Часть 2

Среди ночи Вера проснулась от того, что сестра трясла ее за плечо: - Милая, проснись! Что с тобой? - Что случилось? - пробормотала она сонно. - Ты стонала и разговаривала во сне, я испугалась, - призналась та. Прикоснувшись ко лбу Веры, она испугалась ещё больше, - Да у тебя жар! Небось подхватила инфекцию в своей больнице. Погоди, я сейчас сделаю тебе компресс. Хорошо, что завтра выходной, отлежишься. Буду поить тебя чаем с малиной. А дальше посмотрим, может пойдешь на больничный. - Который час? - Половина четвертого. - Так рано! - С таким же успехом Вера могла сказать и "так поздно", ибо это время не принадлежало ни ночи ни утру и находилось как бы посреди двух реальностей. Было слышно, как за шкафом возятся и пищат мыши, тикают ходики, храпит за стенкой сосед. Ей хотелось задержать возле себя Надю, поведать ей свои кошмарные сны. Та присела на край кровати, положила Вере на лоб компресс - платок, смоченный водой с уксусом, взяла ее за руку и, не смотря на то, что только что очень хотела спать, приготовилась слушать. - Вначале мне приснилась наша гимназия, классная дама диктует французские вокабулы, я не успеваю писать и она очень сердится. Откуда-то появляется мама, она тоже сердита, говорит, что за плохую учебу оставит меня без сладкого на неделю. Вижу, как наяву, нашу большую гостиную. Много гостей, шумно, горят свечи, мама молодая, красивая, в бриллиантах, играет на рояле и поет свой любимый романс "Не уходи, побудь со мною". - Интересные сны, - вздыхает Надя и наливает сестры воды из графина, у той как видно пересохло во рту. - Я вспоминаю во сне, что мама давно умерла. И умерла здесь, в этой коммунальной квартире, на этом диване, где я сейчас лежу. Вспоминаю, как после случившегося удара она потеряла рассудок, не понимала окружающей действительности и звала слуг, которых не было уже в помине. Странное ощущение, я будто нахожусь и здесь и там. Вижу вновь нашу усадьбу, наши комнаты. Выхожу в темный сад и... вижу ЕЕ. Она стоит ко мне спиной. Близко, на расстоянии примерно трёх метров. Нет, я не испытывала страха во сне. Я хотела узнать, кто она и для чего нам является. И тут ты разбудила меня. - Скажи, у этой дамы было перерезано горло? - неожиданно спросила Надежда. - Нет, я не видела. А почему ты спрашиваешь? - Видишь ли, однажды в детстве я подслушала один разговор. Ты была ещё мала и не помнишь. Наша нянька вязала чулки в людской и рассказывала: наш с тобой прадед Филипп Игнатьевич Семеновский был очень богат. Будучи вдов и сорока лет отроду, женился на совсем юной шестнадцатилетней девушке из обедневшей дворянской семьи. Говорят, она была чудо как хороша. Наташей ее звали. Ревновал ее ужасно. А поскольку у них часто бывали гости, то и повод нашелся. В нарядном белом платье под белым кружевным зонтиком она гуляла в послеобеденный час вдоль пруда под руку с каким-то молодым офицериком, чьим-то родственником, из тех, что приглашают из милости. Вроде бы оказывала ему расположение, смеялась над его шутками. Прадед наш тут точно озверел. Думал, они над ним смеются. Офицерик тот сразу убежал с испугу, а ее он поволок в беседку, там перерезал ей горло и сбросил тело в пруд. Потом объявил ее пропавшей. Искали везде. Думали, сбежала. На третий день распухший труп из воды вынули, похоронили. Стали искать убийцу. И поскольку наш прадед был очень богат, то вместо него на каторгу пошел другой, напрасно обвиненный человек - какой-то нищий бродяга. Якобы на кошелек барыни позарился. И прадед не раскаялся. Сжёг все ее портреты, в склепе фамильном не велел хоронить, и могила ее неизвестна, а теперь наверняка и заброшена. Туда разве что ее бедные родители приходили плакать. Странно то, что умер прадед тоже не естественной смертью. К старости пристрастился к вину, уехал куда-то на лошадях крепко выпивший да и найден был в чистом поле мертвый, с перерезанным горлом. Обвинили тогда цыган, неподалеку табор стоял. А потом их и след простыл, так толком никто ничего не узнал... Да ты спишь, наверное... - Нет, я слушаю тебя внимательно. Продолжай, пожалуйста, - просила Вера и глаза ее в полутьме блестели лихорадочным блеском. - А что продолжать? Дальше ты знаешь. Его дети от первого брака унаследовали имение. Дядя наш был страшный игрок, проигрался и от отчаяния пустил себе пулю в лоб. Отец скончался от водянки, которую не умели правильно лечить. Революция, войны - все ЕЕ в саду ночью видели. А объяснить это явление никто не может, не в силах. Маменька гаданиями всякими и спиритизмом занималась, дух Наташи на сеансе вызывала, а так ничего и не узнала. - Она зевнула устало, - Давай-ка, голубушка, лучше подремаем, далеко ещё до утра. На следующий день ближе к вечеру в дверь позвонили трижды - это значит к ним, к Семеновским. Надежды пошла открывать. Какой-то маленький толстенький человек в помятом костюме и шляпе, с беспокойно бегающими глазками представился работником внешторга. "Мне порекомендовали обратиться к Вам, Надежда Семёновна. Срочно нужно перепечатать несколько документов." Она взяла папку из его рук, пересмотрела - какие-то счета, сметы, много всего. "Да тут на целый вечер работы!" "Как угодно!" толстяк поднял руки, "Завтра поутру зайду. Очень нужно! Уж Вы постарайтесь!" "Ладно", Надежды назвала цену. Он вынул из кармана ассигнацию. "У меня нет сдачи!" воскликнула она. "Ничего, сочтемся", кивнул он. Странный какой-то, наперед дал, да ещё и много. Но делать нечего. После ужина Надя разложила под абажуром свою работу и за пару часов отстучала все страницы из папки. Легли спать. Вера весь день пролежала на своем диване, продремала и теперь ей долго не спалось. Как завтра идти на работу, если ещё такая слабость и головная боль? Наверное нужно будет сразу обратиться за бюллетенем. На завтра в отделении назначены две трудных операции, какая из нее работница? В половине пятого утра сестры проснулись от сильного стука в дверь. "Кто там?" спросила испуганная Надежда, поднимаясь и набрасывая халат. Послышался грубый голос: "Открывай!" Они сразу поняли: это из органов. И ничего хорошего их не ждёт. В коридоре горел свет и три черных зловещих фигуры резко выделялись в дверном проёме. Но тут они зажгли электричество и в комнате. И начался обыск. Переверачивали все вверх дном. Несмотря на протесты сестры, подняли на ноги Веру, перевернули и ее постель. Один из чекистов потряс самодельным томиком Есенина с ухмылкой: "Один этот кабацкий поэт потянет лет на десять!" А другой - папкой внешторговца: "А это вообще - шпионаж и контрреволюционная деятельность!" Наде дали собраться, но все время подгоняли: быстрее, быстрее. Она натянула поверх рубашки шерстяное платье, пальто, чулки, боты - все машинально. Побросала в ридикюль вещи первой необходимости, сухари, чайную заварку, сахар. Водрузила шляпку на непричесанную голову. Руки дрожали. Попрощалась с плачущей сестрой: - Милая моя, родная! Береги себя! Я скоро встречусь с Костей и Сереженькой т а м... Но ты помолись за меня! - И ее вытолкнули в двери. Надя была права, через день на допросе сердечный приступ оборвал ее жизнь... Весь понедельник Вера пролежала пластом. Бюллетень ей выписали на неотложке, которую вызвала неравнодушная старушка соседка. С работы ее не уволили, однако на партсобрании по поводу нее были прения. Одни предлагали перевести в санитарки, пусть сестра врага народа полы моет. Другие, а их было немного, настаивали на сохранении ее в должности операционной медсестры. Свое веское слово сказал заведующий отделением хирург Павел Алексеевич Бугаев: "Семёновская нужна мне на операциях! Лучше нее в отделении нет!" И стукнул кулаком по столу. Он мог это себе позволить, так как оперировал партийных начальников и считался самым опытным хирургом в городе. Вера осталась, но из очереди на квартиру ее вычеркнули. Доживать, как видно, придется в своей каморке... В Страстную пятницу пришла в маленькую церковь, что в Пречистенском переулке, рассказала обо всем седому беззубому священнику с ясными, как небо, светло-голубыми глазами. Не утаила и свои семейные страхи, связанные с призраком. - Это попущение Божье за нераскаянные грехи в вашем роду, - немного помолчав, спокойно сказал он. - Что же мне делать, батюшка? - Молитесь: "Господи, помилуй мя грешную". А о сестре: "Упокой, Господи, душу усопшей рабы Твоей Надежды"... - А об упокоении ... убиенной Натальи тоже? - Да. Обязательно! - Священник сказал это твердо. Вера не знала, что зубы ему выбили прикладом в двадцатых при первом аресте. Был в тюрьме три года, затем его выпустили, позволили служить с запретом говорить проповеди. Однако через месяц по доносу батюшку арестуют снова, а там, как водится, обвинение в шпионаже и контрреволюционной деятельности, выстрел в голову и - общая яма. Его слова Вера соблюдала неукоснительно. И раздавала милостыню убогим старушкам в Пречистенском переулке - пирожки, деньги, новые носовые платки, полотенца и кое-какую Надину одежду. На Пасху одна из старушек вложила ей в руку крашеное луковой шелухой яичко со словами: "Христос воскресе!" Вера вспомнила детство да так и залилась слезами. Все, все потеряно! Пели "Мы наш, мы новый мир построим"... Что строят, а главное КАК строят? На человеческой крови?! Кругом одни лозунги и транспаранты, и ложь, сплошная ложь во всем... В понедельник после трудной операции, где она как обычно ассистировала Павлу Алексеевичу, подошла к окну в коридоре и увидела, как на заднем дворе робко зацветает вишня. Кто-то окликнул ее сзади. Это был он, хирург, которого Вера побаивалась. Черты лица его были суровыми, характер тоже, говорил с медперсоналом всегда властно, требовательно, безапелляционно. Сейчас доктор вытирал платком пот со лба и говорил ей с улыбкой: "Будет жить. Должен. Обязан." Она тоже вынужденно улыбнулась в ответ. Должно быть Павел Алексеевич понял ее состояние. Он вдруг положил ей на плечо руку и сказал проникновенно и тихо: - Верочка Семёновна, Вы - удивительная. Я знаю Вас давно, Вы... Одним словом, выходите за меня замуж, Вера. Я - человек вдовый, детей у меня нет, мать умерла, живу в новом доме один. Будьте моей женой, хозяйкой в доме, матерью, другом, всем!.. - Что доктор ещё говорил, она не слышала, так как прижалась к его груди и зарыдала. А в голове звучало одно, утешительное и радостное: "Так тому и быть! Так тому и быть!"