Глава V. Пятнадцать дней

Сколько прошло дней, Виен не знает наверняка. Её больше не выпускали наверх… Её уже никуда не выпускали. Стены темнели, сужались, давили. Казалось, скоро они сожмут кровать, к которой она была привязана, — и от комнаты, и без того тесной, не останется ничего. Поэтому она даже не знала, какое сейчас время суток. Масляная лампа в её каюте горела постоянно, отчего создавалось впечатление, что снаружи была вечная темнота. Единственный способ узнать, день сейчас или ночь — это посмотреть в коридор в тот момент, когда чужеземец покидает комнату. Иногда ей везло, и можно было увидеть там пыльный солнечный луч. Или густую темень, рассеянную бледным серебристым светом. Но чаще она видела только кромку грязного пола. Если опираться на ощущения, Виен бы сказала, что прошло четыре или пять дней. Три звучит слишком мало для того, чтобы привыкнуть к такой качке. Четыре — уже больше похоже на правду. Со Виен покосилась на пустой табурет. Возможность спросить у чужеземца она не рассматривала. Ей не хотелось разговаривать ни с кем на этом корабле… Даже с тем, кто о ней «заботится». Чужеземец, по-видимому, тоже не хотел общения, и начинал говорить лишь тогда, когда приносил Виен еду. Каждый раз, кладя тарелку, он называл блюдо, перечислял овощи в нём, рассказывал, как приготовлена крупа. Когда наливал что-нибудь в кружку, всегда описывал вкус… Едва ли Виен задумывалась о том, почему он это делает — наверное, чтобы она охотнее принималась за пищу, — но замечать — замечала. С одной стороны Виен хотелось бы знать, как долго она на корабле. Но с другой… незнание даёт ей странное спокойствие. Пусть и каждый «день» — или то, что Виен за него принимает — она думает, сегодня остановится корабль или завтра, и мысли об этом не покидают её… Пока Виен находится в неизвестности, ей проще отвлечь себя другими вещами. Например, воспоминаниями о доме. Виен перебрала их так много, что они начинали идти по кругу. И даже повторяясь, они всё равно грели сердце. Грели, как раскалённый уголь греет стекло. Со Виен вспоминала, как Чжию по возвращении заходила к ней в комнату, пока она спала, — Виен, оставаясь дома одна, не запирает свою дверь, — и вместо того, чтобы разбудить её словами, садилась на кровати и гладила её по волосам. Первые минуты Виен продолжает спать. Потом она начинает ворочаться, во сне понимая, что ощущения странные, хотя приятные: кто в пустом доме может её гладить? А затем, находясь в полудрёме, медленно приходит к единственному выводу и резко просыпается. Чжию говорила, что ей весело наблюдать за этим «скрипом шестерёнок», поэтому вскоре это превратилось в своего рода традицию. А Виен, до этого не запиравшая дверь в свою комнату просто потому, что ей незачем закрываться от самой себя, с того раза оставляла дверь незапертой уже по совсем другой причине… Слабая улыбка сшелушилась с лица. Теперь это всего лишь воспоминание. И всё же, каким бы тяжёлым и болезненным оно ни было, Виен хочет держать это в уме постоянно. Как будто если она хоть на секунду задумается о чём-то другом, от неё уйдёт даже этот осколок старой жизни, и она больше не вспомнит ни Со Чжию, ни Сон Мён, ни саму себя. «Со Виен» будет — но какой в ней смысл без родной земли, родных сестёр, без родного дома? Какой цвет даст бутон с обрубленным корнем? Виен знает: стоит ей выяснить, сколько прошло времени и сколько осталось до прибытия, и она не сможет думать ни о чём другом. И будет одна мысль: её время уходит, а она ничего не может сделать. И раз у Виен ещё есть право выбора, пусть её мучает тоска, а не отчаяние. Скрипучая дверь открылась. Со Виен по привычке бросила взгляд в коридор. Сейчас будет два шага; потом щёлкнет замок. Между башмаками чужеземца проскочил крупный блик, минуя грязь, втоптанную в половицы, и Виен заморгала, отгоняя от себя зелёные пятна. Дверь с щелчком закрылась. Чужеземец прошёл дальше и зачем-то встал перед стеной, между кроватью и письменным столом. Виен проследила за ним исподлобья и прищурилась, пытаясь понять, на что он уставился. Висящее на стене латунное кольцо. Чужеземец коснулся его верхней части и начал проворачивать пальцами что-то тугое и скрипучее. Он убрал ладонь, и Виен увидела торчащий сверху вентиль. Щёлкнув чем-то по бокам кольца, чужеземец взялся за его боковую половину и с небольшим усилием потянул. Раздался громкий скрежет. Комната осветилась так ярко, что Виен зажмурилась, отвернув голову. Вместе с ослепительным светом в комнату проник холодный ветер, запахло свежестью и солью… Поёжившись, Со Виен несмело приоткрыла глаза. Солнце всё ещё слепило её — но от удивления она уже не смогла их закрыть. Латунное кольцо оказалось рамой заслонённого окна. Стоя перед ним и напряжённо глядя вниз, чужеземец обратил внимание на Виен и снова заговорил: — Капитан дозволил открыть иллюминатор только потому, что снаружи штиль. Но нам всё равно нужно следить за тем, чтобы море оставалось спокойным, — он вернул взгляд к воде. — Если будет волна, придётся снова закрыть. Виен медленно отвернулась и подтянула мёрзнущие ноги к себе, обнимая колени связанными руками. Мрачная каюта стала выглядеть совсем иначе. Старые распушившиеся верёвки сплелись с солнечными лучами. Потемневший ковёр возвращал цвет там, куда падал дневной свет. Засверкала единственная паутинка в углу, которую чужеземец, к странной радости Виен, уже несколько дней не может заметить. И дышать стало легче, хотя в этой комнате почти не бывает пыли. Значит, сейчас день. Неясно, что даёт Виен это знание… Может, так она пыталась сохранить себе рассудок, целыми днями пролёживая в одном и том же углу визгливой койки. Или она просто хотела занять себя хоть чем-нибудь. Виен всегда любила бессмысленные вопросы. Вскоре чужеземец закрыл иллюминатор. Судя по тому, что он не спешил его захлопывать, море оставалось тихим. Но в каюте и без того слишком холодно. Увидев дрожащую Виен, он вышел и принёс горячий чай — хотя есть со связанными запястьями она не могла, держать неудобную ручку или стенки кружки было вполне легко. Чай был настолько пресный, что Виен сперва думала только греть о него подзажившие ладони, но всё же решилась выпить, пока он тёплый: остывший наверняка будет ещё хуже на вкус. Так Виен, по крайней мере, согреется. Позже согрелась и сама комната, и чужеземец снова вышел. Когда Виен обратила на это внимание, его не было уже достаточно давно… Может, с её «полчаса». Странно: обычно он задерживался максимум на десять минут. Виен попробовала сосчитать до ста, чтобы понять, как долго его нет. Потом до двухсот. И до трёхсот. Лишь на четырёхсот двадцати дверь широко открылась. Но первым делом в проходе появился не чужеземец, а большая тяжёлая бадья. Поставив её в комнате, чужеземец сразу щёлкнул ключом в замке и не без труда потащил деревянную бадью дальше. Когда он донёс её, исходящую паром, до середины каюты, Виен увидела, что она была чуть до половины наполнена водой. Несмотря на белые горячие клубы, её кожи коснулся неприятный холод. После того, как Виен приковали во второй раз, её уже не развязывали. И если унизительное кормление с ложки она могла пережить, то это… Виен сглотнула. Отвращение скрутило её изнутри, и кажется, её опять начало мутить. Даже будучи ребёнком, не выговаривающим простые слоги, Виен не давала себя купать, и неважно кто пытался это сделать — её собственная старшая сестра или любая другая фэн. Само собой, тогда ей выбор не могли дать: скорее всего, оставшись без присмотра, Виен бы попросту наглоталась пены или начала захлёбываться, залив себе нос из черпака. Так что они терпели вдвоём: Чжию — брыкания и недовольный лепет, а Виен — вероломное вторжение в её личное пространство. Подрастая, Виен не изменяла себе и все ванные процедуры принимала исключительно в одиночестве. Даже хаммам она за всю жизнь посетила лишь дважды: в первый раз — с уговоров учительниц, обеспокоенных её замкнутостью (это же так весело, будешь пить кофе со своими сверстницами, есть сладкое и плескаться, — и никаких старших!), а во второй — чтобы совершить омовение перед тем, как войти в алтарь Тысячи молитв. Тошнило от одной мысли принимать ванну, находясь в помещении с кем-то другим. Но сильнее — от понимания, что связанная она не сможет вымыться самостоятельно. Чужеземец повесил на стул ткань в клетку, поставил какие-то склянки на табурет, приставил его к бадье. Подошёл к ней. Виен отвернула голову и зажмурилась. Он дотронулся до её запястий. Сейчас скажет их поднять... «Лучше бы меня просто окатили водой», — подумала она, сжимая губы. Давление в кистях ослабло. Виен с недоверием открыла глаза и медленно повернулась. Посмотрела на свои ладони. Развернула их кверху. Развязанный узел обмяк, и верёвка змеёй сползла на колени, оставив за собой только красноватые следы на коже. Вскинув голову, Виен удивлённо проследила за тем, как чужеземец берётся за ручку двери. — У тебя есть пятнадцать минут, — сказал он, поворачивая её. — Я буду в коридоре. Можешь не пытаться сбежать. А затем исчез снаружи. Замок щёлкнул — и Виен осталась в тишине. В замешательстве она снова глянула на свои подживающие ладони. Развела руками. Повертела запястьями, согнула их по очереди — вверх-вниз, вниз-вверх. Бросив взгляд на безвольную верёвку, лежащую на постели, Со Виен осторожно поднялась. Голова немного закружилась, но Виен удержала равновесие. Первым делом, справившись с подгибающимися коленями, она подошла к двери и попыталась её осмотреть. Не найдя никаких зазоров, вернулась, и, ещё раз оглянувшись на выход из комнаты, стала раздеваться. Почему ей дали вымыться в одиночестве? Очевидно, они хотят поддерживать её в лучшем состоянии, как… «ценный товар». Но Виен думала, что в тот раз, когда её развязали, это было исключением из правил. Так почему же… Если так подумать — а почему в тот раз для неё сделали исключение? Потому что ей было плохо? Оставшись в одной длинной рубашке, Виен обратила внимание на склянки, которые чужеземец поставил рядом. Она подошла к табурету и взяла одну из них. Внутри была прозрачная жидкость с редкими пузырями. Виен слегка встряхнула её. Жидкость вспенилась. Ей дали мыльный раствор?.. Что-то вдруг пришло ей на ум. Виен не успела даже понять, что именно, но это заставило её схватить второй флакон и открыть его. Из узкого горла слышен травянистый, чуть прогорклый аромат. Виен перевернула бутылку. Тягучая жидкость сползла вниз, и на пальцы стекла жирная капля. Масло. Чувствуя, как сердце начинает колотиться, Виен поставила склянку обратно и опёрлась ладонями о бадью. В висках загудело. В её каюте есть большое открывающееся окно. У неё есть пятнадцать минут одиночества со свободными руками. И ей дали бутылку старого масла. …Выпрямившись, Виен схватила бутылёк и подошла к постели. Взяла туго скрученную крепкую верёвку, ощупала волокна. Жёсткие. Совсем не как у её браслета. Большим и указательным пальцами она, насколько смогла, раздвинула место, где переплетаются пряди верёвки. Окунула ладонь в бадью. Смахнув излишек, она опасливо обернулась на плотно закрытую дверь. Убедившись, что никто не смотрит, Виен два раза капнула водой на верёвку. Затем макнула подушечку указательного в флакон с маслом и вжала в то же самое место. Подув для верности, Виен отпустила растянутые волокна и сухой рукой их «причесала» так, чтобы они прикрывали участок, пропитанный маслом. Нервно выдохнув, Виен аккуратно коснулась испорченного места. Потом провела ладонью по верёвке — не слишком ли ощущается разница… Её руки затряслись. Сработало. Ничего не заметно. Виен повторила это несколько раз, выбирая разные места в плетении. Когда закончила, положила верёвку примерно так же, как она лежала до этого, и отошла. Снова посмотрела на дверь. Вспомнив, что у неё осталось всего десять минут, сняла рубашку, села в бадью — от мыслей она даже не сразу почувствовала температуру воды — и стала бездумно тереть кожу щёткой. Её браслет испортился через месяц, почти рассыпался на её глазах. Виен тогда пошла к мастерице, которая занималась плетением. Как оказалось, масла очень губительны для растительных верёвок. Растительные масла — в том числе. А влага и тепло только ускоряют процесс. Месяц — это долго. Особенно учитывая то, что её браслет из хрупких хлопковых ниток насквозь пропитался эфирным маслом, по незнанию был вымыт в воде и оставлен просыхать в тёплом помещении. Но Виен не знает точно, в какой момент он начал гнить. Когда она наконец-то вспомнила о нём, он уже стал настолько мягким и облезлым, что буквально отслаивался от лёгкого движения, оставляя от себя мелкую труху. А значит, испортился он задолго до этого дня. Виен плохо разбирается в плетениях. Не её это, прикладные искусства. Их любила Мён. Впрочем, понять, какие верёвки из какого материала она примерно может. Мягкие волокна, например, — это хлопок. Льняная верёвка пожёстче, но не натирает кожу. А вот пенька колючая… Виен потёрла красные запястья. «И достаточно грубая, чтобы оставить следы». Но прежде всего она очень прочная. Её так просто не порвать… Если перед этим не ослабить. И всё равно эта верёвка не расползётся сама. Но это и хорошо: в противном случае чужеземец сменит её, и все труды Виен пойдут насмарку. Чужеземец — тот, кто привязывает её и отвязывает. Если быть неосторожной, он заметит, что они внезапно стали слишком мокрыми, или на них оказалась капля жира. Поэтому пришлось нанести как можно меньше. Как можно реже… И как можно глубже. Так он даже наощупь не поймёт, что с верёвками что-то не так. Через десять минут места порчи должны полностью высохнуть, и он, скорее всего, не почувствует разницы между нетронутой частью верёвки и испорченной. Теперь ей нужно узнать, как долго они будут плыть. Вряд ли они решили дать ей вымыться, потому что завтра уже приплывут. Проще ведь сделать это по прибытии, а не в открытом море. Значит, у неё в запасе есть какое-то время. Виен дождётся, когда корабль причалит. А затем избавится от верёвок, откроет окно и выпрыгнет. Ничего, если её каюта будет смотреть в сторону моря, а не берега… она умеет плавать. Судорожно выдохнув, Виен кивнула самой себе и попыталась сосредоточиться на другом. Прочесала пальцами мокрые волосы. С ними возникло больше всего проблем: они сбились в колтуны, набились грязью и мелким песком… Виен и раньше доводила свою причёску до такого состояния. Особенно в детстве. Для неё было нормально упасть с дерева и потом вычёсывать из головы землю с обломанными сучьями. Или поваляться в тенистой лужайке с Сон Мён, после чего они обе находили в своих волосах травинки и мелких жучков. Но и расчёсывалась Виен столько, сколько у их народа принято — три раза. Утром, днём, вечером. После пробуждения, между работой, перед сном. И ванну она принимала ежедневно (отчего наказ совершать омовения звучал в разы смешнее). Это было чем-то естественным. Настолько естественным, что скоро ты перестаёшь это замечать. Но как только оно пропадает, ты сразу чувствуешь, что забыл что-то важное. День идёт, но идёт неправильно. И здесь неправильно шёл каждый. …Вряд ли получится вернуть им былую шелковистость. «Лишь бы причесать смогла», — нервно усмехнулась Виен, разделяя спутанные пряди. Взмылив голову, она смыла пену, втёрла немного масла в мокрые плечи и спину — оно уже старое, но на всякий случай пусть видит, что она пользуется им и по назначению. Затем выбралась из воды, обтёрлась полотенцем, наспех высушила волосы и стала быстро одеваться. Судя по тому, что никто до сих пор не зашёл, у неё в запасе оставалось несколько минут. Виен подошла к кровати, на всякий случай вытерла ладони о штаны и дотронулась до верёвок — убедиться, что они сухие. Позади щёлкнула замочная скважина. Виен дёрнулась и быстро вышла на середину комнаты. Дверь со скрипом открылась. Виен глянула на чужеземца исподлобья и поправила воротник, будто всё это время торопливо одевалась. Закрыв за собой дверь, чужеземец окинул цепким взглядом комнату, особо пристальное внимание уделив верёвке. Виен молча села на край постели и вытянула руки. Чужеземец медленно подошёл, продолжая выискивать что-то глазами. Взглянул на латунное окно — не тронуто. Верёвку брать не стал. Вместо этого он взял Виен за край рукава и раскатал его. Поднял его до самого плеча и подвернул. Повторил со вторым. Виен скривилась, ощущая чужие прикосновения — пусть и через одежду, — но быстро заставила себя успокоиться. «Это было очевидно, — в ожидании, когда прекратится обыск, Виен отвернулась к стене. — Нужно просто подождать». После этого он осмотрел постель. А потом Виен услышала, как зашуршала верёвка. В висках тут же застучала кровь, но Виен постаралась не реагировать и продолжала смотреть куда-то в пол в попытке сохранить свой отрешённый вид — благо, притворяться она умеет. Боковым зрением она заметила, как он провёл рукой почти по всей длине верёвки, ощупал её и, кажется… начал перетирать пальцами. Словно он каким-то образом всё же подсмотрел и увидел, как Виен растягивала ногтями «промежутки», чтобы напитать их водой и маслом. Когда Виен заметила, что задержала дыхание, она моргнула — похоже, впервые за эту долгую минуту — и тихо задышала. Уже всё равно. Она сделала всё, что могла. Воспользовалась шансом, перепроверила всё несколько раз. Не было ни щелей, ни звука отпирающейся двери, ни жуткого скрипа петель, ни влаги, ни жирности, хотя она дважды проверяла верёвку. Поймают — так поймают. «Меня уже и так поймали», — Виен хотела тяжело вздохнуть, но зачем-то всё же сдержалась. Чужеземец подошёл к ней, держа пеньку. Виен с трудом заставила себя посмотреть в его сторону. И с ещё большим трудом заставила свои глаза не расшириться, когда чужеземец просто связал ей запястья. Тем же узлом, как обычно. Затем отцепил бадью от крюков, которые он до этого вдел в металлические кольца по бокам от днища, накинул пештамаль на сгиб локтя, взял мыльную бадью и потащил из комнаты. Замок щёлкнул, и Виен снова осталась в тишине. «Не заметил». Пытаясь осознать всё до конца, Виен впялилась в запертую дверь. «Не заметил», — она повторила про себя и подняла связанные руки на уровень лица. Посмотрела на узел между ними. «Не заметил!» — выдохнула она со смесью восторга и страха, сплела пальцы, сохранившие бледный след царапин, и исступлённо прижала ко лбу. На губах появилась нервная улыбка. Виен замерла, пытаясь прийти в себя. Сделала глубокий вдох, вытерла тыльной стороной ладоней испарину с лица. Сдула чёлку, мокрую от воды и пота. Опустила руки на колени и прижалась к изголовью кровати. Стоило её сердцу успокоиться, как силы её разом покинули. Может, от горячей воды — от горячей ванны Виен всегда становилась немного сонливой; может, от бессонницы; может, от волнения она истощила себя; может, всё сразу. Но когда Виен услышала скрипящую дверь, она не открыла глаз — и как только раздался знакомый щелчок, уснула.

***

Сегодня Виен впервые его рассмотрела. До этого она никогда не поднимала на него взгляд и отводила его, если чужеземец оказывался перед ней. Так в её городе принято отваживать неприятных собеседников. Грубо дать понять: я не хочу с тобой общаться. Не зная, как он выглядит, Виен воображала на месте его лица всё. От жуткой демонической пасти с чёрными зубами и ярко-жёлтыми, будто полными гноя глазными яблоками до ровной пустоты, словно с обычного лика срезали нос и натянули поверх тёмную ткань. Демоны есть разные, и описания им Виен видела — и слышала: Чжию не хотела рассказывать, но Виен была слишком любопытная и упрямая — тоже разные. Несмотря на это, увидев нормальные пропорции, — пусть и в плохо освещённый профиль — Виен не удивилась. Потому что вспомнила, как описывали внешность человека у них. «Люди опасны тем, что похожи на нас». Хотя Виен не сказала бы, что чужеземец очень уж похож на фэн. Кожа у него немного сморщенная, как у перезрелой ягоды. На вытянутом лице тёмные пятна, похожие на акварельные разводы — такие бывают, если забыться и передержать кисть на влажном холсте. Напряжённые губы, сжатые в тонкую полоску. Прищуренные тёмные глаза. Единственное, что, пожалуй, отличает его от других чужеземцев и делает чуть больше похожим на её сестёр — отсутствие волос на лице. Ни бороды, как у яндарума, ни щетины… — Сколько вам лет? — неожиданно спросила Виен. Услышав её голос, чужеземец вскинул редкие брови. Но из-за того, что его сощуренные глаза даже не расширились, выглядело это как-то несерьёзно. — Сорок семь. — …Только сорок семь? — недоверчиво повторила Виен. — Только сорок семь, — невозмутимо подтвердил чужеземец. Удивительно. Со Чжию в полтора раза старше него, но если представить их рядом, так сразу и не угадаешь. Сперва Виен и вовсе подумала, что ему несколько тысяч, пусть люди столько и не живут... Сложно представить себе, что человеческое лицо может так сильно исказиться ещё до полувека. Чужеземец закрыл иллюминатор, повернул задрайки по бокам так, чтобы они смотрели в центр окна, затянул скрипящий верхний вентиль по часовой стрелке на три оборота и проверил герметичность. «Раскрутить вентиль против часовой на три оборота, отвернуть задрайки в разные стороны, потянуть на себя, — повторила Виен про себя. — Против часовой, три оборота, в разные стороны, на себя. Против, три, в разные, на себя»… Виен вдруг поёжилась, отвлекаясь от своих мыслей. Хотя снаружи стояла ночь, и встрепенувшийся огонь свечи продолжал гореть, в комнате стало намного темнее. Вместе с мёрклым светом луны ушёл свежий воздух, вытесненный затхлостью из старых углов, и в комнате остался только вечерний холод. Увидев движение с её стороны, чужеземец развернулся к ней полностью, и от его отчуждённого взгляда кожа будто сильнее похолодела. Виен помнит, какие жуткие выражения имели на своих лицах другие чужеземцы, что запихивали пленных под пол. И помнит жестокие и властные глаза их главаря. Это не то отстранённое, но ласковое покровительство Верховной жрицы, которое Виен видела, возлагая молитвенные цветы за упокой своей предшественницы под странные, словно негодующие взгляды стражниц или прося Феникса о защите Чжию. Это холодный, нависающий над тобой чёрной тенью гнёт; сила, с которой ты вынужден считаться, потому что именно эта чёрная тень единственная скроет тебя от прогневанного солнца. Но этот смотрел на неё с каким-то… равнодушным снисхождением. И пока Виен мёрзнет и трясётся, пытаясь залезть ногами под покрывало, он держит осанку и накидывает на неё колени протёртый плед с таким видом, будто даже мороз его избегает. Виен лишь единожды увидела, как он опустил подбородок — когда он задремал прямо на стуле. И даже тогда он не согнул спину, прямую ровно настолько, чтобы не посягать на величие своего распорядителя, но и не позорить его. Чужеземец сел на скрипучий табурет и уставился на неё. Виен подтянула ноги к себе, поправила связанными руками плед. Не выдержала и снова посмотрела на чужеземца. И как ему не скучно таращиться на эти верёвки и ждать, пока она что-нибудь выкинет? «Он ведь даже книги не читает», — задумалась Виен. — Почему вы дали мне вымыться самой? — Вам так больше нравится. «Вам». Конечно, здесь были другие фэны. Вот почему они знали, что делать, когда Виен вдруг перестала шевелиться. Какое-то время Виен попросту не помнила этого. Первые дни перемешались в кашу и походили скорее на больной сон. Лишь недавно воспоминания стали проясняться, и Виен поняла, что в тот момент оказалась на пороге смерти. На уроках им рассказывали, что всё живое стареет по-разному. Цветы увядают, ягоды гниют. Птицы хрупчают, насекомые слабнут. Фэны не стареют и могут жить тысячелетиями. Но однажды они могут проснуться и больше не встать с постели. Или встать, но заметить, что уже не могут поднять мизинец. Или не открыть один глаз. Раньше это называлось «замерзанием», но когда целительницы выяснили, что для зрелых это состояние необратимо, этому появилось ещё одно название — «одеревенение». И оно неизбежно настигает любую долголетнюю фэн. Но оно может прийти и к молодой. Оно может прийти даже к новорождённой, хоть и в форме обратимого «замерзания». Чаще всего оно приходит, если фэн в той или иной степени лишается своей свободы. Свободы выбора, свободы двигаться. Чжию говорила, что знала стражницу, которая потеряла руку, и из-за того, что она больше не могла ей писать, она одеревенела на всё оставшееся тело. Разумеется, потеря свободы — не единственная причина. На это может повлиять что угодно, от травмы до душевной муки. Однако юная фэн может «оттаять». А многолетняя… многолетней остаётся только обламывать собственные «ветки». — Почему вам не всё равно на это? Чужеземец задумчиво отвёл взгляд. — Знаешь, как кормят свиней на убой? Со Виен нахмурилась. Она слышала, что после прихода демонов фэны и правда стали держать у себя скот, сбежавший из отравленных земель, однако это всё, что она знала. — Так и думал, — чужеземец отклонился на спинку стула, прежде чем начать медленно разъяснять. — Видишь ли… Капитан считает, что в дорогой товар нужно вкладываться. Этого было вполне достаточно даже для любопытства Виен. Но чужеземец, до этого сухой и немногословный, вдруг продолжил: — Это то, что отличает его от других работорговцев. Они думают, что вас, как и остальных, можно держать в грязном трюме, где у каждого будет к вам неограниченный доступ, — он кивнул куда-то вперёд — там, кажется, сидели остальные пленные, — а в день торгов обмазать вашу кожу дешёвыми белилами. Со Виен скривилась, но не от «дешёвых белил» и «грязного трюма». Скривилась от того, как он благоговел перед своим главарём. Виен думала, что, оказавшись наедине с ней, он будет ставить себя выше него. Но от того, каким восхищённым голосом он говорит про «капитана» и каким презрительно отплёвывается от «других», Виен захотела, чтобы он поскорее замолчал. А он, видя её реакцию, довольно продолжал: — Поэтому у нашего капитана появилась репутация, — вкрадчиво подвёл он, словно разжёвывал простейшие вещи маленькому ребёнку. — И даже в такое время он хочет её поддерживать. Вот почему ты ешь лучше, чем вся его команда, живёшь в офицерской каюте, а не в запылённом хлеву, и моешься в полном уединении. Больше Виен не спрашивала ни о чём. Так, в тишине, они просидели несколько ночей, последние из которых корабль переваливался с бока на бок, из-за чего чужеземец не мог ни открыть окно, ни наполнить бадью. Когда молчание стало на неё давить, она всё же переступила через себя. — Сколько прошло дней? — тихо спросила Виен. — Девять, — помолчав, ответил он. Девять дней… Прошло больше недели с её исчезновения. Чжию уже, скорее всего, вернулась и обо всём узнала. Разве что ей пришлось в очередной раз задержаться... Пожалуйста, пусть она задержалась. Пусть она как можно дольше не знает, что Виен натворила. — …И сколько осталось? — Примерно пятнадцать. Виен сглотнула. Пятнадцать дней — это совсем немного. Бадью чужеземец приносил примерно раз в два, если море спокойное; а если снаружи качка, как в последнее время, он может не приносить её и все четыре. Однако и это было бы не так страшно, если бы верёвка за эти девять дней стала хотя бы немного рыхлой. Если бы Виен увидела прогресс, пусть даже маленький… Но пенька ни капли не изменилась. Что ей ещё сделать? Окунуть её прямо в воду и залить маслом целиком? Задумавшись, Виен даже не обратила внимание, что в комнате никого нет. А вскоре с опозданием поняла, что не слышит волн снаружи. И когда чужеземец не приходил около получаса, Виен уже знала: он подготавливает бадью. Странно, правда: то, что море успокоилось, Виен заметила лишь сейчас. Не лучше ли подождать и убедиться, что погода в порядке? Может, вода утихла давно, а Виен просто настолько привыкла к беспокойному движению, что не замечает этого? Дверь щёлкнула и впустила чужеземца с бадьёй. Снова прицепив её к полу и расставив склянки, он подошёл к Виен и развязал ей руки. После того, как он покинул комнату, Виен по привычке начала стягивать рукава, как вдруг застыла. «Где следы на коже?» Торопливо сбросив с себя бурнус, Виен оголила запястье и вперилась в него взглядом. Осмотрела второе. Даже поднесла к масляной лампе, чтобы разглядеть получше. Ничего. Кожа выглядит совершенно нетронутой… Виен схватила верёвку, провела по ней ладонью, и та выскользнула из её пальцев. Волокна стали пушистыми. Усталая улыбка тронула пересохшие губы. Голова закружилась, так что Виен опёрлась локтями о матрас и уткнулась лбом в свои руки. «Работает», — вздохнула она с облегчением. «Работает…» Всё работает.

***

Остаток времени Виен старалась не спрашивать, какой шёл по счёту день. Это могло вызвать подозрение. А могло и не вызвать. Но Виен предпочитала избегать ненужных рисков. Особенно после того, как пошла на один из таких, и он привёл её сюда… К тому же, ей это незачем. Теперь, когда её понимание времени обрело более ясные очертания, достаточно считать, сколько раз чужеземец открывает окно. Три дня подряд было затишье, и Виен научилась примерно «ощущать» промежутки между ежедневными проветриваниями. И если он не проветривал комнату дольше этого промежутка, Виен знала не только то, что прошёл ещё один день, но и то, что снаружи непогода. Так что последние, по её подсчётам, четырнадцать дней в каюте царила почти полная тишина. Тарелки пустели и уносились, бадья наполнялась и убиралась. Верёвки завязывались и развязывались. Чужеземец не замечал, что с ними что-то не так. На глаз не определишь: они оставались такими же лохматыми. А даже если бы они изменились где-нибудь в районе её кистей, — что такого? Верёвки постоянно контактируют с кожей. Наощупь он тоже не понимал. Он прикасался к ним лишь два раза в несколько ночей и попросту не запоминал, какими они были недавно... Возможно, он не знал, какой пенька вообще должна быть. Виен знала. И Виен постоянно касалась верёвок. Так что она одна чувствовала разницу. После того, как с её рук исчезли покраснения, она с каждым днём всё больше ощущала, как мягчают волокна. Её это радовало. Безусловно, её радовало… Но вскоре пришёл страх. Если верёвка уже так сильно испортилась, она может порваться в любую секунду. Хорошо, что этот чужеземец не вспыльчив; другой мог со злости рвануть ей, завязывая узел, — и пиши пропало. И всё же, с того момента Виен напитывала верёвки осторожнее. Иногда ограничивалась всего одной каплей масла; иногда выбирала место поближе к изголовью. Один раз она ничего не сделала. Вспомнила, как её браслет рассыпался в её ладонях, и испугалась. Нет. Ещё рано. «Остался всего один день, — Виен опустила голову, глядя на узел между запястьями, и сжала пальцы, сложенные будто в мольбе. — Всего один…» Корабль вдруг странно дёрнулся — не накренился, а именно дёрнулся, — и Виен выбросило вперёд. В последний миг она упёрлась ногами в матрас и отвела руки в ту сторону, с которой привязана хрупкая верёвка, чтобы от натяжения она не надорвалась. Табурет взвизгнул по полу, старые пружины заскрипели. В соседней комнате, кажется, что-то разбилось. Наступила тишина. Виен втянула воздух сквозь зубы, чувствуя, как подходит к горлу её завтрак. Справившись с тошнотой, Виен отползла к спинке кровати и вжалась в угол в ожидании следующего крена. Но корабль, казалось, просто остановился. Над потолком поднялся галдёж. Виен почему-то посмотрела на чужеземца, словно ждала от него очередного объяснения, как до этого, когда он предупреждал о кисловатом вкусе отвара или горечи похлёбки. По его спокойному лицу можно подумать, что всё в порядке. Вот только почему корабль не качается? С лестницы послышались грузные шаги. Они остановились перед дверью, и замочная скважина щёлкнула. Прежде, чем Виен успела ещё раз в недоумении взглянуть на чужеземца, — у кого, помимо него, есть ключи от этой каюты? — в комнату вошли. Это был главарь. — Приплыли, — заняв весь проём, он посмотрел на чужеземца. — Собирайся и выходи на берег. Возьмёшь кого-нибудь из моих отморозков. Пусть помогут место подготовить. Чужеземец тут же встал. — Я могу сам, капитан. Вам не нужно давать мне… — Да знаю, что можешь, — отмахнулся он, опираясь о верхнюю часть дверной рамы — слишком низкую для его исполинского роста. — На палубе и так дохуя рук. — …Да, капитан. — И накинь на себя что-нибудь. Тебе отмораживать нечего, но кто знает. На таком собачьем холоде, может, наконец появится, что. С гоготом главарь захлопнул дверь. Пару секунд они оба смотрели на дверь. Потом чужеземец вдруг развернулся к Виен и схватил её за руку. Развязав узел, завязал новый. Затянул потуже, видимо боясь, что он разболтался… Но после этого он её не отпустил. Он просто стоял, сжимая её локоть, и смотрел на связанные запястья. Словно он видит, что что-то не так, но не может понять, что именно… Виен пыталась дышать ровно. Вдох, выдох. Вдох… выдох. Вдох… — Долго ещё?! — прогремел откуда-то сверху главарь. Чужеземец отпустил её и в два шага оказался перед дверью. Бросив на неё последний хмурый взгляд, он вышел и повернул ключ в замочной скважине. Щелчок. Чьи-то ноги застучали по ступенькам наверх. Виен почувствовала, как её затрясло. Они остановились. Сегодня пятнадцатый день. Не четырнадцатый, как она думала, а пятнадцатый, и он ушёл, он запер комнату… Виен медленно посмотрела на свои руки. Набрала воздуха в грудь. Как можно плотнее прижав ладони друг к другу, Виен неуверенно развела их. Узел натянулся. Виен сжала кулаки и потянула дальше. Верёвка впивалась в кожу, с каждой секундой всё больнее и больнее, но отчего-то не поддавалась. Задержавшая дыхание Виен выдохнула, затем снова свела кисти и резко дёрнула в разные стороны. Послышался глухой треск. Виен испуганно посмотрела на дверь, боясь, что кто-то снаружи её услышит; но за ней было тихо. И она повторила. С каждым треском её ладони оказывались всё дальше друг от друга, но даже так пенька держалась крепко. Вытянув руки как можно дальше от себя, Виен подтянула к груди ногу, упёрлась ботинком в ослабший узел и надавила. Верёвка разорвалась с хрустом, и её ногу выбросило вперёд. От резкого толчка Виен дёрнуло вслед за ней. С непривычки она не догадалась удержать себя уже свободными руками и едва не повалилась на пол, но успела поставить выброшенную ногу на носок, чтобы она не ударила твёрдой подошвой, и опереться о письменный стол. Не давая себе времени опомниться, Виен попыталась нащупать иллюминатор. Наткнувшись на холодный металл, отдёрнула пальцы, но почти сразу прижала к нему обе ладони. В каюте никогда не становилось тепло, однако Виен готова поклясться, что сейчас её кожа горит. Виен запрокинула голову и схватилась за торчащий над рамой винт. «Нет, — отшатнулась Виен, лихорадочно оглядывая каюту, — нет, нет, он заскрипит, он же заскрипит, они меня услышат!» Виен прижала дрожащую руку ко лбу. Прислонила вторую к щеке. От латуни они всё ещё были холодные. Виен тяжело втянула воздух и натужно опустила напряжённые плечи. Спокойно... Спокойно. Чужеземец ушёл, чтобы подготовить место. Ему сказали одеться потеплее и взять кого-нибудь с собой, потому что на палубе их и так слишком много. Значит, место он будет подготавливать где-то вдали от корабля. Единственный, кого стоит опасаться — это капитан, но он точно не в коридоре: она слышала его голос с палубы. И сейчас там слишком шумно, чтобы они обратили внимание на какой-то глухой скрежет. На сомнения и вопросы времени нет. Виен заставила себя подойти к окну. «Против часовой», — вспомнила она, вслепую найдя торчащий сверху вентиль, и с силой повернула. Он не сдвинулся. Виен посмотрела на рычаги по бокам, но они смотрели вовнутрь. Значит, окно заперто… Ей просто не хватает сил его раскрутить. Виен попробовала снова, натянув на него рукав, — бесполезно. Тогда Виен сжала вентиль покрепче, вздохнула и зажмурилась. С того момента, как Чжию узнала, что тело Виен не выдерживает воздействия её же ци, она запретила Виен использовать её. В лучшем случае останутся огромные синяки, а в худшем она может сломать себе кости. «Прости, Чжию, — нервно улыбнулась она. — Я так и не научилась тебя слушаться». Когда пальцы словно обожгло кипятком, Виен сжала зубы и повернула кисть. Вентиль, сдавленно скрипя, прокрутился. «Раз», — считала она. — «Два»… На третьем обороте она открыла глаза и отняла онемевшую от боли ладонь. Спрятать её от себя не удалось, и Виен всё же увидела из-под рукава красно-фиолетовые пальцы. Но больнее стало не от их вида, а от того, что она опять пренебрегла волей сестры. Виен помотала головой и коснулась задраек. «В разные стороны», — подсказала она себе. Затем взялась за левую половину рамы, и, убедившись, что наверху всё такой же гам, выдохнула. «На себя». В каюту проник морозный воздух, забрался под бурнус, укусил горящие пальцы. Окно прерывисто скрежетало на каждый тугой рывок, и каждый раз Виен хотела то распахнуть его одним разом, то бросить его на половине и протиснуться так, лишь бы он не издавал шума. Поёжившись, Виен приоткрыла иллюминатор достаточно, чтобы пролезть наружу. В комнату сразу залетел снег. Виен прикрыла лицо рукой и выглянула. В полумраке корабль отбрасывал на побережье длинную тень. Чуть она заканчивалась, начинался густой белый лес. В облаке тумана он будто светился. Светил ей… Оглянувшись, Виен посмотрела вниз. Мелководье. Если она спрыгнет с такой высоты и попадёт в воду, то не только нашумит, но и сломает себе ноги. Впрочем, сооружать себе спуск вниз ей не придётся. Хотя Чжию не учила Виен техникам использования ци, она обучила её поступи ветра. На берегу уже кто-то есть. К счастью, их довольно мало, и они спускаются с противоположной стороны корабля. Виен сжала холодный обод иллюминатора, наблюдая. Чужеземцы продолжали гудеть и гаркать, таскали какие-то деревяшки. Кто-то уходил в лес, размахивая масляной лампой. Те, что остались у корабля, зашагали куда-то дальше, к тому его краю, что был дальше всего от «её» каюты. Дрожащий вдох. Виен натягивает капюшон и перелезает через окно. Первый же шаг по воздуху получается неуклюжим, но ветер всё же подхватывает её. Держась тени от корабля, Виен медленно спускается вниз, как по невидимым ступеням. Её нога касается песка, ровно между водой и снегом, скрипящим где-то вдалеке… Вторая бесшумно опускается следом. Виен тихо ступает вдоль судна, продолжая искать песок. Когда она доходит до края спасительной тени, она оборачивается на чужеземцев, ставших меньше мухи, на огоньки их фонарей, уходящие в темноту леса, — и срывается на бег. Снег под ней не хрустит: наученная своей ошибкой Виен поступью ветра бежит «над» ним. Ледяной ветер бьёт в лицо, сдувает капюшон, гнёт деревья к земле так, что кажется, будто лес сам тянется к ней. Виен ускоряется, — и как только она оказывается среди деревьев, её ноги впервые ударяют в снег. Его хруст мерещится Виен таким громким, что оглушает её. А потом из ушей словно вытекает вода, и лес наполняется звуками — треском, скрипом веток, свистом ветра, её судорожным дыханием. Те, что она слышала впереди, через доли секунд уже звучат позади неё. На смену им приходят новые, смазываясь высоко над головой, и ветер несёт их туда, откуда пришла Виен. Огромные стволы проносятся мимо, превращаясь в сплошные стены. Виен бежит так быстро, что даже снежинки режут кожу: пролетая, оставляют горящие царапины на щеках, врезаются в лицо мелкими кристаллами, и эти кристаллы забираются глубже, покрывая инеем кровь и кости. Она не находит в себе смелости замедлиться. Даже когда воздуха не хватает, и она начинает хватать его ртом. Даже когда на вдохе её горло рвёт надрывный кашель, который Виен приходится глотать вместе с холодной слюной. Даже когда она начинает спотыкаться, не понимая, что перед ней лежит и куда она наступает… Услышав хруст, Виен хочет побежать быстрее, хотя силы уже на исходе, но падает в снег и успевает лишь выставить руки. В ужасе вспоминает пустыню, вспоминает изуродованного улыбкой чужеземца, бегущего за ней, вспоминает чужие пальцы, поймавшие её за лодыжку… Виен подбирается, пытается высвободить ногу, схватившись за штанину, и видит. Это валежник. Она просто не увидела занесённый снегом валежник. И зацепилась за него. Но это не успокоило Виен. Вместо этого она внезапно почувствовала жуткую усталость. Сердце расколотило её рёбра до боли в груди. Ноги от напряжения подрагивали и ныли. Уронив голову на красные пальцы, сжавшие ком снега, Виен слабо, боязливо выдохнула. Из её горла вырвалось сипение. Повалил пар. Наверное, потому, что даже здесь воздух теплее, чем в лёгких Виен сейчас. Виен показалось, что вдалеке блеснул огонёк фонаря. Всё ещё сжимая штанину, застрявшую в ветках, она выдернула её из веток. «Нужно бежать, — напомнила себе Виен, переваливаясь на живот. — Нужно бежать…» С трудом Виен поднимает себя на колени. Опираясь о заснеженную землю ладонями, она встаёт, пошатываясь. Пытается ускорить шаг, но в следующую же секунду её заносит вбок, и она врезается плечом в дерево. Почему-то Виен хочется тут и остаться. Пусть её так же заметёт снегами, как тот валежник, чтобы чужеземцы её не увидели. А потом она обязательно продолжит дорогу. Ей просто нужно отдохнуть… Виен нехотя отрывается от ствола и идёт дальше. Дрожащие пальцы возвращают на голову слетевший капюшон. Цепляются за лацканы, чтобы затянуть их на вибрирующей от кашля груди. Обмороженное лицо немеет, но что-то в нём продолжает болеть. С каждым шагом снег становится всё глубже. Какое-то время Виен могла переступать через него, занося тяжёлые ноги над сугробами. Но сейчас Виен чувствует, будто находится по колено в ледяной воде. И ей приходится грести окоченевшими ногами. Виен трясущимися тёмными пальцами стряхивает с них комья снега, но бесполезно: он пропитал штаны насквозь, и теперь они мокрые и липнут к коже. В один момент нога не поддаётся, и Виен снова падает. Нос и щёки обжигает льдом. Виен поднимается, вытирает лицо побелевшим рукавом, жмёт его ко рту, чтобы заглушить хриплый кашель. Думает, что увидит на снегу красный след, поэтому не смотрит и вновь погружает ногу в сугроб. И так и замирает, когда, поднимая голову, видит у дерева чей-то силуэт. Виен перестаёт дышать. Её нога вязнет в снегу. Фигура говорит что-то непонятное и делает шаг к ней. Виен выдирается из сугроба, сомкнувшегося капканом на её ноге, и пятится назад. Воздух рвётся ей в горло, стоит Виен на секунду забыться. Закашлявшись, она отходит назад, но теперь лес был против неё. Сзади вырастает ещё одно дерево. Ствол бьёт её в спину, выбивая из неё новый приступ кашля, который она уже не может остановить. От боли в груди Виен сгибается, царапает ладонь о ветки, чтобы не свалиться… Ноги её больше не держат. Сквозь шум в голове и собственный кашель она слышит, как силуэт бежит к ней, чувствует, как он её хватает. Снег звонко хрустит, и от его гулкого эха кажется, что все её кости дребезжат, как хрустальная посуда. Виен пытается отползти, но её держат слишком крепко; пытается оттолкнуть чужака, но онемевшие руки её предают. Это конец. Фигура накидывает что-то поверх неё, заворачивает в это что-то её плечи. Перед глазами всё двоится, всё расплывается. Виен закрывает их, не желая смотреть на то, что будет дальше, и роняет голову на что-то тёплое. Фигура встряхивает её, опять что-то говорит, а затем подхватывает и куда-то уносит. Это и правда конец.