Глава IV. Глас вопиющей в пустыне

В груди застучало медленно и тяжело. От гулких ударов вздрагивали похолодевшие пальцы; вздрагивала спавшая на глаза чёлка; вздрагивало слабое дыхание. Её сердце билось так, словно уже знало — теперь каждый его удар может стать последним. К ней вдруг пришло осознание, такое опустошительно лёгкое, что она почувствовала, как отнимаются ноги, как сводит желудок тошнота... «Так и есть, — она сглотнула сухость во рту. — Именно так всё и есть». Ей не повернуть обратно и вернуться в Лес фантазии, где её защитит священное древо. Ей не свернуть налево, чтобы обогнуть чужака — хруст прозвучал именно оттуда. Не пойти направо — полуразваленная стена, по которой не взобраться даже поступью ветра, слишком высокая и тянется до самого края — и чтобы её обойти, Виен надо шагнуть назад. Шагнуть прямо к чужаку. Остаётся бежать лишь вперёд… Но именно сейчас Виен не может пошевелиться. Как в тот раз, когда ей привиделась гудящая, бьющаяся в танце площадь. Тогда она боялась, что если двинется — то спугнёт этот мираж. Но теперь ей страшно, что шевельни она хоть мизинцем — и остановившийся мир придёт в движение. Вороны закричат, песок зашуршит, чужая рука схватит со спины, и тогда… Виен бросается к обрыву. Сердце замирает — а потом заходится так, словно само хочет убежать, колотится с такой силой, что болят рёбра. Онемелые ноги втыкаются в песок, вязнут по лодыжку, и она вырывает их, как сорняки из земли. За спиной хрустнула ветка; заскрипела, приближаясь, чужая обувь. Он бежит за ней. Виен сдирает с себя бурнус. Позади захлопала его тяжёлая ткань: он прилетел в чужака — и пока тот выпутывается, Виен сходит с обрыва. Приваливается плечом к крутому склону, чуть не скатившись вниз. В ушах засвистел ветер, затрещал изрытый песок. Затрещал снова, — уже над головой. Резкий спуск становится положе, её ноги ударяются обо что-то твёрдое, и от скорости Виен едва не впечатывает лицом в землю. Вовремя выставив руки, она отталкивается больными ладонями и срывается с места. Делает четыре шага, когда чужак съезжает по песчаному скосу и кидается за ней, и за ней будто гонится дикий зверь — потому что удары по песку тяжёлые, частые и очень быстрые. Внезапная боль в стопе заставляет наступить на носок, и когда нога отрывается от земли, Виен замечает: она не проваливается. Виен пробует снова, едва удержав равновесие. Нога поднимается почти легко, и дальше Виен бежит на одних носках — передавливает пальцы, спотыкается, но не даёт себе остановиться. Смотреть назад слишком страшно; даже просто отвести глаза от кривого горизонта — страшно. Ведь он её догоняет. И скоро догонит. Впереди вырастает чёрный сухостой. Больше она не видит ничего. Ускоряется, хотя от напряжения сводит икры, и хватается за самую низкую ветку. Инерция выбрасывает её вперёд, и Виен вскидывает своё тело в воздух разученным в детстве движением. Мир расплывается в черноту и выплывает из неё вверх ногами. Виен слышит только собственное сердце. Смутно понимает, что она раскрутилась и теперь находится головой вниз, «стоя» на руках. Ветка натужно трещит, готовая сломаться, а Виен вот-вот полетит дальше… Услышав шорох песка, Виен сама подаётся вперёд и подтягивает ноги к животу. Продолжая оборот, выставляет ступни. Когда они глухо упираются во что-то твёрдое, Виен отталкивается ими со всей силы. Удар отбрасывает её назад. На мгновение зрение проясняется. Виен видит, как кто-то высокий — чужак — валится в противоположную сторону, прямо в заросли сухого куста, прежде чем самой упасть на землю, перекатившись несколько раз. Опираясь на трясущиеся локти, она пытается скорее подобраться, и бездумно сжимает кулак — но тут же разжимает, ощутив острую, жгучую боль. От ладони на песке остаётся красный след. Виен жмурит слезящиеся глаза, заставляет себя подняться и бежит назад. Замечает вдалеке руины здания, перебегая обрушенными стенами, и кидается к нему. Добравшись, Виен перепрыгивает через побитые ступеньки, заворачивает за угол и выглядывает из-за него. Никого нет. Отшатнувшись, Виен ныряет под поваленную колонну, перегородившую наискось высокие арки, и оказывается в тени уцелевшего потолка. С другой стороны разбитая стена, полузасыпанная песком. Виен собирает последние силы, чтобы проверить и её — но, подкравшись, не видит и не слышит ничего. Со Виен возвращается обратно, к покосившейся колонне, вжимается в угол между её основанием и стеной и замирает. Не получается: голову потряхивает, как у тряпичной куклы с надорванной шеей; ноги дёргаются так, что башмаки скрипят по полу. Бежать она больше не могла. Рано или поздно он бы её догнал. Искать подъём к Лесу фантазии не было времени. Всё, что ей оставалось — спрятаться. Но теперь Виен загнана в угол. Так правильно ли она поступила? Или единственное правильное решение — это было не покидать свой дом, и с этого момента все выборы будут неверными?.. Виен раздражённо выдохнула сквозь зубы и потянулась к волосам — дёрнуть их как следует, чтобы привести себя в чувство… Изрезанная в кровь ладонь бросилась ей в глаза, и Виен тут же её отдёрнула, поджимая губы. «Хватит. Виен. Поздно об этом думать. Решай». Со Виен бесшумно вздохнула, пытаясь успокоиться. Медленно окинула взглядом разрушенный зал. Сюда ведут только два входа. Первый — прямо рядом с ней. Самый очевидный. Если чужак пройдёт здесь, то окажется в шаге от неё. Однако впопыхах он вряд ли будет смотреть по углам. Он не хочет терять времени. Значит, пройдёт через всё здание, оглядится и пойдёт дальше. Даже если представить себе худший сценарий… пока он осматривает руины, у неё будет секунда или две на то, чтобы перепрыгнуть через колонну. Но если он зайдёт с другой стороны… За стеной каркнула ворона, и Виен дёрнулась так резко, что чуть не распласталась по полу. Голова закружилась, сердце заколотилось с новой силой. По телу, едва унявшись, снова забила дрожь. Согнувшись над полом, Виен прижала ладонь к глазам тыльной стороной, чтобы хоть как-то сдержать истерику. От отчаяния хотелось скулить. Хотелось рыдать во весь голос… Она вдруг застыла. Медленно подняла голову и повернулась — никого. Повинуясь какой-то глупой надежде, Виен выползла из своего укрытия и осторожно выглянула из-под колонны, словно то, о чём она так поздно вспомнила, нуждалось в подтверждении. На песке видны её следы. Она забыла, что она шла по пустыне, и оставила на песке свои следы. Виен отпрянула, зачем-то отползая от арки ещё дальше. В ушах оглушительно запульсировала кровь. Игнорируя напряжение в ногах, Виен вскочила и попятилась к единственному выходу. Ей нужно бежать. Ей срочно нужно бежать! На голову набрасывают что-то тёмное и тянут назад. Виен вскрикивает, но голоса не слышно. Упав спиной на что-то двигающееся, она судорожно колотит ногами воздух, хватается за ткань, накрывшую лицо, пытается оттянуть её от шеи. Холодные пальцы сжимают её за запястье и заворачивают руку за спину. В бедро упирается чьё-то колено, и Виен, размахнувшись, бьёт стопой прямо по нему. Чужак валится на пол, вслед за ним спадает чёрная ткань. Устояв на ногах, Виен пытается бежать, но он ловит её за лодыжку и тащит обратно, придавливает всем весом к полу. Хватает за левую руку, чтобы заложить её за спину, но с рёвом отдёргивает пальцы, когда Виен смыкает на них челюсти до боли в зубах, и на её языке остаётся привкус металла. — Блядь! Его ноги сдавили её с обоих боков. Виен пытается сбросить его с себя и перевернуться, но он лишь передавливает ей рёбра. Чужак резко хватает её за полурастрёпанные волосы, тянет вправо, почти прижимая щекой к полу, и Виен замирает, уставившись куда-то в пустоту. В голову ткнулось что-то тонкое и холодное. Шпилька. В её волосах запуталась острая шпилька… — Повезло тебе, что ты остроухая, — цедит он ей на ухо и сжимает окровавленными пальцами кисть, пока Виен как можно тише тянется ещё свободной правой рукой, придавленной её же телом, к волосам. Он бормочет что-то мерзкое под стать своей горькой на вкус грязной коже, так что Виен пользуется этим шансом, чтобы запустить в них пальцы. В считанных сантиметрах от его руки её ноготь натыкается на что-то металлическое, и Виен едва удерживается, чтобы не выдать себя; чтобы и дальше выглядеть напуганной. Чужак наклоняется, царапает её щёку жёсткими волосками на челюсти. Со Виен нащупывает основание заколки и даёт ему реакцию, которой он ждёт — бросает на него неверящий испуганный взгляд; и продолжая смотреть в его рябое, перекошенное кривым оскалом лицо, медленно вытягивает из причёски шпильку. Когда он прячет неровные зубы и замолкает, страх в её глазах становится искренним. Виен пытается вытащить заколку побыстрее, но она путается в волосах; дёргает её одними пальцами, но пряди не рвутся. Он продолжает на неё смотреть, уже молча, с подозрением, хмурит отросшие брови и сильнее тянет её голову, чтобы заглянуть ей в лицо. Что-то касается её ладони. Его рука. — Что затихла, красавица? Хочешь ещё что-нибудь выкинуть? Со Виен отводит взгляд, стараясь не шевелить пальцами. Пытается подтянуть шпильку мизинцем, зацепившись ногтём за насечку. Чужак собирает её волосы ещё раз, больно накручивает на кулак — а потом вдруг его лицо меняется, и он резко поворачивает её голову в обратную сторону. Её голову вместе с её запущенными в причёску пальцами. В ужасе Виен брыкается, с её губ срывается вскрик — то ли «нет», то ли «подожди», то ли «пожалуйста», она хватается за шпильку, как будто это ещё имеет смысл, пытается выдернуть другую руку, зажатую им за её спиной. Он забирается пальцами в её разлохмаченные волосы, нащупывает её собственные, добирается ими до холодной иглы и зло смеётся. — Что такое? Заколочка мешает? — говорит чужак сквозь зубы, силясь разжать её хватку. — Ничего, сейчас помогу. — Не трогай! Но он вырывает шпильку из её волос. Тут же хватает её правую руку за запястье и заводит ей за спину. Смеётся, зажав во рту что-то звякнувшее — серебряная заколка. Её последняя надежда. А потом связывает её руки, — она больше не сопротивлялась, — повязывает на голове тёмную ткань, в которой Виен сквозь пелену узнаёт позумент своего бурнуса, рывком поднимает с пола и поворачивается, неся её под мышкой туда, откуда пришёл. К разбитой стене.

…

Он шёл, должно быть, недолго, но даже это время показалось ей вечностью. Ведь почему-то Со Виен всё ещё пыталась запомнить всё, что слышала и чувствовала. Недобитая надежда трепыхалась, кричала и ревела, как новорождённый ребёнок. И как новорождённый ребёнок Виен безвольно лежала в чужих руках, не в состоянии даже удержать поднятую голову. Силы оставались только на то, чтобы через шерстяную ткань стараться что-то различить. Вот чужак хромает по каменным плитам. Вот он, кажется, гребёт ногами песок. Шипит и выругивается, спотыкаясь — Виен это понимает, потому что ударяется о его бок. Шорох песка начинает расходиться эхом, и чужак вновь идёт по камню. Вдалеке слышен отзвук голосов, похожих на его: низких, но не глубоких и мягких, как у яндарумов. Чужеземцы скрипят, хрипят и лают. Плюются словами, похожими на человеческие, и тем всё меньше походят на людей. Эхо становится дольше, словно пространство увеличивается по мере пути, а голоса делаются громче. Вскоре чужак добирается до них. Затем останавливается и небрежно ставит Виен на пол, будто борется с желанием швырнуть. Голоса заржали. Чужак рявкнул что-то грубое, издал ртом хлюпающий звук — похоже, слизывал кровь с пальцев — и сорвал бурнус с её головы. — Фэн, — бросил он и отошёл назад. Со Виен зажмурилась, чтобы сморгнуть остатки высохших слёз, и открыла глаза. Медленно выпрямила согнутую под весом взглядов спину. Стало тихо. Кто-то, стоящий в центре пещеры, медленно подошёл, нависая над ней высокой тенью. Мозолистые пальцы взяли её за челюсть и приподняли. И хотя Виен упрямо отводила взгляд, боковое зрение неохотно следило за ним, отмечая приметы. Крючковатый нос, узкая белая борода, хищный разрез глаз, их же оценивающий блеск… Он повернул её лицо вправо. Затем влево, внимательно рассматривая каждую сторону. Блеск в его глазах делался всё заметней, пока главарь не отвернул её голову и не коснулся взлохмаченных волос, заставив Виен скривить вымазанные чужой кровью губы. Когда главарь, убрав локоны с виска, увидел острое ухо, он зашёлся тихим гортанным смехом. В считанные секунды он перерос в раскатистый гогот. Чужеземцы переглянулись и подхватили — и пещера наполнилась оглушительным гамом. Хлопнув замершую Виен по плечу, главарь прижал её к груди, содрогающейся от хохота. «Мы богаты!» — звучало отовсюду. «Мы озолотимся!» — вторила пещера. «Разгуляемся, как в старые добрые!»… Её уши поджались, в горле встал ком. Пожалуйста, пусть стражницы услышат их. Пусть они появятся здесь… — Отплываем, — внезапно скомандовал главарь. Виен заморгала; взгляд судорожно забегал по каменным стенам, слабо освещённым масляными лампами. Из теней, влекомые чужаками, стали выходить обессиленные пленные. Её дыхание сбилось. Она обернулась на выход из пещеры, всё ещё надеясь увидеть там гвардейскую форму, но главарь не дал ей долго разглядывать: крепко сжал её локоть и повёл вглубь опускающегося тоннеля. Шагая на своё заклание, Виен продолжала смотреть назад — на то, как единственная дорога домой пропадает за головами чужеземцев. Никто её не спас.

…

Стоя на побережье, находящемся почти вплотную к пещере, в холодной тени деревянного судна, Виен краем уха слышала чужеземскую брань и смотрела на воду. Море бушевало. Волны набегали рьяно, будто хотели подхватить стоящий на мелководье корабль и проглотить целиком. Чужаки с палубы спустили длинную доску на берег. Главарь повёл её первой, отчего-то держа чуть впереди себя. Со Виен шла, не поднимая головы, но её взгляд продолжал что-то искать. Что-нибудь среди коробок и бочек, что может ей помочь. Хоть что-нибудь… Губы поджались, сдерживая слёзы. Зачем только она это делает? Привычка? Или вера в лучшее, что всё никак не издохнет? Она не смогла отбиться даже от одного чужеземца. А здесь их больше двух десятков, и все они вооружены. А у Виен не осталось ничего. Ни острой шпильки, ни капюшона, который смог бы её спрятать. Главарь кого-то подозвал. Со Виен бросила взгляд на подошедшую тень. Обернулась, осознав, что уже давно не слышит шагов пленных, и рассеянно осмотрела палубу. Она нашла их в центре корабля. Чужеземцы спускали их по лестнице, подгоняя так, как подгоняют «скотину» люди в пропагандистских книгах, и то и дело смотрели в её сторону жуткими глазами. И каждый раз, как они видели Виен, они отворачивались и гнали связанных с ещё большей злостью, заталкивая вниз. Со Виен отвернулась, чувствуя, как холодеет и без того стылая на ночном воздухе кожа. Люк перед ними со скрипом открылся, и главарь начал спускаться вместе с ней по трапу. Тот, кого он подозвал, молча следовал за ними. Оказавшись в тёмном тесном помещении, окружённом дверьми, главарь протянул локоть Виен чужеземцу. Его худощавые пальцы обхватили её предплечье. — Уже забыл, небось, как оно? — Нет, капитан, — ответил чужеземец высоким гнусавым голосом. — Сделаешь всё как надо — возьму тебя в долю. Не досчитаюсь хоть одной реснички — я с тебя семь шкур спущу. Усёк? — Да, капитан. Главарь усмехнулся. Похлопал его по плечу, заставив слабо покачнуться. — Не зря я тебя принял. Понятливый ты малый. И ушёл, исчезнув за той дверью, что напротив лестницы. Ключи зазвенели, и по левую сторону открылась другая. Чужеземец завёл её внутрь. Это была тесная мрачная комната. В углу прибилась старая койка без простыней; под большим латунным кольцом на стене — украшение? — стоял пыльный письменный стол. На полу выцветший ковёр с соракским узором. Замочная скважина снова скрипнула — и звякнула. Каюта погрузилась во тьму. Он запер её на замок. Со Виен замерла. Как будто если она не будет дышать, то он потеряет её и пройдёт мимо. В темноте начали вырисовываться детали: моток толстой верёвки, висящая в углу сеть, что-то металлическое, блестящее на краю стола… Дойдя до конца комнаты, чужеземец стукнул кремнём об огниво. Свеча зажглась. Стены залило слабым, мерцающим тёплым светом. Затем чужеземец застелил кровать полотняной простынёй, достал из ящика другую верёвку — потоньше той, что видела Виен, — и снова взял её за руку. Виен вжала голову в плечи. Он не ведёт себя так, словно хочет ей навредить. И ему ясно дали понять, что с ним произойдёт, если он это сделает. Но главаря здесь нет. Вдруг он… Чужеземец посадил её на край койки. Виен заколотило. Пружины скрипнули: он опустился рядом. Взял её за запястье, связанное за спиной… Что ей делать? Услышат ли её, если она закричит? Он поднёс зажжённую свечу. Поставил обратно, поднялся и достал что-то из ящика. Обмыв руки над глубокой тарелкой, чужеземец вытер их тряпкой и снова сел рядом. Раздался тихий треск, и повязанная вокруг кистей ткань соскользнула. Развернув Виен к себе, чужеземец взял её ладони и бегло осмотрел. Из расцарапанной кожи торчали обрезки коры. Маленькие, тонкие, острые… Виен поджала дрожащие губы, чувствуя на них высохшую кровь. Разум словно начисто забыл об этой боли и вспомнил только сейчас. Поставив тарелку между ними, чужеземец вытянул над ней руки Виен и залил их водой. Ладони слабо защипало. Затем чужеземец отставил бутылку в сторону. В его пальцах блеснуло что-то, похожее на щипцы, и Виен в последнюю секунду успела отвернуться и зажмурить глаза. Кусочки дерева вгрызались, цеплялись за кожу, рвали её, не желая уходить… Виен сжала зубы, стараясь не издавать звуков. Тут же, не зная, куда себя деть от боли, уткнулась носом в сгиб локтя. Ощущение, что её ладони использовали вместо игольниц, и теперь из них вытаскивают зазубренные спицы. Потом Виен услышала, как металл стукнул о дерево. Подняла взгляд. Чужеземец отложил щипцы, снова налил воды на её руки. На этот раз было больнее — холодные капли забирались вглубь расковырянных царапин и жгли прямо изнутри… Но это всё ещё терпимо. Чуть Виен расслабилась, чужеземец вытащил из ящика небольшую флягу. — Это вино. Мы промываем им раны, — он откупорил её и протянул Виен; в нос ударил резкий, какой-то кислый запах. — Готовься. Будет очень больно. Он залил её ладони тёмной жидкостью, и их обожгло с такой силой, что Виен заскулила в голос. Дотянувшись до своего плеча, Виен вжалась в него лицом и укусила рукав собственной рубашки, — лишь бы никто не услышал, как она рыдает от боли. Вино перестаёт литься почти сразу, но её руки продолжают гореть, с каждой секундой всё сильнее, и от нестерпимого жжения хочется окончательно содрать кожу со своих ладоней. Когда Виен перестала слышать дробь капель о тарелку, она не осмелилась поднять влажные глаза. Казалось, от её онемевших рук осталось одно горелое мясо, — даже кожу не сорвать. Не осмелилась она и после того, как чужеземец вытер её ладони платком насухо. Нанеся на её зудящие обожжённые руки что-то комковатое и холодное, он свёл её запястья и повязал на них верёвку. — Сядь на кровать полностью. Только тогда Виен отстранилась от своего плеча. Сделав, как он просил, Виен прислонилась к стене и упёрлась взглядом в неё, так и не подняв головы. Чужеземец примотал верёвку к изголовью кровати. Затем слез и достал что-то в стекле. — Мы скоро отплываем. Будет сильная качка, — равнодушно заговорил он, поднося флакон к её лицу. — Выпей это. Тебе будет легче в шторм. Из него пахло даже горше, чем из фляги. Виен медленно отвела голову. Чужеземец сделал шумный глоток и снова показал ей. — Смотри. Это не отрава. Отметив боковым зрением, что бледной жидкости стало меньше, она снова принялась разглядывать полосы древесины. Гнусавый чужеземец не затыкался: — Ты знаешь, что такое морская болезнь? Это то, от чего страдают все. В том числе и я, — не дождавшись реакции, он продолжил: — Когда я впервые оказался на корабле, меня каждый день рвало. Порой я просыпался в собственной блевотине. Она едва заметно скривилась. — Это отвар из имбиря и мяты. Вкус тебе не понравится. Тебя в любом случае будет тошнить. Но если не выпьешь это, в шторм тебе будет ещё хуже. Поджав ноги, Виен отодвинулась и уткнулась лбом в стену. Если у неё ещё есть какой-то выбор, она не сделает его в пользу чужеземцев. Может это настой, стирающий память. Или подавляющий волю… Пока ей предлагают, она будет сопротивляться. Но если её заставят — она ничего не сделает. Постель заскрипела, и Виен перестала чувствовать на ней чужой вес. Послышался стук закрывающегося ящика. Затем в комнате потемнело: чужеземец задул свечу. …В её доме всегда было светло. Не ярко: Виен очень чувствительная к свету. Но в нём не становилось так мрачно, как здесь. А по вечерам она зажигала масляные лампы, с цветным абажуром… некоторые она даже сшила сама. Зрение стало быстро привыкать к темноте, и Виен закрыла глаза. Попыталась игнорировать шум наверху и запах сырого дерева. Вместо деревянных настилов, которые легко впитывают влагу, стены и пол были выложены узорчатой бело-синей плиткой, по которой весело скользить и шаркать обувью. В спальне стоял туалетный столик, за которым она подолгу сидела, пытаясь намотать локоны на шпильки. И каждый раз она бросала эту идею, оставляя волосы полураспущенными: всё равно ей больше нравилось, как они вьются. Ещё там стоял высокий шкаф из кедра. Конечно же, резной — иначе её сёстры просто не умеют. Виен постоянно шутила: «Может, мы и брёвна начнём резьбой украшать?», на что Чжию просила не подавать им идей, и по её лицу и голосу никогда не было понятно, в шутку она это говорила или всерьёз. А в шкафу она держала домашние платья и её любимый, подаренный старшей бурнус с золотым позументом… Виен резко дёрнуло вбок. Потом потянуло назад, прибивая к стене. Это качается корабль. Они уже отплывают. Желудок скрутило. Что скажет Чжию, когда она узнает? Какие у неё будут глаза? Будет ли она злиться на Виен за то, что она натворила? Будет ли она плакать, как Виен? Она ведь так давно её не видела… Она так устала после экспедиции… Виен подтянула ноги к себе и вжалась в колени лицом. «Фэнхуан, пожалуйста, — она сжала зубы, чтобы не зарыдать в голос, — пусть это всё окажется страшным сном…» Когда Виен начало мутить, она подумала, что это из-за слёз. Такое было в детстве, из-за особо сильных приступов плача. На мгновение показалось: сейчас она откроет глаза и увидит, как старшая сестра наливает ей в чашку тёплой воды с лимоном и мятой, как вымачивает в тазу полотенце, чтобы приложить к горячему лицу… Она отняла голову от колен и едва сдержала позыв. Глухие волны снаружи яростно забились о судно, словно хотели его остановить. Виен тяжело задышала, вжалась в стену, чтобы её не укачивало. Корабль внезапно кренится, отрывает её от стены, и если бы не верёвка, держащая её на кровати, Виен бы рухнула на пол. К горлу подкатила тошнота. Виен пытается сделать вдох, но успевает только найти край постели. Краем уха слышит скрип, быстрые шаги, стук металла под головой… Её вырвало. Рот свела жуткая горечь. Виен хотела потянуться рукой к лицу, чтобы вытереть мокрые глаза и лоб. Что-то похожее на ткань коснулось её губ, и Виен отдёрнулась так сильно, что чуть не ударилась затылком. В этот же момент корабль заваливается набок, и её внутренности будто переворачиваются. Ещё один приступ. А затем ещё. И сразу следующий… …Когда она между рвотными позывами стала проваливаться в сон, шторм ещё не утих. А потом она, кажется, свешивалась с постели, не выходя из дрёмы. Уже не было сил на что-либо реагировать. Ни на качку, ни на то, что чужая рука убирает её волосы, ни на то, что эта же рука промакивала ей рот. Виен просто хотела уснуть. Но не хотела здесь просыпаться.

***

Она очнулась с трудом. Слипшиеся веки не поддавались; плечо упиралось в матрас и натужно болело. Сознание словно увязло в тёмной трясине и упрямо не хотело из неё выбираться. На её дне слишком тихо и спокойно. Всё ещё не видя ничего перед собой, Виен попыталась перевернуться. Постель громко заскрипела, — так, как не скрипела ни разу в её комнате, — и Виен медленно открыла глаза, вспомнив, где она находится. Это был не сон. Чужеземцы погрузили её на корабль и увезли из Сорака. И сейчас она в открытом море. Так далеко, что самого Сорака, должно быть, уже давно не рассмотреть. Она долго смотрела в кривые доски потолка. Голова ощущалась такой пустой, что казалось, её и вовсе нет, и если коснуться лба, рука пройдёт сквозь и наткнётся лишь на продавленную подушку. Единственное, что напоминало о её существовании — это жуткая боль в висках… Как помощница такую называла? «Фантомная»? Первая мысль прозвучала эхом, будто её разум — это полый сосуд. «Я обещала Мён всё объяснить». Хотелось бы Виен сделать это. Если ничего уже не изменить, то пусть Мён хотя бы знает, что с ней произошло. Неизвестность всегда казалась им хуже, чем знание. Но то знание, которое привело её сюда… Возможно, впервые не лучше. Возможно, если бы они так и не узнали об этой книге, всё осталось бы, как прежде… Кто-то сел на край койки и поднёс к её лицу кружку. — Выпей. Это вода. Не моргая, Виен продолжала смотреть в потолок. Что-то стукнуло о стол; затем Виен взяли за плечи и подняли так, чтобы она сидела. Теперь её взгляд был направлен на изножье кровати. Кружка оказалась возле её рта, но она его не открыла, и капли стекли по подбородку. Виен не поёжилась от холодной воды, капающей на одежду; не пошевелила пересохшими губами. Не почувствовала даже отдалённый привкус. Не реагируя, она просто смотрела вникуда. Чужеземец продолжал говорить, но Виен слышала только отрывистые звуки. Потом повернул её безвольную голову, задрал и налил воду на язык. Виен не проглотила — и когда он опустил её подбородок, капли стекли из уголка её рта. Чужеземец вытер её лицо другим платком, встал и в спешке покинул комнату. А Виен осталась сидеть. Двигаться совсем не хотелось. Ей казалось, что всё её тело одеревенело, и теперь она не может даже пошевелить глазами. Представлялось, будто если она моргнёт, веки начнут опускаться со скрипом. Ей придётся приложить остатки всех своих сил, чтобы дотянуть верхнее веко до нижнего, и если она расслабится — оно снова окажется наверху. Чем дольше Виен смотрела в одну точку, тем сильнее искажались предметы вокруг. Изножье, на которое она смотрела, стало медленно пропадать. Висящая в углу сеть расползлась по стене. Вместо ковра, который она видела краем глаза, на полу разрасталось чёрное пятно. Всё перед ней двигалось, но ничто не могло обратить на себя её внимание. Сгорбившись, Виен продолжала сидеть среди оживающих вещей, среди растущих пустот и бельм, и в голове была лишь одна мысль: «Я обещала Мён всё объяснить». Когда комната почти наполовину оказалась в темноте, зашли два силуэта. Один из них вошёл прямо во тьму; второй сел напротив и начал говорить. К тому моменту Виен не видела даже боковым зрением. Человек — его размокающие очертания — говорил, чего-то ждал, настаивал паузы между словами, а Виен думала, как же это тяжело — двигать языком, опускать челюсть, стучать зубами, втягивать щеки и растягивать губы. Как же это нелегко — напрягать связки, чтобы подать голос, напрягать рёбра, чтобы говорить громче, напрягать горло, чтобы изменить интонацию… Как же это сложно и утомительно — разговаривать. Нечто, похожее на человека, поднялось, и Виен даже заметила, как чернильное пятно, занимавшее лишь уголок её зрения, уже замарало потолок. Исчезнув в темноте, он появился снова, потянулся к её руке и поднял на уровень неподвижных глаз. Виен понимала, что это её рука, только потому, что осознание собственного тела ещё не ушло: зрение же делало из этой руки что-то неузнаваемое, то чередуя количество пальцев, то меняя их длину и цвет… Брови непроизвольно дёрнулись, и на секунду взгляд прояснился. Разве они не связаны? — …Очнулась таки… Виен медленно моргнула. Она была права: даже такое движение даётся ей с трудом. И поднять веки оказалось гораздо сложнее. Глаза пересохли так, словно она и вовсе не спала; от усилившейся боли в голове хотелось крепко зажмуриться… И всё же ей нужно убедиться, что ей не показалось. Нет. На запястье ничего нет, кроме тёмных, морщинистых пальцев. Виен попробовала покрутить им и снова услышала голос, низкий и недовольный: — Что у неё с руками? — Разодрала до прихода сюда, — ответил высокий и гнусавый. — В царапинах был песок и кусочки дерева. — Позовёшь лекаря. — Да, капитан. Виен подняла голову и увидела главаря. Отвернувшись от чужеземца, уходящего из комнаты, он посмотрел на Виен и обратился уже к ней: — Жаль, что приходится вас держать на привязи. Вы-ж свободолюбки те ещё, — он коротко засмеялся. — Но ты, видать, сама уж поняла, зачем это всё. Море больно буйное. Тебя-б тут по всей каюте разметало, как нитку жемчужную. Потом он встал и попросил её слезть с кровати. Всё ещё заторможенная, Виен опустила на пол одну ногу. Следом сползла вторая. Покачиваясь, Виен попыталась встать, но едва не рухнула. Главарь удержал её за оба плеча и выровнял согнутую спину. — Пошли, на ют поднимемся. На море открытое посмотришь. Ноги разомнёшь. Там и пить захочешь, на воду глядя, и аппетит появится. Он взял её за локоть и шаг за шагом повёл наверх. Поднимаясь по лестнице, Виен то и дело спотыкалась, словно она проспала куда дольше, чем должна. Думать об этом не хотелось. Не хотелось думать вообще. Когда-то она задавалась постоянными вопросами, один сложнее другого, искала на них ответы... Теперь же они стали чем-то непосильным. Поэтому видя, как по-доброму главарь пытается вести себя с ней, Виен не спрашивает себя, почему. Почему он ведёт её за локоть и улыбается. Почему выводит из комнаты, не связав ей руки. Почему делает это всё сам, а не с помощью своих подручных. Стало вдруг очень ярко, невзирая на то, что Виен смотрела в пол. Половицы ослепительно блестели. Виен зажмурилась, но вместо блаженной черноты всё было красным. На обратной стороне век прыгали цветные пятна. Главарь повёл её дальше. Виен следовала за ним вслепую. От сильного ветра руки покрывались гусиной кожей, спутавшиеся волосы липли к губам и щекам; но сама Виен холода почти не чувствовала. Главарь остановился. — Самое тяжкое уж позади. Штормовой коридор мы преодолели. Думали ко дну пойдём, представляешь? — он рассмеялся. — Лет двести такого ветрища не видывали. Молнии метались, чуть пожар не начался, волны налетали аж до самых мачт — вон, вишь, как палуба сверкает? Но прошли… А как же. Эта тварь всплывёт, даже если потонет. Виен медленно открыла глаза. Они стояли у края, напротив полукруглого ограждения. За ним шевелились тёмные синие воды. А за ними не осталось ничего. Слабо надеясь увидеть хотя бы край Сорака, Виен оглянулась. Но как бы она ни всматривалась, за волнами не было ни тени родной суши. Ни призрака знакомых скал. Горизонт пуст. Она осталась одна. Среди чужеземцев. Вокруг на десятки парасангов только море и небо. Солнце выжигает последние облака. В горящий затылок бьёт сильный жар. Голова снова начинает кружиться. Виен смотрит вниз. Темнота моря успокаивает подслеповатые глаза, и даже солнечные блики на волнах по ним не бьют. «Там, наверное, прохладнее», — думает она. Там её придавит тяжестью воды. Она пойдёт ко дну. А на нём она, возможно, даже найдёт тот дастан, которым она зачитывалась в глубоком детстве. Полурастворившийся, покрытый песком и обросший морской солью. Она ляжет рядом с ним и не поднимется на поверхность, оставшись пеплом в море, пока волны и дальше будут нести на своих кривых спинах это деревянное ярмо… — Лекарь ждёт, капитан, — сообщил гугнивый голос. Главарь кивнул и степенно развернулся. — Пошли, золото, — он положил большую ладонь ей на плечо и повёл обратно к тёмной лестнице. — Руки у тебя, небось, болят — не описать словами. В комнате, заставив стол склянками и железками, уже сидел другой чужеземец, с длинной лохматой бородой. Гнусавый же стоял у латунного кольца, висящего на стене. Усадив Виен на край постели и потрепав по плечу, главарь закрыл дверь снаружи. Послышались удаляющиеся шаги. Ушёл. Лекарь придвинул стул к койке и начал осматривать ладони Виен, водя масляной лампой в воздухе. Сперва Виен даже не поняла, что он делает: было похоже скорее на ворожбу, чем на попытку рассмотреть при свете раны. Ничего не обнаружив, лекарь промыл её руки водой, нанёс на защипавшую кожу мазь. Большие комья размазывались и холодили больные царапины. Закончив втирать смесь, лекарь наложил повязку. После этого он поднялся, собрал все склянки, которые принёс с собой, и, хромая на одну ногу, ушёл. Стоявший в стороне чужеземец налил что-то в кружку и поставил перед ней. Виен долго смотрела внутрь неё. От непрекращающейся качки по прозрачной воде шла рябь. С трудом подняв массивную кружку, она приложилась к её краю ртом и подержала холодную жидкость на языке, прежде чем проглотить. Если с её ощущением вкуса всё в порядке… То это вода. Обычная, безвкусная, чистая вода. Но хотя из-за приступов её пересохшее горло всё ещё раздирало, она больше не сделала ни одного глотка. И даже не потому, что ей было страшно прикасаться ко всему, что ей здесь подают. Ей не было. Больные птицы перестают улетать, когда к ним приближается угроза. Виен просто не хотелось. Возможно, ей это и правда нужно. Но заставить себя она не могла. Её всё ещё подташнивало, и была какая-то уверенность, что если в её желудок попадёт ещё хоть одна капля — её вывернет прямо в эту кружку. Невзирая на туман в голове, она обратила внимание на поведение чужеземца. Он снова не заставил её выпить воду. Вместо этого он вылил её обратно в кувшин, вышел, заперев дверь на ключ, а вернулся уже с дымящейся тарелкой. Запах варёной рыбы наполнил комнату. Виен слегка сморщилась, но тут же перестала: даже это требовало сил, которых у неё не осталось. Чужеземец поставил тарелку на стол. — Это шурпа из рыбы. Я попросил самую маленькую порцию. Он не наврал. Наваристый бульон едва доходил до половины неглубокой миски. И по её сильному запаху очевидно, что рыба там была. — Тебе сейчас и этого будет много. Но постарайся съесть хотя бы пару ложек. Её чуть не стошнило уже после первой, и Виен пришлось зажать рот, чтобы не выплюнуть. Бульон был жирный и омерзительно-густой, как будто рыбу в нём не варили, а разваривали, вместе с чешуей, глазами, склизкой требухой и костями. А без специй пресный вкус становился ещё сильнее… Проглотив еду, Виен ещё несколько минут пыталась отдышаться, чтобы не вырвать; а когда отдышалась — не решалась зачерпнуть ещё. Под взглядом чужеземца она всё же собрала с поверхности самую лёгкую, водянистую часть супа. Задержав дыхание, подняла ложку на уровень лица, задрала голову, насколько позволяли силы, и залила бульон прямо в горло. Получилось. Она почти не ощутила вкус. Но поднимая ложку в третий раз, Виен вдруг впервые за весь день ясно что-то осознала: «Я уже никогда не смогу её есть». Чужеземец унёс тарелку едва полегчавшей и снова запер дверь, оставив Виен одну. Хотя её всё ещё мутило, и стоящий во рту рыбный вкус совсем не помогал, сил у неё стало побольше. По крайней мере, она могла связно думать. И теперь Виен не понимала: почему он не связал её руки? И зачем они вообще её освободили? Виен посмотрела на свеженаложенную повязку. Дверь с щелчком открылась. Чужеземец вошёл, быстро складывая что-то длинное и тёмное… Её глаза раскрылись, когда она проследила по краю блестящее золотое шитьё. — Это дорогая вещь, — сказал он; уложив на край постели её бурнус, сложенный идеальным квадратом, равнодушно добавил: — В том числе и для тебя. Чужеземец отошёл в сторону, когда Виен медленно поднялась со стула и, пошатываясь, подошла к койке. Плотная тёплая ткань, тонкие, слегка колючие золотистые нитки, боковой шов, надорванный ветками и кустами. Казалось, если постараться, она могла бы найти в прорехе один или два красных листика из Леса фантазии. «Было бы хорошо, — подумалось Виен. — Я могла бы их засушить…» Половицы заскрипели. Чужеземец подошёл к ней, держа верёвку, которой её приковали к постели. Обратный конец всё ещё был привязан к изголовью. Виен повернулась в его сторону, не поднимая головы, а потом снова вернула взгляд к бурнусу. — …Можно я его надену? Виен сама не была уверена, что произнесла. Её голос стал хриплым и очень тихим. — Если хочешь, — помолчав, ответил чужеземец. Неловко покрутив бурнус в попытке найти изнанку, Виен накинула его на себя. Вдела руки в рукава. В тяжёлом воздухе впервые повеяло чем-то родным. Молодые листья, мокрая земля, свежий запах древесины… Прежде она не чувствовала, как пахнут её вещи: только иногда замечала слабый аромат пачули или мыла, приставшего к одежде. Но сейчас, в этой душной каморе, запах её дома ощущался особенно отчётливо. Однако никаких приятных воспоминаний он не пробудил. Вместо этого он стал болезненным напоминанием о том, что с каждой минутой она всё дальше от своей родины. Что она уже ничего не исправит. Не найдёт пути обратно. Она не обнимет сестру, не услышит подругу, не придёт на скучный урок. И виновата в этом лишь она. Её голова опустилась. Виен сглотнула ком, вставший в горле — то ли слёзы подступают, то ли дурнота, — и он скатился к сердцу камнем, сполз глубоко вниз, осел в желудке… Как это странно: винить себя и одновременно жалеть. Опомнившись, Со Виен обернулась на чужеземца. Он всё ещё терпеливо ждал с верёвкой в руках. Проморгавшись и согнав вставшую перед ней пелену, Виен села на кровать и вытянула перед ним запястья. Чужеземцу пришлось закатать большие рукава её бурнуса, из-за которых видно только кончики пальцев, прежде чем обмотать её кисти верёвкой и крепко затянуть. Со Виен ещё долго смотрела на узел, завязанный между её руками. Лишь через пару минут она оторвала от них взгляд и положила их на колени, откинувшись на спинку кровати. Некоторое время Со Виен смотрела вперёд. Всматриваясь в висящие с потолка сети, она ждала, когда они расползутся, когда растекутся мрачные стены, когда с простыней исчезнут складки, а с ковра — узоры. Но не дождалась: глаза стали закрываться. Скоро её перестало мутить от постоянной качки; а потом тяжёлое, размеренное покачивание корабля и вовсе начало её убаюкивать. В темноте, слыша согревающий запах деревьев и пряностей, без которых в её доме не обходились даже напитки, Виен переставала быть товаром на торговом судне — она становилась ребёнком в колыбели. И когда она смогла уснуть, она почти забыла о том, что эта колыбель везёт её в земли куда более гиблые и уродливые, чем Сорак. В те, откуда происходит человек.