Часть 1

Вера поежилась во сне и натянула старое ватное одеяло себе на уши. Под утро в их каморке всегда так холодно! Сестра Надя встала немного раньше, слышно было как она шаркает своими стоптанными туфлями, идёт, покашливая, в общую кухню ставить чайник. Скоро, совсем скоро им обещают дать газ. Не надо будет больше мучиться с примусом. Во многих коммунальных квартирах уже есть. А через год в больнице, где Вера служит медсестрой, ей дадут отдельную комнату, просторную и светлую, с кухней и ванной. В новостройке. По крайней мере начмед Федор Емельяныч обещал, а он - человек обстоятельный, серьезный. "Отделывают уже, Семёновна, штукатурку кладут," весело сообщал он ей в коридоре после утренней пятиминутки. Называл ее Семеновной, конечно же в шутку, ведь она младше него. Ей всего тридцать семь, не старая. Личная жизнь не складывается, да. Но ничего, Вера Семёновна ещё надеется встретить надёжного, доброго, любящего человека. Ещё надеется... Выпивая стакан крепкого черного чая, как обычно с двумя кусками сахара, она силилась вспомнить, что ей снилось. Сестра Надежда сидела напротив, курила папиросу и пила кофе из единственной уцелевшей дореволюционной чашечки, пролистывая при этом свежую газету. Она всегда невозмутимо пила по утрам кофе и курила, хотя сестра-медичка из-за этого неизменно на нее ворчала: "Неужели ты не понимаешь? Взрослый человек! Это же так вредно для сердца!" На тарелке под вышитой салфеткой лежали два вчерашних бутерброда с серой колбасой. Так и не съели. Нет аппетита. Завтрак длился, как обычно в будний день, пять минут, затем сестры начинали одеваться и прихорашиваться перед большим треснутым зеркалом. Из-за тонкой фанерной перегородки, служившей стеной, от соседей доносились звуки бравурного марша по радио, толстый сосед Степан Иванович, работник фотоателье, делал под музыку утреннюю гимнастику, гири громко бухали об пол. За другой "стеной" артист театра Иннокентий Полонский как обычно ссорился с супругой - крикливой и недалёкой женщиной. Сестры Семеновские давно привыкли к такой слышимости и во избежание неприятностей никогда не говорили лишнего, часто в разговоре пользовались только им понятными намёками, выразительными жестами и мимикой. А когда-то все было иначе! Вера торопливо снимала с волос папильотки, расчесывала щеткой свои русые густые, ещё не начавшие седеть, волосы. В отражении лицо у нее казалось болезненно-бледным и немолодым. Это наверное от никотина, с досадой подумала она. - Не забудь открыть форточку, чтобы проветрить! - крикнула она сестре, убегая. В темной передней отвратительно пахло котами и кислой капустой. Там Вера столкнулась с соседом-артистом, который сделал ей очередной неискренний комплимент по поводу внешности. Зачем? Неужели она сама не знает, что часики тикают неумолимо и скоро, совсем скоро лето для нее сменится осенью - тоскливой и одинокой. Нет! Нет! Хотелось кричать! Она ещё сможет обмануть время! Впереди "бабье лето"! Она ещё встретит в своей жизни настоящую любовь, способная превратить в сказку любую действительность! С такими мыслями Вера запрыгнула в забитый трамвай и немного протиснулась по вагону, чтобы передать за проезд сердитому кондуктору. Лица утренних прохожих всегда деловито-озабочены, а пассажиров трамвая - напряжены и злы. На улице начинался дождь, женщина досадовала, что забыла дома зонт. И тут ей явственно вспомнился давешний сон. Сон из прошлого. Они с сестрой маленькие, сидят у окна в темной детской, взрослые легли и потушили свечи. За окном - освещенный луною сад. Им так хочется пойти туда, но нельзя. - Смотри, ОНА! - вскрикивает Надя и указывает на белую призрачную фигуру с зонтиком, бесшумно движущуюся по саду. Это "Дама в белом", как ее со страхом именуют в семье. Привидение, чье появление предвещает какое-нибудь бедствие или чью-то смерть. Домашние видели ее перед смертью дяди, отца, войной 1914 года и наконец в последний раз - перед революцией и гражданской. Все это было когда-то наяву и ужасно пугало сестер. "Не к добру этот сон", вздохнула погруженная в воспоминания Вера. В этом момент какой-то долговязый товарищ прокричал ей в ухо: "Выходите?!" И какая-то толстая тетка, разворачиваясь, больно ткнула ее в бок локтем. Пора было выходить. Подняв воротник пальто и ссутулившись, женщина быстро зашагала под дождем к зданию старой больницы. Надежде на службу к девяти, она собиралась неспеша. Старше сестры на семь лет, Надя успела побывать замужем. Ее муж-школьный учитель Рязанцев умер от тифа в гражданскую, заразившись по дороге в Среднюю Азию, куда их переселяли семьёй. Вскоре умер и их новорожденный сын. Надежда осталась жива и, недолго пробыв в Самарканде, вернулась на родину к сестре. Родительского имения у них уже не было, квартиру в городе большевики отобрали. Оставалось только поступить на службу и до конца дней ходить туда, ни на что не обращая внимания. Она нашла место машинистки в одном торговом ведомстве, а Вера, работавшая прежде в госпитале для раненых, осталась там же, только госпиталь переименовали в третью городскую клиническую больницу. И им с сестрой дали на двоих эту комнату в коммунальной квартире, устроенной в купеческом доме - маленькую, темную и сырую. Должно быть там раньше обитала прислуга. Надежда больше не следила за собой так, как раньше, не пела песен, не смеялась над чьими-нибудь шутками, почти никогда не улыбалась, и взгляд ее порой казался взглядом мертвеца. День близился к вечеру. Усталая Вера Семёновна подошла к большому окну палаты и неожиданно восхитились первой зеленью. Весна! Холодная, запоздалая, северная, а все же движется, идёт! Вот-вот зацветут деревья. И так хочется жить! А ведь Пасха в этом году ранняя. Следующее воскресенье - Вербное. Теперь боишься и вспомнить об этом. Как бы не донесли. Идёт Великий пост, а они с сестрой не постятся, не говеют, днём питаются в столовой макаронами по-флотски, вечерами дома - бутербродами с серой колбасой из гастронома. Ужасно. Но Надя ничего не хочет соблюдать и говорить с ней о чем-то таком не стоит. Иногда Вера ходит в кино, там больше показывают пропагандистские картины, зарубежных не допускают. А из хороших - только "Веселые ребята", недавно смотрели с коллегами и остались довольны. Насмеялись! Какая картина! Сестры много читают. Вера все больше Чехова и Бальзака из старой домашней библиотеки. Надя - запрещённого упаднического поэта Есенина в самиздате. Как машинистка, она часто подрабатывает на дому - строчит на машинке тексты рукописей, перепечатывает документы, оплата по договоренности. Недавно Вера прочла стих Есенина о собаке и долго плакала, не могла успокоиться. Напала такая тоска и безысходность! Поговорить откровенно, кроме сестры, не с кем. Да и то все больше намёками. Вот и сегодня вечером, напившись чаю, они сели за стол под зелёным сукном. Лампа под красным абажуром давала мягкий свет. Надя приготовилась печатать очередные тексты. Вера, скучая и кутаясь в шаль, подошла к окну, поправила вязаную занавеску, полила старый мамин фикус из маленькой лейки. Был ветер и единственный фонарь напротив дома раскачивался туда-сюда со скрипом. На душе было как-то тревожно. Она задернула штору и неожиданно вполголоса обратилась к сестре: - Ты помнишь то ощущение ужаса, что мы испытывали в детстве при напоминании о "Даме в белом"? - Да, помню, а к чему это ты? - Надя удивлённо уставилась на нее поверх очков. Немодная прическа - полуседые волосы собраны на макушке в пучок, высокий гладкий лоб, худощавость и бледность - она показалась сестре больной и жалкой. - Она мне сегодня приснилась. Интересно, к чему бы это? - Не придавай значения, - Надя деловито застучала, - это все предрассудки, суеверие. Сама же знаешь. - И все таки мне не по себе. Старшая не ответила, делая вид, что очень занята работой. Видно, ей очень не хотелось продолжать этот разговор. Или она тоже боялась говорить о подобном вслух. Так бывает, что глупые детские страхи владеют нами и во взрослости, заставляя молчать о них даже с самыми близкими людьми.