Или всё, или ничего.

Он поднял её лицом к себе, задержался взглядом на губах, будто спрашивал без слов: уверена ли ты? Но ответа не нужно было — её пальцы уже проскользнули под ворот его рубашки, будто искали там опору, или, может, прощение. — Мы больше не можем так, — прошептала она. Голос дрожал, но не от страха. — Или всё, или ничего. — Тогда всё, — отозвался он глухо и поцеловал её. Не мягко. Не робко. А так, как целуют, когда больше нет сил терпеть. Когда чувство срывается с цепи и всё в тебе сгорает от одного прикосновения. Она не отстранилась — наоборот, обняла крепче, прижимаясь всем телом, как будто только это могло спасти. Максим оттолкнул её к стене, не разрывая поцелуя. Рубашка осталась в её руках — сорвана, словно прошлое, которое больше не имело значения. Гром грохнул снова, осветив комнату, но они его не услышали. Они слышали только друг друга: дыхание, биение сердца, тихий стон, сорвавшийся с её губ, когда его руки скользнули по талии, оставляя за собой тепло. — Я пыталась забыть, — прошептала она, когда он прижался лбом к её виску. — Жить, как будто тебя не было. Но всё снова. Снова… Он провёл ладонью по её спине, наклоняясь к уху: — Снова — значит, не зря. Пальцы Ангелины зацепились за пряжку его ремня. Он чуть отстранился, глядя в глаза. В них плескалось всё: огонь, обида, страсть, страх. — Я хочу тебя, — сказала она. — Не вопреки, а потому что. И он больше не спрашивал. Они падали на кровать в полуразобранных осколках. Ладони сливались, губы снова находили друг друга. Между ними больше не было пауз. Не было слов. Только действия. Он любил её — даже в моменты, когда это походило на проклятье. А она целовала его, как будто в последний раз, но с надеждой, что утро всё-таки настанет