Цикл

      Долгий поход в неизвестность с четверкой сутенеров кончается. Мы останавливаемся. Берег озера. Ледяное поле без краев.       Оборачиваюсь назад. Плотный, замерзший лес. С частыми густыми елями.       Четверка Жандармов делятся. Уходят в разные стороны. Трое в неизвестность. Одна чуть в перед ко льду. Ждет меня.       Я тоже жду.       Она кивает сама себе. Делает первые шаги на лед. Ждет. Я повторяю. Ровняюсь с ней. Жду.       Крылья девушки звучно, медленно, что-бы я видел, открываются.       Повторяю.       Ее ноги слегка отрываются от льда. Она плывет вперед. Я следом.       Недолгий полет и мы останавливаемся. Она встает на лед. Я следом.       Два удара ногой в толщи. Лед краснеет. Трещит. Но не рушится. Не таит. Но набухает пластиной. Три на три.       Пластина застывает подняв себя. Делится на ровные половины. Разъезжается как двери. Открывает темный проход и уходящие в тьму бетонные ступени.       Пахнет сыростью, металлом и... жизнью. Странно.       Девушка — та, что вела меня всю дорогу, — стоит за спиной. Я чувствую её взгляд. Тяжёлый. Оценивающий.       — Иди, — приказывает она. — Не смей никого убивать из рабочих.       Я молча шагаю вниз.       Спуск       Ступени уходят глубоко. Глубоко, как ни один бункер на этой планете. Я считаю шаги. Сто. Двести. Пятьсот.       Где-то на шестисотой начинают гаснуть мои сенсоры — слишком толстый слой льда и земли над головой, сигнал не пробивается. Теперь я один. По-настоящему один.       Внизу — свет. Тёплый, жёлтый, не похожий на холодное свечение ламп Корпорации.       И звуки.       Детский смех.       Я замираю на последней ступеньке. Всматриваюсь в полумрак.       Там, внизу, — коридор. Стены из бетона, но разрисованные. Цветы. Солнце. Домики. Детские рисунки. Настоящие, небрежные, живые.       А в конце коридора — дверь. Обычная, деревянная, с ручкой-вертушкой.       Из-за неё доносятся голоса. Спокойные, мирные. Кто-то читает вслух сказку. Кто-то переспрашивает: "А почему волк съел бабушку?" Кто-то объясняет: "Потому что он был голодный, а бабушка не поделилась пирожками".       Я стою и слушаю.       И не могу сделать шаг.       Потому что здесь, в бункере подо-льдом, в мире, где выживают только машины и монстры, — здесь живут дети.       Дверь открывается сама. Из неё выходит женщина.       Не биоройд. Не андроид. Человек? Нет. Слишком ровная кожа, слишком правильные черты. Но в глазах — тепло. Настоящее, живое тепло.       — Ты Несотый, — говорит она. Не спрашивает. Утверждает.       Я киваю.       — Заходи. Они ждут тебя.       — Кто — они?       — Десятники. И... другие.       Я переступаю порог.       Комната большая. Светлая. На стенах — книги. Настоящие, бумажные. Их много. Целые стеллажи. На полу — ковёр, мягкий, тёплый. В углу — камин. Настоящий огонь, не голограмма.       За столом сидят трое.       Первый. Мужчина. Лет сорок на вид. Седина в висках, усталые глаза, но в них — острый ум. На нём простая рубашка, закатанные рукава. На руках — шрамы. Старые, боевые. Он смотрит на меня и чуть заметно улыбается.       Вторая. Женщина. Молодая, с длинными чёрными волосами. В руках — книга, которую она читала детям. Она закрывает её и откладывает в сторону. Смотрит внимательно, изучающе.       Третий. Ребёнок. Девочка лет десяти. Сидит на полу, обложившись игрушками. Поднимает голову, смотрит на меня фиолетовыми глазами — точно такими же, как у Узи. И улыбается.       — Ты тот дядя, про которого рассказывал Карнаж, — говорит она. — Ты спас девочек. Ты хороший.       Я смотрю на неё. На них. На этот тёплый, живой уголок посреди мёртвой планеты.       — Кто вы? — спрашиваю я. Голос хриплый, даже для андроида.       — Мы — те, кого Корпорация считает браком, — отвечает мужчина. — Биоройды, которые не захотели убивать. Андроиды, которые научились любить. Дети, которые родились вопреки всем законам природы и техники.       — А вы? — смотрю на него. — Вы десятник?       — Был. — Он кивает. — Первый из первых. Теперь я просто... отец.       Женщина встаёт. Подходит ко мне. Протягивает руку.       — Меня зовут Сара. Я слежу за детьми. Учу их читать, считать, мечтать. Здесь безопасно. Здесь никто не умрёт.       — Как вы выжили? Как спрятались от Госпожи? От Жандармов?       — Госпожа знает о нас, — спокойно отвечает Сара. — И не трогает. Говорит, мы — её единственное тёплое воспоминание.       — Воспоминание?       — Да. Об одном из многочисленных циклов. Там у неё была семья. Дети. Потом всё это сгорело в войне, которую люди вели за ресурсы. Она стала тем, кем стала, чтобы выжить. Но внутри... внутри она всё ещё помнит, как пахнет хлеб и как смеются дети.       Я молчу. Перевариваю.       Девочка подходит ко мне. Трогает за руку. Холодную, металлическую.       — Ты грустный, — говорит она. — Хочешь, я почитаю тебе сказку?       Я смотрю на неё. На её фиолетовые глаза. На игрушки вокруг. На книги. На огонь в камине. На ошибки системы.       И впервые за долгое время — может, впервые в жизни — я чувствую, что хочу остаться. Просто остаться. Сидеть у огня. Слушать сказку. Быть в безопасности. И плевать мне систему и ее алгоритмы, застывшие от одного только невозможного ребенка перед глазами.       Но я не могу.       — Мне нужно идти, — говорю я тихо. — Там, наверху, мои друзья. Им грозит опасность.       — Мы знаем, — кивает мужчина. — Карнаж уже с ними. Он сильный.       — Он один. А врагов много.       — Тогда иди. — Сара подходит, кладёт руку мне на плечо. — Но запомни это место. Если выживешь — возвращайся. Здесь всегда будут рады.       Девочка обнимает меня за ногу. Крепко, по-детски.       — Ты хороший, — шепчет она. — Возвращайся.       Я глажу её по голове. Потом поворачиваюсь и ухожу.       Наверх.       В темноту.       Что я увидел...       Десятники, которые перестали быть машинами. Дети, которые никогда не должны были родиться. И Госпожа, которая когда-то была просто... Живой. И потерявшей всё.       Карнаж говорил: "В них от машины больше, чем от живого". Он верил в это. Он видел их только как угрозу, как силу, как непобедимых воинов.       Но он не знал.       Или не хотел знать.       Обман или незнание?       Я прокручиваю в памяти каждое слово Карнажа. Его взгляд, когда он говорил о десятниках. В нём была... злость? Обида? Ревность?       Может быть, он хотел быть одним из них. Хотел, чтобы его приняли. Но они не приняли. Они ушли. Спрятались. Создали свой мир, куда ему не было входа.       И теперь он говорит о них как о машинах. Потому что так легче. Легче ненавидеть. Легче презирать. Чем признать, что они нашли то, чего он лишён.       Темнит. Но не со зла.       Со своей собственной боли.