Ян, — Ну, в общем, устроил меня барменом. Там я и познакомился с Павлом, резвым и немного, э-э... буйным офиком. Первое, что он сказал мне, когда я вышел в смену, это: «двигай жопой, тормоз, дай пройти». — Какой вежливый. — Это точно его лучшее качество, — фыркает он, — Взбалмошный, дикий дебил. Поначалу мы цапались на ровном месте: я бесился, когда он лапал только протёртые бокалы и оставлял следы от пальцев, он закипал, если я забивал на столики и ему приходилось убираться самому. А потом приходил Дмитрий, ему хватало грозного взгляда и сложенных рук, чтобы заткнуть нас. Стоит говорить, что остальные сотрудники не очень нас любили? Ян тушит окурок об покатую железную крышу, выбрасывает вниз. И продолжает уже не таким мрачным тоном, более вдохновленным, предаваясь прошлому. Сразу вспоминается Павел, так чётко, словно возникает перед глазами — высокий, с хитрым, самоуверенным выражением лица, вечно уложенными (кажется, без геля для укладки он не выходил из дома) светлыми волосами. Форма официанта подчеркивала его сильные, забитые рукавами руки, что ловко управлялись сразу с несколькими полными подносами. Каждая его мимическая морщинка, в духе той, когда он яростно хмурился или когда строил несчастное лицо, увидев, сколько придется убирать для закрытия смены. Сложно было бы представить человека более неусидчивого и вспыльчивого, чем Ян в свои восемнадцать, но в Павле эти качества умножались во стократ. — В общем, сначала мы друг друга были готовы пришибить за любую фигню. Бывало, что он выплескивал мне в лицо чей-то недопитый коктейль, а я в него швырялся льдом и шейкерами. Почти до драк доходило. Но потом как-то... Свыклись, что ли? За привычными словечками больше не следовало агрессии, только ехидство. Стали иногда вместе выпивать, узнавать друг друга. Дмитрий не особенно оценил нашего сближения, побоялся, что мы споёмся и вместе учудим какую-то хрень или сторчимся. Но всё было нормально, — он улыбается, — Оказалось, что Павел учился на историка, знал много интересного. Был искренним, хоть и резким, прямолинейным человеком. Знал почти наизусть большинство ситкомов из двухтысячных, ха. И сильно увлекался мотоциклами, гонками, неоднократно говорил мне, как ловит адреналиновый кайф, когда разгоняется на пустых трассах и отпускает руль. Собственно... Серым октябрьским днём мне позвонил Дмитрий и сообщил, что Паши больше нет. Не справился с управлением и разбился на своём новеньком мотоцикле, которым хвастался мне буквально неделей ранее. Лэйн понимающе поджимает губы, в легком сочувствующем жесте скользит пальцами по тыльной стороне его ладони, чтобы напомнить, что она рядом. Ян это в полной мере оценивает, благодарно сжав её руку. — Только после его смерти я задумался о своём будущем. Прекратил страдать хуйнёй, начал готовиться к поступлению и решил перебраться в Москву. Всё в Питере напоминало мне об отце, о школе и тех компаниях, в которых я ошивался. Сам не знаю, как вышло, что я к Павлу так сильно привязался, хотя вначале мечтал, чтобы он уволился нахрен и прекратил травить мне будни. А в итоге он стал моим лучшим другом. Моей полной противоположностью, но всё-таки. Только ему я сказал, что люблю бывать на питерских крышах. И многие он видел со мной, как и эту, да... я успел и забыть, что он здесь писал. Кстати именно он надоумил меня проколоть уши и перекрыть шрамы тату. У него и самого было полно татуировок, а эскиз моей мы выбирали вместе. Но получилось не очень, ха-ха. — Неправда. Красиво же. — Ладно тебе. Я сам не могу без жалости на свои руки взглянуть. Лэйн хмурится: ей не нравится, как он отмахивается от её слов. Она это говорит не для того, чтобы польстить или предстать в его глазах «не такой как все». А потому, что правда так считает. Глупо отвергать несовершенства его тела, нельзя стереть прошлое или притворяться, будто шрамов нет. Их остаётся принять. И, может, Лэйн сумасшедшая, но ей неиронично они кажутся красивыми. — Я серьёзно, Ян. Мне твои шрамы нравятся. — Нравятся?.. — Они делают тебя тобой. Они твоя часть, а я тебя люблю. Всего. И твои руки тоже. И считаю их красивыми. Он недоверчиво улыбается, словно она сказала что-то глупое или наивное. Но улыбка сползает с лица, когда Лэйн поднимает сцепленные с ним ладони и целует неровную повреждённую кожу, задрав рукав его пальто. Его голос немного хрипит: — Ты... серьёзно? — Да. — И тебе не противно? — Нет. Почему мне должно быть противно? — Не знаю... Это, типа... Неприятно? Я выгляжу как Джокер, окунувший руки в кислоту. — Ну, тогда я твоя ебанутая Харли Квин. Потому что мне всё равно нравится. Ян глухо тянет её имя, когда Лэйн двигается ближе и ласково кладёт голову на его плечо, приобняв. — Спасибо, что рассказываешь мне всё это. Интересно узнавать тебя, твоих друзей... Уже абсолютно привычным жестом он приглаживает её волосы, словно это успокаивает его самого, а вовсе не её. — Тебе спасибо. С ней делиться чем-то таким и правда просто. Лэйн не осуждает, не боится, не брезгует. Лэйн молчаливо слушает, задумчиво водя пальцами по его руке. Впрочем, так всегда и было: чем бы он с Хиной не поделился, та, несмотря на язвительный и вредный нрав, всегда оставалась рядом, чтобы помочь так, как умела. Умела она хреново — никто не учил. Но сами старания Ян ценил. В Москву они возвращаются только следующим вечером. Те несколько дней, что они провели в Санкт-Петербурге, стали для Лэйн своеобразной отдушиной, поскольку она впервые за многие года выбралась за пределы своего города. Ян везёт её к себе, паркуясь во дворе. В квартире она наблюдает за воссоединением воодушевлённого Яна и не такой воодушевлённой кошки — пока он источает слова любви вперемешку с умильными звуками и тискает её, Мальвина с по-королевски равнодушным видом соизволивает в ответ тихонько замурчать. С уходящим из чужой квартиры Олегом они тоже сталкиваются, и он строит удивлённое лицо, видимо, опознав рядом с бывшим коллегой азиатку из «Сверхновой», но никак не комментирует. В остальном Ян с Лэйн просто ложатся спать, вымотанные с обратной дороги. Только утром она включает свой многострадальный телефон, находившийся то в авиарежиме, то в отключке, и обнаруживает восемьдесят два сообщения от Саши и одно от матери. Стоп, от матери? Изменившись в лице, Лэйн игнорирует чат с бывшим и открывает с мамой, чувствуя, как по спине тотчас поползли неприятные мурашки. «Мы с Виктором разводимся» — Блять, — вслух тянет Лэйн, тревожа только проснувшегося парня. «Мы с Виктором разводимся» — это предвестник Апокалипсиса, тихая угроза, это начавшийся кислотный дождь или ядерная зима. Это берящая разгон волна цунами, вот-вот извергнувшийся вулкан. «Разводимся» и «расстаёмся» в случае её матери это крах, это... конец. И Лэйн забила бы, написала бы что-нибудь равнодушное в ответ, вроде короткого «ок», обязательно написала бы, если бы не помнила, как мать сходит с ума в такие моменты и насколько близка к тому, чтобы в порыве чувств наложить на себя руки. Ну, на петлю или вены сил бы у неё не хватило, а вот наглотаться таблетками — запросто. Потому что такое уже было. И едва ли Лэйн это забудет. Едва ли забудет, как в четырнадцать вернулась домой из школы, намереваясь как обычно закрыться в комнате и поиграть во что-нибудь или, может, сериал глянуть. Не забудет, как её насторожила не до конца закрытая дверь в ванную с ровным шумом воды. И точно не забудет, как полностью открыла её и застала мать на кафельном полу с пузырящейся изо рта слюной и таблетками. Её тело скрючилось в начавшейся агонии, побелевшие пальцы хватались за тонкую суховатую шею, в судороге зашлась правая ступня... Мерный шум включённого крана нагонял ужаса не слабее того, что застыл в обеих парах глаз: матери и дочери. У первой от страха смерти и боли, у второй — от шока и испуга. И четырнадцатилетняя девчонка собственными пальцами выгребала из материнской глотки непроглоченные круглые пилюли, пока руки женщины цеплялись за неё на грани боли, силясь не то оттолкнуть, не то притянуть ближе; в коленки впивались разбросанные по полу медикаменты, распущенные волосы вкупе со слезами застилали обзор, пока к горлу ползло отвращение, страх и тошнота, скручиваясь узлом в желудке. В итоге мать стошнило слюной, водой и остатками таблеток. И она постепенно пришла в себя, позволив отвести себя в спальню, где по обыкновению возле кровати стояли пустые стеклянные бутылки от соджу и пива, выглядывал откровенный пеньюар из раскрытого шкафа, а на стуле красноречиво валялось нижнее белье и порванный капроновый чулок. Причиной стало то, что от неё ушел мужик, которого она считала перспективнее прочих и которого даже полюбила, ушёл от неё к молодой девчонке, только-только выпустившейся со школы. И, конечно, мать ей не сказала спасибо. Вообще ничего не сказала. Из воспоминаний вырывает тёплая рука, коснувшаяся напряжённой спины. Ян, осторожно придвинувшись к ней, спрашивает: — Что-то случилось? Не оборачиваясь, Лэйн тихо поясняет, цитируя сообщение: — Мама разводится с Виктором. — Всё серьёзно? — В последнее её расставание с мужиком, который даже трёх месяцев в нашем доме не провёл, она чуть не покончила с собой. А с Виктором она пять лет прожила. — Блять. — Да. Лэйн поднимается, спешно натягивая на себя вчерашний свитер и морщится, хмурится — привычка при тревоге. Ну почему хотя бы пару дней она не может прожить без неприятных сюрпризов и откровенно херовых приключений? Жизнь всё-таки издевается над ней. — Я... Я поеду к ней. И надеюсь, что встречу её в квартире, а не размазанной по асфальту под окнами. — Господи. Я отвезу тебя, погоди. Лэйн медлит, чувствуя зреющее стеснение. Ян постоянно с ней, и ей уже неловко за то, сколько проблем она создаёт ему. У него и так прошлое не сахар — а тут новые впечатления. Было бы проще, если бы он был равнодушнее и просто кивнул? Было же? — Ты не обязан... — начинает она, но Ян обрывает её скептичным взглядом. — Без споров, я не хочу отпускать тебя одну. — Ладно, — сдаётся она. Вбив в навигаторе адрес, за рулём Ян звучно удивляется: — Алтуфьево?! Это другой конец Москвы! — Да... мне хотелось жить как можно дальше. Дура блять. — Тише. И как это ты собиралась добираться самостоятельно? — Ну... на метро... — Боже, — вздыхает Ян, выруливая со двора. Лэйн нервически подергивает ногой, пока Ян успокаивающе не накрывает её трясущуюся коленку ладонью, тогда девушка старается взять себя в руки, мысленно вспоминая любые молитвы, умоляя, чтобы мама не творила глупостей. Юнхуа сама по себе тревожная и резкая женщина, которая сначала делает и только потом думает, а в моменты, когда её накрывают истерики, её мысли и действия становятся совсем непредсказуемыми. Настолько, что сейчас она может вполне себе спокойно смотреть телевизор, а может уже болтаться в петле. Час. У них есть ровно час на дорогу, хотя Ян и старается побыстрее, перестраиваясь с полосы на полосу и обгоняя сигналящих водителей. — Позвонишь ей? Попробуй отвлечь, — предлагает он. — Да, да, точно... Да. Лэйн нашаривает полуразряженый телефон и набирает материнский номер, вслушиваясь, кажется, целую вечность в мрачные равнодушные гудки. Но в конце концов они прерываются усталым женским голосом: — Да? — Мама! Пожалуйста, без глупостей, ладно? Я уже еду к тебе. — Хорошо. — Что случилось? Почему вы с Виктором разводитесь, что у вас там произошло? Лэйн тараторит, кусая губы, а мать на том конце всхлипывает и раздаётся срывающимся на крик истеричным голосом: — Он!.. Слышать не хочу больше это имя! Я выгнала этого... этого... кобеля! Лэйн, он ходил куда-то с какой-то мелкой шлюхой в короткой юбке, скажи, что он мог найти в какой-то заурядной школьнице? Чем его не устроила взрослая опытная женщина? Я ведь, я ведь... и в постели хороша, так, что мужики остаются выжатыми! И на кухне, и красива, умна, так что, блять, они все находят в этих соплячках?! Лэйн морщится, пропуская все подробности интимной жизни её матери мимо ушей. Главное, что она с ней говорит, а не творит ересь. И последующие сорок минут она слушает её истерику и всю хронологию их с Виктором отношений, каждую мелкую ссору и недопонимание, Юнхуа то всхлипывает, то яростно кричит, что-то швыряя. Лэйн кажется, что мать немного пьяна, судя по слегка невнятной речи и теми неуловимыми медлительными интонациями, которые приходят в голос при охмелении. Но, может, ей только кажется и это просто истерика. В итоге мама скомкано прощается, бросив трубку. Пока не похоже, что она собралась вскрывать вены, так что Лэйн тоже успокаивается на оставшиеся минут пятнадцать. Родная многоэтажка навевает много воспоминаний: хороших и не очень, неприятных больше. Голые деревья аркой нависают над третьим подъездом, некогда выкрашенным в серый цвет, Лэйн помнит, что весной здесь цветет сирень и черёмуха, помнит, по какой тропинке ходила, огибая двор, чтобы срезать до автобусной остановки. Лэйн помнит, как Саша провожал её до подъездной двери, помнит, что на подвальных окнах частенько сидели кошки, помнит старенькую бабу Зину и как помогала ей дотащить пакеты из продуктового до квартиры. Сейчас эти воспоминания отзываются не приятной ностальгией, а чем-то, что хотелось бы забыть, а лучше — вовсе никогда не знать. Выпорхнув из машины, Лэйн быстрым шагом доходит до подъезда и на память вбивает в домофон код по смазанным и стертым четырём кнопкам, игнорируя мерзкую слякоть вместо снега под подошвой сапог. Ян придерживает ей подъездную дверь и поднимается вслед за ней по лестнице на четвёртый этаж. Дверь в общий коридор незаперта, как всегда: не потому, что жильцы ленятся, а потому что в ней уже лет шесть как сломался замок. Ключей от родительской квартиры у Лэйн давно нет, так что она просто бьёт кулаками в дверь, выкрикнув звонкое «мам!», отскочившее от стен узкого общего коридора. Ей не нравится, что мать не отзывается. Не нравится, что она не открывает дверь и никак не реагирует на шум. В голову лезут страшные мысли, роясь изнутри черепушки надоедливыми юркими тараканами, Лэйн начинает паниковать, а потом улавливает по ту сторону двери чёткий женский стон. И перестаёт стучать. Прислонившись лбом к пыльной обивке двери, Лэйн закрывает глаза и слушает, как мать стонет. Как всегда выразительно, высоко и звонко. Это никогда не наслаждение и всегда показуха, чтобы усластить процесс ухажёру. «Грязная шлюха» — хочется сказать Лэйн. «Жалкая женщина, согласная быть куском мяса для мужланов». «Противное, мерзкое создание»... — Идём отсюда, — шепчет Лэйн, отлепившись от двери. Берётся за его руку, мысленно благодаря, что Ян ничего не говорит, хотя явно тоже это слышал. И только на улице заливается слезами. Ян крепко обнимает её, позволяя выплакаться в ворот зимнего пальто. — Я, блять, испугалась за неё, — сквозь громкие вздохи цедит Лэйн, — Разволновалась! А она преспокойно... трахается с ним. Будто ничего не было! Смятый рваный выдох. И тоном гораздо спокойнее, как-то смиренно, пустовато глядя вникуда: — Она всегда такой была, чему я удивляюсь. Всегда истерика, а следом секс с очередным... — она никак не заканчивает фразу, — Абсолютно всегда, сколько я себя помню. Неважно, шесть мне или тринадцать. Спасибо, что у меня была отдельная комната. — А твой отец? Они развелись, когда ты была маленькая? — Понятия не имею, — буркает Лэйн, пряча лицо на его груди, — Я его никогда не видела. Знаю только, что он какой-то богатый был и женатый, а моя мать залетела от него в шестнадцать. Он купил ей эту квартиру и велел не возвращаться в его жизнь. Так что, грубо говоря, за квартиру она расплатилась мной. Для меня не секрет, что я вообще не желанный ребёнок и что... что она предпочла бы избавиться от меня. Юнхуа и сама была из неблагополучной семьи. Её родители переехали из Китая в Россию на заработки, но в итоге погрязли в бедности, едва умудряясь платить за жильё и еду. И, конечно, юной Юнхуа уделялось крошечное количество внимания, поскольку всё родительское время отнимала работа. Никаких совместных ужинов или прогулок, вечеров вместе. Она была предоставлена сама себе, а за отсутствием любви стала искать её извне. И быстро поняла, что те мальчишки, которые изначально обзывают её узкоглазой, в итоге больше остальных заглядываются на ровные стройные ножки. И первый раз произошёл в пятнадцать. Её первый мальчишка ей не то, чтобы сильно нравился, однако то, сколько ласки и любви она получила в процессе быстро перевесило отсутствие влюблённости или симпатии. Видимо, тогда переломный момент в её личности и наступил, ведь только во время сношений Юнхуа чувствовала себя желанной, а значит любимой и нужной. Хотя бы мальчишкам, если не своим родителям. И в шестнадцать повстречала его: взрослый, уверенный в себе, успешный. Красивая машина, красивые ухаживания. Он уделял ей внимание, которого так отчаянно не хватало девушке, возил на свидания в рестораны и театры, даже подарил несколько симпатичных платьев, в том числе и ципао, расшитое позолоченными нитями. И ему единственному Юнхуа отдавалась со всей любовью и страстью, он учил её ласкам и искушествам в постели, он показал ей, как правильнее и приятнее. Украдкой она мечтала о свадьбе с ним, мечтала о семье, чтобы он забрал её из протертых нищенских районов в свою красивую идеальную жизнь. Думала, что сорвала настоящий джекпот, что ей повезло, как главным героиням сериалов на Домашнем или Русском Романе. На задержку она не обратила никакого внимания, организм часто перестраивал цикл. Продолжались их встречи, она чувствовала себя маленькой принцессой рядом с ним, взрослым и умным мужчиной, что снисходительно смотрел на неё, когда Юнхуа несла всякие девичьи глупости. Когда она осознала, что уже почти третий месяц у неё не наступало месячных, то напряглась. Купила в аптеке тест, с замираньем сердца обнаружила на нем потом две полоски. Два чувства смешались внутри: страх и радость. Радость — если она беременна, может, он женится на ней? И у них всё-таки будет семья? Но вот он новости не оценил. Юнхуа впервые видела, как он злился. И злился на неё. Подходила двенадцатая неделя срока, на аборт идти уже поздно. И за пятью прошедшими стадиями он вынес ей вердикт: рожай, я куплю тебе квартиру и ты исчезнешь из моей жизни. Никогда не появишься, не попрекнешь меня этим ребёнком. И тогда же Юнхуа узнала, что он всё это время был женат. Родители собирались возвращаться в Китай, а у юной Юнхуа уже были другие планы. Уже двухкомнатная квартира на Алтуфьево. Уже пятый месяц беременности. Работать она не пошла — кто возьмёт несовершеннолетнюю, да ещё и беременную? Некоторое время помогали родители, а потом Юнхуа находила ухажеров, которые её содержали. Кому-то приходилась по вкусу её беременность как интересный фетиш. Первые недели у её дочери не было имени. А у Юнхуа — желания подходить к новорождённой девочке. Это недоразумение, а не ребенок, это маленькое создание перечеркнуло ей молодость, отняло её мужчину, отвадило, отвратило. Появись оно позже, может, когда он развёлся бы и женился на ней... Ребенок материнских чувств в девушке не вызывал, не хотелось ласкать, качать и баюкать. По утрам она накрывала голову подушкой, чтобы не слышать тоненького детского плача. А еще дочка была похожа на неё, ничего не унаследовав от отца. Её чёрные волосы и её разрез глаз. Юнхуа с жалостью посмотрела на родинку под левым глазом дочки и в довесок назвала девочку Лэйн. Но в итоге жизнь налаживалась. Относительно. Мужчины в её жизни приходили и уходили, не задерживаясь. А Лэйн росла удивительно непривередливым ребенком, рано перестала плакать и просить материнского внимания. Как бы Юнхуа не хотелось, она не видела в дочке себя, не хотела дарить ей ту любовь, которой не хватило в детстве самой. Избавиться от неё у Юнхуа не хватало духа, не могла сдать её в детский дом или сплавить родителям. Она и вовсе не сказала им, что родила. Как Лэйн пошла в школу, Юнхуа устроилась секретаршей в офис фирмы по продаже канцелярии. Лэйн с годами становилась молчаливее, флегматичнее, угрюмее. Юнхуа стыдилась дочки, не любила показывать её своим мужчинам, не любила признаваться, что рано стала матерью. А выходки дочери, её подростковый бунт во внешности вызывали только усталость и отвращение. «Будь нормальной» — упрашивала, умоляла Юнхуа. И знала, что дочь не сумеет вырасти полноценным человеком. Не сумеет, без материнской и отцовской любви. С какой-то стороны девочку ей даже было жаль. В такие редкие моменты она присаживалась на край её кровати по ночам и позволяла себе пригладить жесткие ровные волосы дочки, может, пустить стыдливую слезу, свидетельницей которой станет только луна. И так продолжалось до пятнадцатилетия дочери. А потом Юнхуа встретила Виктора. Там тоже не было большой, всепоглощающей любви, но Виктор оказался удивительно надёжным мужчиной, стабильным и... крайне обычным. Совершенно. В нём не было нарциссичных ноток, не было ловеласных игр и манипуляций. Обычный среднестатистический русский мужчина со средним заработком. Может, это в нём и привлекло её, уставшую от постоянных разрывов с сожителями. Пара свиданий, пара встреч — Виктор переехал к ней и Лэйн, а всего спустя полгода позвал замуж. Никаких церемоний, расписались тихо и отпраздновали дома. Может, о чём-то она в своей жизни и сожалела. Сильнее всего — о ранней беременности и о дочке. И сама говорила ей это, стоило только выпить. На холодильнике никогда не висело корявеньких рисунков семьи, а возле её постели не стояло самодельных открыток. Их с Лэйн отношения так и остались прохладными, сожительскими. И она только облегченно вздохнула, когда в восемнадцать дочь решила съехать. Лэйн шмыгает носом и утирает остатки слёз, поднимая взгляд на четвертый этаж, где на кухне в материнской квартире горит свет. Ну и ладно. Ничего нового. Она пишет матери «Помирились?» и знает, что только к вечеру получит сухое короткое «Да». И, впрочем, отпускает. Перестаёт злиться на маму, перестаёт ненавидеть. Ничего не меняется, поэтому Юнхуа остаётся только принять такой, какая она есть. Тем более что и у той судьба не лучше. Всех по-своему жаль. До её квартиры они едут в тишине, не считая джаза из радио на фоне. И Лэйн как никогда благодарна, что сейчас не одна, а еще больше, что Ян никак не комментирует произошедшее. Сочувствие и жалость добили бы ее, осуждения — разозлили. Он очень чутко улавливает это, потому и молчит. Дом на Кустанайской такой же, как и всегда, но у Лэйн впечатление, будто здесь она не была целую вечность. Будто что-то неотвратимо изменилось и всё выглядит теперь иначе. Ян идёт её провожать и только в этом нет ничего нового. Открыв подъездную дверь, Лэйн едва не врезается в чью-то фигуру. Поднимает глаза — Саша. Ну только его не хватало. Похудевший, но такой же неприятный. Больше он не вызывает страха, скорее отторжение и равнодушие. В тесноватом подъезде на подходе к лестничной клетке разыгрывается немая сцена, будто бы они куколки в игрушечном театре, где невидимые руки дёргают за нужные ниточки. И никто ничего не говорит вслух. Красноречивый Сашин взгляд — «Ты с ним?» И в ответ взгляд Яна — «Да, со мной». Лэйн — меланхолично и в сторону. Пара медлительных мгновений. После чего Саша двигается, ломанно и скованно, шатнувшись. Не задевая плечом Яна, он минует пару и молча выходит из подъезда, освобождая дорогу к лестнице. Возле входной двери, естественно, лежит иссохший букет алых роз. В квартире Лэйн включает телефон, но в чате с Сашей уже красуется «Удалённый профиль», «был(а) очень давно». Словно ей снова шестнадцать и одним утром бывший пропадает. Но теперь вместо постепенно подкрадывающейся истерики она ощущает только всепоглощающее облегчение. — Он удалил профиль. — Ну и славно, — вздыхает Ян, обнимая её сзади за талию. Лэйн задирает голову, упирается макушкой ему в грудь. — Не славно, а отлично. Отстал наконец. И впервые за последние часы улыбается. Ян тоже, после того как склоняется и оставляет практически целомудренный поцелуй у неё на лбу. — Мне нужно вернуться к себе. Поедешь со мной? — Останусь. У меня завтра вечером смена. — Хорошо, — не препятствует Ян. И, немного ещё поболтав, Ян уезжает, оставив её здесь. Лэйн переодевается, умывается в ванной, заметив, что на зеркале пошла небольшая трещинка. Что-то изменилось. Не в окружении, здесь всё как раньше, каждая вещичка на том месте, где Лэйн её оставляла. Расправленный матрас со сбитыми простынями, сохнущие на батарее трусы, немытая кружка в раковине. Что-то просто поменялось внутри неё, поменялось восприятие и именно поэтому всё кажется другим, будто мебель внутри передвинули ровно на сантиметр: незаметно, но непривычно. Засыпать одной даже как-то не так. Слишком свыклась с теплыми руками на её талии и с медленным дыханием позади. Так какая там была система?.. И «Сверхновая» тоже ощущается будто бы иначе. Хотя всё по-старому, и ее сменщица, и Кирилл за баром, и форма, бейджик «Лейн». К будням, за неимением теперь системы, возвращаться тоже сложнее. Грустно, что она больше не поймает взгляд бариста из «Лофта» напротив.

nolane12

я люблю тебя

yantumanov ?

nolane12

люблю. тебя

yantumanov Тебя там пытают?

nolane12

вроде нет

Лэйн криво улыбается телефону, их дурацкие переписки возрождают внутри прежний трепет. yantumanov Я тебя тоже Забавная всё-таки история. Такое ярое отрицание вначале и такое тёплое принятие в конце. И, что главное, больше никаких бывших. Солнечным майским днём Ян стоит возле симпатичного салона, выполненного в современном минималистичном дизайне. Вокруг снуют люди, проносятся машины; компания подростков громко обсуждает только вышедший фильм, мирно мимо идёт девушка с громоздкой коляской и спящим там младенцем, бодрый лысый мужчина в спортивках и с доберманом на поводке. Жизнь больше не выглядит серой непривлекательной жижей, от которой хочется поскорее избавиться, прошлое не так душит и давит, сейчас интереснее смотреть в будущее, гадать, строить планы и мечтать. Колокольчик на стеклянной двери дёргается, издав тихий «звеньк», и на улицу из тату салона выплывает Лэйн в чёрной майке и свободных джинсах. Она тут же забавно щурится от солнца, заставляя Яна умилительно хмыкнуть и подойти к ней. На левой руке девушки тянется свеженькая тату Паньлуна — изогнутого и будто скрюченного, пока он покрыт заживляющей плёнкой. Эта идея была полностью Лэйн, которая выглядит сейчас довольнее обычного. Но, конечно, не так довольно, как в феврале, когда набила на правой небольшое «вереск». Последний месяц Ян уговаривал её переехать к нему, совсем как в юности, когда Лэйн упрямо отказывалась покидать свои кривые построенные землянки в Майнкрафте, чтобы перебраться в его уютный домик. Слишком уж опасалась перемен, была человеком привычки, хотя жизнь менялась быстротечно, бесповоротно с появлением в ней Яна. Благо, что натравливать на её однушку криперов в итоге не пришлось. Потому что Лэйн согласилась. А дальше ему пришлось свыкаться с ехидством, с вечными шутками, с её колкими скептичными взглядами, с неутихающими критикующими комментариями во время всех просмотров фильмов, пришлось тоже иногда по вечерам смотреть дурацкие телешоу с неблагополучными семьями и беременными подростками, выделить ей практически целый шкаф для всей её одежды. Пришлось выучить едва ли не наизусть её плейлист, потому что Лэйн поёт, когда убирается и моется, однажды узнать, что Мальвина с девушкой спелись и теперь они одинаково недовольно смотрели на него, если Ян делал что-то не так. Но это — привычки, мелочи и шутки, поскольку Лэйн любила по-своему, своеобразно, и всё-таки любила. Ей тоже много всего пришлось узнать и выучить, что Яна не стоит отвлекать, если он засел за очередным кодом, что он чёртов жаворонок и уже в девять утра чувствует себя абсолютно бодрым, когда ей нужно до двенадцати проваляться. Пришлось гулять с ним, кататься по ночной Москве, привыкнуть к запаху кофе, потому что Ян его правда любит. На себе понять, как ощущаются ласки проколотым языком. Но всё это определённо стоило блеснувшего на безымянном пальце кольца.