Начало нашего конца

Они сидели в лагере, не говоря ни слова. Третий месяц войны. Третий месяц скитаний, крови, недосказанных взглядов и медленно накапливающегося безумия. Костёр догорал, будто устав от их молчаливого присутствия. Уголь чернел в пепле, в нём едва теплилась красная сердцевина. Тусклый дым поднимался вверх — вялый, как выдох больного, как духи мёртвых, не желающих покидать эту землю. Над лесом висела серая пелена, и даже птицы давно перестали петь здесь. Не потому что их не было — просто они, как и всё живое, чувствовали, что сюда пришло что-то неестественное. Жизнь отошла. Осталась только война. И они — трое, кого уже трудно было назвать детьми. Гарри сидел ближе к костру, будто надеясь, что пламя сможет расплавить лёд, сковавший изнутри. Он держал палочку обеими руками, как слепой — трость. Она была не просто оружием. Она была якорем. Его плечи опустились, глаза потемнели, зрачки почти сливались с радужкой — в них отражался огонь, и всё же, казалось, он смотрит куда-то глубже, сквозь пламя, в то, что было до. Или в то, чего больше не будет. Рон прижался к стволу дерева, будто хотел стать его частью, уйти в землю. Рассечённая губа — след последней стычки с Пожирателями — не заживала. Заклинания действовали хуже, как и сама магия, уставшая вместе с ними. Он жевал что-то твёрдое и безвкусное, движения были пустыми, почти механическими. Иногда его взгляд скользил к Гермионе — неловкий, тревожный, полный беспомощного участия. А она... Гермиона сидела чуть в стороне, спиной к ним, лицом в темноту леса. Застывшая, упрямая, словно мраморная статуя. На коленях — пустой блокнот. Страницы белые, нетронутые, как будто в этом мире уже нечего записывать. Она не переворачивала их двадцать три минуты. Гарри засекал. Он всё чаще ловил себя на странных привычках: считать вдохи, следить за тенями, запоминать случайные мелочи — чтобы не потерять реальность. Пальцы Гермионы дрожали. Сначала слегка. Потом — сильнее. Она осторожно, будто воровка, нащупала флягу. Металлическая, тусклая, поцарапанная. В ней — не вода. Не чай. Сильнодействующее зелье, сваренное лично ею. Обезболивающее, с примесью магического подавителя. Гарри знал. Он чувствовал запах, чувствовал изменение в воздухе, когда она пила. Но молчал. Рон видел. Он отворачивался. Она делала это всё чаще. Фляга исчезла обратно в складках плаща, и Гермиона застыла, как будто ничего не было. Только плечи слегка поникли. Только дыхание стало чуть быстрее. Только темнота под глазами стала гуще. Никто не говорил. И только костёр, в последний раз вспыхнув, выдал искру в небо. Одна — и тут же потухшая. Как всё, во что они ещё пытались верить. — Завтра уходим на юг, — нарушил тишину Гарри. Его голос прозвучал хрипло, будто за время молчания заржавел. — Угу, — буркнул Рон, не отрывая взгляда от своих рук. В пальцах он вертел сломанный кусок палочки — не своей, чужой. Трофей. Или напоминание. Гермиона не ответила. Даже не пошевелилась. Гарри вздохнул. Не громко — чтобы не звучать упрёком. Он давно перестал ждать от неё слов. От той Гермионы, которую он знал в Хогвартсе, осталась лишь оболочка: глаза стали тусклее, улыбка исчезла как феникс в пламени, а голос стал редким и резким, как скрежет. С того дня, когда она сказала: — Я найду Драко Малфоя… и убью самым жутким способом. С того дня она изменилась. — Осталось два лагеря Пожирателей, — продолжил Гарри, стараясь говорить спокойно, но в голос всё равно пробивался металл. — Если всё пойдёт по плану — пробьёмся к Вордену. Там у них основной узел. Нам нужны их ресурсы. И… — он замолчал, зная, к чему ведёт. — Ворден, — повторила Гермиона, и её голос прозвучал, как трещина по стеклу. — Там был он. — Знаю, — кивнул Гарри. Он не стал произносить имени. Не здесь. Не перед ней. Пауза сгустилась, как туман. Рон шевельнулся, будто хотел что-то сказать — но не решился. В глазах его стоял страх. Не за себя. За неё. Гермиона отложила книгу в сторону. Медленно. Почти с торжественностью. Потом встала. Движения — резкие, выверенные. — Мне нужно остыть, — сказала она. Голос — тихий, но напряжённый, будто тетива натянута до предела. — Не заходи далеко, — отозвался Гарри. Она не ответила. Просто исчезла за стеной тёмных деревьев, оставив после себя только шорох и слабый запах зелья. Гарри посмотрел в ту сторону, где скрылась Гермиона. — Сколько она ещё протянет? — спросил он вполголоса. Рон молчал. Только через несколько секунд он всё же пробормотал: — Сколько захочет. Гарри молчал, следя за тем, как Гермиона исчезает в лесной темноте. Его глаза были напряжены, взгляд — острым. Он не знал, что сказать, но видел, как она уходит. Он чувствовал, как этот момент снова и снова пронзает его. — Ты заметил? — Рон сказал это в конце концов, после долгого молчания. Он всё ещё смотрел туда, где исчезла девушка, его голос был глухим, неуверенным. — Она всё чаще уходит одна. И... с этим. Поттер не сразу ответил. Он сжал пальцы вокруг палочки, слегка потёр её, будто пытаясь найти слова, но всё, что он чувствовал, было тяжёлым, как молчание, растянувшееся на годы. — Ты про флягу? — наконец, выдавил Гарри. Он не осмеливался говорить этого вслух. Не хотел. Не хотел признавать, что Гермиона скрывает это от них, скрывает всё. — Да, про флягу, — буркнул Рон, не поднимая глаз. Он сжал зубы, а его голос стал чуть тише. — Ты видел, как она пила это. Ты знаешь, что там внутри. Гарри кивнул, но в душе он не мог заставить себя ответить. Он видел, как Гермиона по-быстрому прятала флягу, как она делала всё возможное, чтобы никто не заметил её частых глотков. Он знал, что это не просто зелье для восстановления сил, как она когда-то говорила. Это что-то сильнее. Что-то, что они не могли понять. И это разрушало его. — Она не должна это скрывать, — сказал вдруг Рон, и в его голосе прозвучал отчаяние. — Она же не глупая. Она знает, что это её медленно убивает. Гарри посмотрел на друга, на его обезумевшие глаза. Он замечал, как друг постоянно подкрадывается к этой теме, но так и не мог сказать напрямую. Он всё ещё надеялся, что есть какой-то способ спасти их. — Она не хочет показывать это нам, — тихо сказал Гарри. — Не хочет, чтобы мы видели, что она слабая. Но мы оба знаем. И она тоже знает. Только... не хочет сдаваться. Рон покачал головой. Он был слишком уставшим, чтобы спорить, слишком измученным, чтобы оставаться спокойным. Он глубоко вздохнул, а затем выдавил: — Я... я не могу её потерять, Гарри. Не так. Гарри почувствовал, как боль уколола в груди. Он понимал, что Рон на грани. Они оба были на грани. Этот разговор был неизбежен. Они не могли больше молчать. — Мы все на грани, — сказал парень. Его голос был низким и хриплым. — Но ты не видишь, что она теряет себя? Она уже не та. С каждым днём она уходит дальше. И её... желание убить Малфоя, её желание мстить... это только её способ убежать. Рон поджал губы, его рука сжала палочку, которую он держал. Он крепко зажал её, как будто это могло дать ему силу. — Она ищет месть, — пробормотал Уизли. — Это её способ не чувствовать. Потому что если она почувствует, что потеряла кого-то... что-то... если она осознает, как она меняется, она просто разрушится. Гарри взглянул на Рона. Тот сказал правду. Гермиона превращалась в машину для мести, отчаянно пытаясь не сдаться, не сломаться. Но это было изматывающе. Это не могло длиться вечно. — Мы должны поговорить с ней, — сказал он, наконец, прерывая молчание. Но его слова звучали слабо, как будто он уже знал, что они не смогут это сделать. — Но я боюсь, что она не скажет нам правду. Рон только покачал головой, его плечи были согнуты, как у человека, который носит невыносимую тяжесть. — Я не знаю, как ей помочь. Я не знаю, что мы можем сделать. Гарри молчал. Он тоже не знал. Всё, что он знал — это то, что они теряли её, медленно, но верно, и они не могли остановить этот процесс. Даже если они поговорят. Даже если они будут рядом. Но что делать, когда даже их дружба, их любовь не могла пробудить её от этого мракобесного пути, который она выбрала?

***

Лес принял Гермиону молча — будто знал её боль, знал её усталость. Ветки не шевелились, воздух был не просто влажным — он был густым, тяжёлым, словно зловонная пелена, оседающая на плечах. Всё вокруг казалось чуждым и мёртвым. Ни звука, ни движения — лишь удушающая тишина. Волшебница шла быстро, не замечая, как шаги становятся всё более неуверенными. Каждое движение давалось с усилием, словно ноги перестали ей принадлежать. Слабость накатила волной — холодной, пронизывающей до костей. Колени подогнулись, и она едва не рухнула, но успела ухватиться за ствол дерева. Боль от прикосновения к шершавой коре пронзила ладони, как удар током, но это было ничто в сравнении с тем, что происходило внутри. Дышать становилось всё труднее — словно сам воздух сопротивлялся её дыханию. Это было не просто изнеможение. Это было ощущение, будто тело и душа начинают растворяться, будто жизнь уже выталкивает её из мира — тихо, безжалостно, как ненужную тень. — Почему так тяжело? — мелькнуло в голове, но мысль тонула в оглушительном внутреннем безмолвии. Сознание сжимали невидимые тиски. В груди нарастала тупая, мучительная боль, словно под сердцем кто-то медленно затягивал раскалённый обруч. Когда казалось, что её больше не осталось, рука нащупала флягу. Пальцы скользнули по холодному металлу. Она вытащила флягу и, не раздумывая, сделала жадный глоток. Зелье хлынуло в горло, как кипящий поток. Сначала обожгло — будто вены вспыхнули огнём. Но уже через секунду волна облегчения пробежала по телу, как электрический разряд. Холод внутри отступил, разум прояснился — ненадолго, как после опиума. Временная передышка, ничего больше. Она не позволяла себе расслабиться. Руки всё ещё дрожали. Каждое движение было пыткой, каждая клетка тела напоминала о своей боли. Земля под ногами вдруг стала мягкой, будто вязкая вода, стягивая её силы. Гермиона опустилась почти на колени, упираясь ладонью в ствол. Лоб коснулся коры, и глаза закрылись. Тьма поглотила её — та самая тьма, что следовала за ней с момента, когда она впервые столкнулась с настоящим ужасом войны. Тьма, которую невозможно забыть. Вдруг — вспышка. Сознание рванулось назад, и она снова оказалась в тех холодных коридорах, где начался её путь. Перед глазами возникло лицо. То самое. То, которое она не могла забыть. То, которое она никогда не простит. Малфой. Он снова станет причиной её гибели. Но в этой вспышке было и другое — они все ещё вместе. Их связь — крепкая, как щит. Смех, вера, надежда. Тогда. До того, как всё сломалось. Она снова и снова тянулась к тому светлому мгновению, когда всё ещё было возможно. Но сейчас… сейчас её тело было лишь оболочкой, с трудом выдерживающей этот ад. Гермиона стиснула зубы и попыталась подняться, но слабость вновь накрыла её. Голова закружилась, и она упала на колени. В груди сжимало кольцо, в висках гулко бил молот. Она снова потянулась к фляге. Она должна быть сильной. Должна.

***

Поезд, покачиваясь на стыках, лениво двигался вперёд, словно и сам не спешил. За запотевшим стеклом мелькали зелёные холмы, золотистые поля с одинокими копнами сена, деревья с уже ржавеющими листьями. Лето всё ещё цеплялось за последние дни, но оно уже знало, что пора отпускать. Прощалось оно тихо, не с ярким прощанием, а с мягким светом, как будто солнце решило немного поумерить свою силу, чтобы мир стал чуть тише. Где-то вдали проскользнул пруд, а на его берегу паслась старая корова, будто только что проснувшаяся. Воздух за окном был свежим, звенящим, а в вагоне царил запах книг, света и чего-то почти домашнего. Наверное, это были тыквенные пирожки, запах которых, пронзив воздух, всё сильнее ощущался в самой глубине вагона. Гермиона держала книгу на коленях, но давно уже не читала. Строчки мимо неё текли, оставляя лишь пустой шум. Мысли блуждали далеко, в конце июля, когда она сидела босиком на крыльце родного дома, с лимонадом в руках и запахом лаванды, веря, что мир ещё может быть простым. Тогда можно было быть просто девочкой, студенткой, просто счастливой. Без забот, без тревог, без войны, без этого вечного «а вдруг». Рон развалился на своём месте, растянувшись во весь рост, не замечая границ. Он жевал ириску и поглощал взглядом комиксы, что ему однажды подарила Гермиона. Его лицо было расслабленным, почти глуповатым, и Гермиона почувствовала зависть. В этой лёгкости и беспечности было что-то притягательное, как будто Рон знал секрет, как дышать, когда все остальные давно сбились с ритма. Гарри сидел напротив, локти на коленях, взгляд устремлён в окно. Его волосы слегка развевал ветер, и на фоне солнца они казались темнее. Он выглядел старше. Не взрослее — старше, будто за это лето он прожил не два месяца, а несколько лет. В его глазах была тяжесть, глубина, что-то совершенно не школьное. Он стал другим — камнем в воде, который не двигается, не реагирует. Молчаливый, крепкий, тревожный. — Мне кажется, этот год всё изменит, — сказал он вдруг, не глядя на неё, словно эти слова были сказаны скорее для себя. Как будто он не мог больше молчать. Гермиона повернулась к нему, слегка наклонив голову. Не потому, что не знала, что ответить, а потому, что слишком хорошо знала. Его голос был настоящим. Не громким, не драматичным. Просто честным. Он не искал поддержки, он делился тяжестью, что давила на него, как на всех их. За дверью кто-то пронёсся с громким смехом — первокурсники. Кто-то крикнул: «Я нашёл свободное купе!» — и снова стало тихо. Только стук колёс, запах пирожков и этот странный, почти нежный покой, который наполнял вагон. Гермиона посмотрела на Гарри. Он был прав. Каждый год что-то менялось. Они теряли что-то — и находили что-то новое, но не всегда лучшее. И она чувствовала это, зная, что эта осень была другой. Более хрупкой, более настоящей. И она… устала. Не просто как после экзаменов. Глубже. Где-то под кожей. — Ты так говоришь каждый год, Гарри, — тихо сказала она, почти улыбаясь. — И каждый год ты оказываешься прав. Но, может быть, в этом году… хотя бы немного… просто поживём? Он нахмурился. Привычно. Не от раздражения, а от тревоги. Гарри всегда чувствовал опасность раньше всех. Он никогда не мог закрыть глаза на то, что было рядом. На то, что не видно остальным. Гермиона знала, что он не сможет. Не полностью. Он не мог бы просто забыть, отложить страхи. Но ей так хотелось — хотя бы сейчас, в этом вагоне, в этом солнечном свете и с запахом пирожков — поверить, что хотя бы этот год может быть спокойным. Чуть-чуть. Чуть медленнее. Без тьмы, которая подкрадывается из-за угла. — Я не выдумываю, Гермиона, — сказал он тихо. — Ты ведь знаешь. Люди пропадают. Волан-де-Морт всё ближе. А Дамблдор... он что-то скрывает. Гермиона кивнула. Слишком устала, чтобы спорить. Слишком хорошо знала, что он прав. Но всё равно хотелось верить — хотя бы на мгновение — что они могут быть просто студентами. Просто детьми. Что впереди не война, а бал, прогулки по Хогсмиду, кружка сливочного пива, снег на подоконнике. Время, которое у них ещё не забрали. — Я знаю, — прошептала она. — Просто… мне бы хотелось хоть раз доучиться год спокойно. Без загадок, без криков, без боёв. Просто быть. Хотя бы до следующего сентября. Он не ответил сразу. Просто смотрел в окно, как будто в пейзаже искал что-то, чего не видел никто другой. Где-то в небе пролетела цапля — белая, почти светящаяся. Поля растекались за горизонтом, медленные, мягкие. — А если этого «как раньше» больше нет? — тихо сказал он, и голос его был словно ветер — не громкий, но холодный. Гермиона не знала, что сказать. Только сжала книгу на коленях и позволила себе на несколько секунд закрыть глаза. Представить, как они в Большом зале, как свечи плывут под потолком, как лёгкий холод вползает под мантию, и она просто студентка. Просто Гермиона. Не героиня. Не спасительница. Просто — живая. Наступила пауза. Даже Рон вдруг замолчал, приостановив жевание. Гермиона услышала тихий шелест: он разворачивал очередную ириску из своего неприкосновенного запаса, который всегда носил в кармане. В купе всё оставалось по-прежнему тёплым и спокойным: солнечные полоски лежали на сиденьях, в коридоре весело переговаривались первокурсники, кто-то засмеялся — звонко, беззаботно. Но внутри вдруг стало прохладно. Не от сквозняка, нет — от чего-то другого. Как будто мимо прошёл невидимый, тревожный ветер. Напомнил, что тишина — не всегда про покой. — Ну зато, — неожиданно сказал Рон, громко и с немного фальшивым бодрячком, — Слизнорт вернулся после долгих лет отдыха. Старик вроде как нормальный. Может, зельеварение теперь не будет таким адом. Гермиона с облегчением ухватилась за его слова, как за спасательный круг. Рон умел это — сам того не зная, иногда спасал. Он перебрасывал мостик обратно в нормальность. В простые, школьные разговоры. В ту самую повседневность, которой им так не хватало. — Просто радуешься, что Снэйп больше не будет тебя шпынять, — усмехнулась она, позволив себе почти настоящую улыбку. — А кто бы не радовался? — фыркнул Рон, потянувшись. — Хотя… если он теперь ведёт Защиту... мрак. Представляешь? “Мистер Уизли, у вас снова «Отвратительно». Потрясающая стабильность, достойная Уизли.” Я прям слышу этот его слизкий голос. Он изобразил Снэйпа так утрированно, с надменной манерой говорить и насмешливой интонацией, что Гермиона не выдержала — рассмеялась. Тихо, коротко, но искренне. Впервые за всё утро. И в этом моменте — в глупой пародии, в сладком запахе пирожков, в полосках света, что ложились на его рыжие волосы — снова появилось что-то живое. Простое. Лёгкое. Рон, как всегда, напомнил, что они всё ещё дети. Всё ещё едут в школу. Всё ещё могут смеяться. Она перевела взгляд на Гарри. Он не рассмеялся вместе с ними. Даже не улыбнулся. Его лицо будто застыло в тишине — не спокойной, а такой, что давит, звенит. Он сидел почти неподвижно, словно его заморозили изнутри. Брови сдвинуты, губы плотно сжаты. Взгляд опущен куда-то в пол, в пространство между ними. Он был здесь — но не с ними. Гермиона знала, что эта тишина — его броня. За ней он прятал всё: страх, усталость, мысли, которых было слишком много. Мысли, которые он не мог — или не хотел — разделить. И это было страшнее, чем любое пророчество. Потому что он был её другом. Настоящим другом. И она видела, как с каждым годом, с каждым новым шрамом — внутренним или внешним — у него забиралось ещё чуть-чуть тепла. Она почти протянула руку — просто взять его ладонь в свою. Хотелось сказать что-то тёплое, настоящее, такое, что может удержать. Но внутри тоже сжалось. Слишком много усталости. От тревоги, которая не отпускает. От мира, в котором не удаётся даже толком вдохнуть — как будто всё время на бегу. Она тоже мечтала смеяться чаще. Хотела просто учиться. Просто жить. Просто быть. И всё же, когда посмотрела на него, и, как всегда, нашла в себе силу. Ради него. Ради них. Ради того, что ещё можно сохранить. Она ничего не сказала. Просто осталась рядом. Иногда именно это — и есть главное. — Я всё равно не могу понять, — вдруг сказал Гарри, глухо, почти шёпотом, — что забыли Малфои в "Борджин и Беркс". Это прозвучало не как вопрос, а как вывод. Не громкий, но тяжёлый, как щёлкнувший замок. Гермиона попыталась перевести разговор в привычное русло иронии: — Может, они просто выбирали шкаф. Устроили семейный шопинг? Но Гарри резко поднял глаза, и она сразу поняла, что ошиблась. В его взгляде вспыхнуло что-то острое. Не гнев, нет. Это была боль, смешанная с настойчивостью. Он не отступал. — Гермиона, ты же умная. Ты правда думаешь, что всё это — просто покупка мебели? Он стоял там, как будто… как будто проходил какой-то ритуал. Он не просто смотрел на этот шкаф. И эти странные люди... Они ждали чего-то. Это была церемония. Его голос чуть дрогнул, стал жёстче. В нём не было сомнений или растерянности — только уверенность. Та, что делает тебя одиноким, потому что никто не хочет её разделить. — Гарри, — выдохнула Гермиона, спокойно, мягко, стараясь не звучать назидательно. — Я понимаю. Но, пожалуйста… не сейчас. Не опять. Он не услышал. Или просто не захотел. — Он стал одним из них, — сказал он, и в его голосе не было даже намёка на сомнение. Только факт. Холодный, острый. — Посвящение. Я уверен! Рон, молча жующий очередную ириску, наконец встрепенулся, нахмурился. — Кем стал? Ты о чём? — Пожирателем смерти, — сказал Гарри. Громко. Даже слишком. А потом сразу притих, оглянулся, проверил, не подслушивает ли кто-то за дверью, и повторил почти беззвучно: — Пожирателем смерти. Это ведь очевидно. Тот-Кого-Нельзя-Называть собирает новых. Ему нужно, чтобы Малфои снова были при деле. А Драко… Драко всегда хотел быть значимым. Пошел по стопам своего никчёмного отца. В купе стало тесно. Будто воздух стал слишком тяжёлым, перегруженным словами, которые не предназначены для этого поезда, для осеннего солнца за окном, для них. Гермиона почувствовала, как внутри сжалось. Снова. Точно так же, как всегда. Это было знакомое ощущение — что-то ускользает, а ты ещё не готов признать, что это — правда. — Это Малфой, Гарри, — произнесла она медленно, как бы напоминая это себе. — Он… ну, он просто самовлюблённый мальчишка. Заносчивый. Но не убийца. Не палач. Гарри смотрел на неё. Не уговаривая, не споря — просто смотрел. Прямо, настойчиво. И в этом взгляде было что-то невыносимо честное. — Он другой. Ты это видела. Он что-то скрывает. Гермиона хотела сказать «нет». Хотела уверенно, твёрдо, не давая себе сомнений. Но внутри, как тень, проскользнуло сомнение. Потому что… да. Она видела. Его бледное лицо в тени витрины, его странную отстранённость, взгляд, будто он уже живёт в каком-то другом, закрытом мире. — Я… не уверена, что именно я видела, — выговорила она наконец, осторожно, почти шёпотом. Как будто сама себе признавала это. — Но Гермиона! — воскликнул Гарри, почти с мольбой. Он был на грани — не от ярости, а от той тишины, что копится внутри, когда ты слишком долго пытаешься держаться один. Гермиона видела, как он сжал кулаки, как с трудом дышит, сдерживая голос. Ему не нужно было доказать правоту — ему нужно было, чтобы кто-то понял. И она понимала. Но всё равно внутри была усталость. Ей хотелось просто сказать: «Давай не сейчас. Давай хотя бы сегодня поживём без этого». Но она знала — он не мог. Он никогда не мог. Он не искал проблем, но всегда был тем, кто не отводил взгляд. Гермиона сжала пальцы на коленях, почувствовав твёрдую обложку книги. Страницы, к которым так и не вернулась. Все они мечтали о возвращении в Хогвартс, как о глотке воздуха. И всё же, даже здесь, в тепле и спокойствии, война уже сидела рядом с ними. Невидимая. Навязчивая. Часть её всё ещё цеплялась за старую картину, за знакомое. Это был Малфой. Они знали его шесть лет — эту особенную походку с приподнятым подбородком, эти постоянные подколы, в которых всегда слышалась обида, прикрытая ядом. Он был заносчив, язвителен, труслив. И — не такой уж умный. Вся его сила всегда была где-то снаружи: в фамилии, в имени, в тени отца, что шел за ним следом. Пожиратель смерти? Это звучало… абсурдно. Почти смешно. Как ночной кошмар, который утром кажется глупым. И всё же… — Даже если он что-то задумал, — начала она, чувствуя, как слова расплываются, будто чернила в воде, — даже если… Гарри, ты не можешь быть в этом полностью уверен. Нам нужно нечто большее. Не только догадки. — Да бред это всё, — отрезал Рон, махнув рукой с такой уверенностью, словно пытался отогнать саму мысль. — Зачем Тому-Кого-Нельзя-Называть такой сопляк, как Малфой? Да он же бежал плакаться в мантию своей мамочке после того, как ты, Гермиона, врезала ему на третьем курсе! — он усмехнулся, но в его голосе звучала почти ярость, обида, накопившаяся за годы. — Не-е-ет, кто угодно, но не этот жалкий урод. Он только и может, что делать из себя короля мира — напыщенный павлин, весь из себя “чистокровный наследник”, — Рон скривился. — А на деле — плаксивая девчонка. Стоит чуть прижать — и всё, развалится. Жалкий хлыщ. Он говорил с напором, но Гермионе не составляло труда почувствовать, что за этой бравадой скрывается страх. Все они знали: Малфой — это не просто слова и задирания. За его надутостью стояла семья. Знатная, тёмная, опасная. Может, Рону хотелось верить, что всё осталось как прежде, что Малфой — это всего лишь их старый враг из детства. Но Гарри был прав: времена менялись. И менялся мир вокруг них. Гермиона перевела взгляд на Гарри. Он не двигался, всё так же смотрел в окно, как будто пейзаж за стеклом мог дать ему ответы на все вопросы. Лицо оставалось спокойным, почти отрешённым. Но глаза… Глаза были напряжённые. Настороженные. Те самые глаза, в которых шторм готов был всколыхнуться, даже если снаружи царила тишина. Он слышал. Он понял. Но спорить больше не стал. И в этом молчании было нечто страшное. Страшнее любого спора. Тишина в купе тянулась, как замедленный кадр. Каждый из них оказался наедине со своими мыслями. Снаружи промелькнула старинная каменная ферма, за которой начинался редкий осенний лес, в золоте которого мерцали последние лучи солнца. Небо стало темнее, будто и оно чувствовало приближающуюся бурю. Гермиона закрыла глаза на мгновение, чувствуя, как тёплый воздух, пропитанный солнцем и лёгким запахом шоколадных лягушек, становится тяжёлым. Что-то неуловимо менялось, даже здесь, в этом привычном вагоне, который раньше казался безопасным. — Всё равно нужно быть осторожнее, — вдруг сказал Гарри. Его голос прозвучал твёрдо, но негромко. — Если Малфой и правда... если он связан с Тёмным Лордом, — он перевёл взгляд на подругу, — то действовать он не будет один. Он не тот, кто рискует в одиночку. Значит, в школе может быть кто-то ещё. Кто-то, кто прячется. Кто-то, на кого мы не подумаем. — Вот теперь это действительно стрёмно, — буркнул Рон, расправляя плечи, словно пытаясь встряхнуть с себя липкую тревогу. — Только не говори мне, что нас опять ждёт тайный заговор, запретный артефакт и пара проклятий на сдачу. Я вообще-то надеялся немного поспать. И не сойти с ума. — Ага, конечно, отдохнуть, — фыркнула Гермиона. — С твоими отметками тебе стоило бы сразу переселиться в библиотеку. Насовсем. — Ха-ха. Смешно, как всегда, — буркнул Рон, но Гермиона заметила, как напряжение на его лице слегка ослабло. Он был всё ещё насторожен, но уже не готов был броситься на Малфоя при первом взгляде. Это было уже что-то. Поезд замедлился. Все почувствовали, как он плавно тормозит на повороте, из-под вагонов послышалось глухое скрежетание. Сумерки начали окутывать мир за окном, превращая пейзаж в игру теней и мягких силуэтов. Где-то впереди, сквозь деревья, уже показались огоньки — Хогсмид. Гарри поднялся первым. Он всё ещё выглядел сосредоточенным, но теперь в нём было меньше напряжения и больше решимости. Его рука легла на ручку двери. — Что бы ни происходило, — тихо сказал он, не оборачиваясь, — я найду правду. Гермиона уже открыла рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент Гарри быстро снял мантию с крючка и, не оглянувшись, вышел. Дверь купе закрылась за ним почти бесшумно. Она проводила его взглядом — и сразу почувствовала, как в купе что-то изменилось. Воздух стал тише. Свободнее. Но не легче. Будто вместе с ним ушло напряжение, незаметно державшее их за горло весь разговор. А вот тепло осталось. Но уже не то. Не настоящее. Только след. — Он в последнее время всё время такой, — пробормотал Рон, не поднимая глаз с пола. — Будто под прессом. — Потому что под ним и есть, — тихо вздохнула Гермиона, почти не осознавая, как эти слова вырвались. — И мы тоже. Просто он чувствует это раньше всех. Рон пожал плечами, сунул в рот ещё одну ириску — привычное движение, почти автоматическое — и снова вернулся к своему комиксу. Его способ справляться был прост: вернуться к тому, что знакомо, безопасно. Гермиона не осуждала. Это помогало. Иногда. Но в следующую секунду её охватило странное ощущение. Как будто что-то щёлкнуло внутри неё, и она вдруг поняла, что забыла. Совсем забыла. Как будто она больше не Гермиона Грейнджер. Как будто была кем-то другим. — Чёрт… — Она подскочила так резко, что Рон вздрогнул и выронил ириску на пол. — Эй! Что с тобой? — Перво… первокурсники! — выдохнула она, хватая с полки значок старосты и торопливо прикалывая его к мантии. — Я должна была их встретить, объяснить всё, сопроводить... Миневра, если узнает, — ох, всё, она меня вычеркнет из списка старост навсегда! — Подожди, Гермиона, — Рон уставился на неё с подозрением. — Ты… ты же ты. Ты не забываешь ничего. Никогда. — Ну, в этом году, видимо, всё по-другому, — буркнула она, уже распахивая дверь купе. Коридор был полон шума и людских голосов. Кто-то смеялся, кто-то тащил совиную клетку, а где-то в конце поезда плакал первокурсник, словно мир был слишком огромным для него. Воздух наполняла смесь запахов — теплых булочек, шерсти сов, пара, что-то сладкое, вроде карамельных трюфелей. Мимо Гермионы прошёл мальчик с рыжими вихрями, волоча чемодан, почти в два раза больше его самого. Она двигалась вперёд, к головным вагонам, на ходу поправляя мантию. Миневра настояла, чтобы именно она стала старостой. Даже не просила — почти умоляла. Говорила, что никто другой не подойдёт. Что ей нужен кто-то, кому можно доверять. И, конечно же, Гермиона сказала «да». Как она могла отказать? Раньше она мечтала об этом значке. Воображала, как гордо будет его носить, как всё будет чётко, по расписанию, по уставу, правильно. Но теперь значок, висевший на груди, казался тяжёлым. Не от металла — от ответственности, которой она не была уверена, что сможет справиться. Это было… не то время. Не та она. Гермиона почти добралась до первого вагона, когда дверь одного из купе неожиданно распахнулась. Кто-то выскочил в коридор так стремительно, что она не успела отреагировать. Чужое плечо задело её, заставив потерять равновесие. На мгновение ей показалось, что она неизбежно упадёт на жёсткий пол вагона, но этого не произошло. Чья-то рука уверенно перехватила её за предплечье, удерживая от падения. Всё случилось за долю секунды, однако Гермионе показалось, что время странным образом растянулось. Она почувствовала, как её качнуло вперёд, как ткань мантии скользнула по чужому рукаву, как поезд слегка дрогнул под ногами. — Всё в порядке? — произнёс голос, и она едва успела поднять взгляд, чтобы встретиться с его глазами. Сердце Гермионы пропустило удар. Сильное ощущение, словно что-то знакомое, но давно забытое, снова вернулось в её сознание. Она снова пошатнулась, и, возможно, вновь упала бы, если бы не те самые руки, что её удерживали. Перед ней стоял Драко Малфой. Он был… не таким. Тот, с чьей язвительной усмешкой она когда-то столкнулась бесчисленное количество раз, теперь не имел ни следа своей прежней злости. Он был… спокойным. Даже его взгляд был совсем другим — без того острого презрения, которое она так хорошо знала. Малфой не просто стоял перед ней, он казался поглощённым чем-то своим, что-то внутреннее у него изменилось. Его руки, держащие её на мгновение, отпустили её, как только он убедился, что она вновь не потеряет равновесие. И Гермиона почувствовала, как пространство вокруг них как бы расширяется, становясь тише и как будто более чуждым. Всё было так странно, как будто время в этот момент замедлилось, и она оказалась в другой реальности, где все её старые представления о Малфое были перевёрнуты. Она опустила взгляд на значок старосты, висевший у неё на груди. Малфой его заметил и замер, словно изучая нечто совершенно новое. В воздухе повисла пауза — казалось, он тщательно обдумывает каждый следующий шаг. — Так это правда, ты стала старостой? — спросил он, и его голос прозвучал тихо, ровно, без привычной насмешки. Он не высмеивал её, не бросал колкие замечания. Просто констатировал факт, как если бы это не было чем-то необычным. Гермиона, почувствовав, как её грудь сжалась, автоматически подняла подбородок, словно этим жестом могла бы защититься. Она сложила руки на груди — защитная поза, которая у неё уже давно стала инстинктивной. Почему-то она почувствовала себя уязвимой, как никогда раньше. Тот Малфой, которого она когда-то так хорошо знала, исчез, оставив за собой пустоту. И теперь перед ней стоял кто-то совершенно новый, чуждый и пугающий не меньше, чем старый враг. — Да, а что? Тебе не нравится? — вырвалось у неё, хоть она и старалась быть спокойной. Но в его молчаливом, почти нейтральном взгляде было что-то, что заставляло её нервничать. Малфой просто смотрел, и Гермиона вдруг поняла, как этот взгляд сильно задевает её. Он не осуждал, не злорадствовал, просто наблюдал, как человек, который изучает мир вокруг себя. Она пыталась понять, что происходит. Когда-то Малфой был тем, кого она боялась, не из-за его силы или влияния, а потому, что его слова могли ранить, а взгляд — унизить. Но сейчас перед ней стоял совершенно другой человек. И это отсутствие прежней агрессии, его холодная спокойность, наоборот, вселяло тревогу. Этот Малфой был не таким, каким она его привыкла видеть, и это сбивало с толку, беспокоило. Он больше не был тем мальчишкой, который задирал её и её друзей. Теперь он был тем, кто мог бы просто пройти мимо и не заметить её. И, может быть, это было более пугающим, чем если бы он продолжал издеваться. Малфой молчал, его взгляд словно искал ответ в её глазах, пытаясь понять, что же происходит. Он выглядел… отстранённым. Как будто всё, что происходило, не имело для него значения, или же он не мог найти в этом смысла. Потом, как будто немного почувствовав её растерянность, он тихо сказал: — Удачи тебе, — и, не дождавшись ответа, повернулся и ушёл, исчезнув в толпе студентов, как будто никогда и не был здесь. Она стояла в коридоре, будто прикованная к месту. Драко Малфой уже исчез из виду, растворившись в потоке студентов, а Гермиона всё ещё смотрела ему вслед, как будто пыталась догнать взглядом то, что невозможно было понять. В голове стоял лёгкий шум, как от внезапной перемены давления — всё казалось нереальным, и в то же время пугающе настоящим. Он не сказал ничего колкого. Не усмехнулся. Не задел её ни словом, ни выражением лица. Он просто ушёл — спокойно, сдержанно, будто был совсем не тем мальчиком, которого она знала. И это неожиданное взросление, это странное, почти хрупкое спокойствие сделали его в тысячу раз непредсказуемее. Гермиона с трудом вздохнула, словно выныривая из глубины собственных мыслей. Всё равно нужно было идти дальше — обязанности ждали. Хогвартс не останавливается, не подстраивается. Здесь всё всегда идёт своим чередом. Она расправила плечи и направилась к первому вагону, туда, где уже ждали первокурсники. Когда она вошла в купе, то почти сразу услышала голос Пэнси Паркинсон. Та стояла в углу, окружённая маленькими, растерянными лицами, и уверенно раздавала инструкции. В её голосе звучала театральная важность и лёгкая насмешка. — Итак, — произносила Слизеринка, отмеряя каждое слово с тщательно продуманной паузой, — если что-то пойдёт не так, не паникуйте. Главное правило — держитесь подальше от мистера Филча. Он вас всех запомнит. А если начнёте бегать по коридорам, шуметь и нарушать правила… ну, тогда уже ничто не спасёт. Один из мальчиков, с торчащими вихрами и широко распахнутыми глазами, неуверенно поднял руку: — В каком смысле… не спасёт? Пэнси театрально вздохнула и медленно подошла к нему. Присев рядом, она осторожно положила руку ему на плечо, как будто готовилась поведать великую тайну. — Потому что те, кто связывается с Филчем, исчезают, — прошептала она с мрачной торжественностью. — Я так однажды потеряла свою лучшую подругу. Предупреждала её — не шастай по ночам, не шуми. Но она не послушала… С тех пор никто её не видел. Говорят, иногда её призрак бродит по западному крылу, но это уже не она. Это… то, что осталось. Первокурсники сидели как заворожённые. Одна девочка сжала в руках палочку так крепко, что костяшки побелели. Гермиона не удержалась от лёгкой усмешки, наблюдая за сценой. Да, Пэнси всё ещё была собой — язвительной, напускно надменной — но справлялась со своей задачей. Пусть с лёгким драматическим уклоном, зато эффективно. Гермиона шагнула вперёд, наклонилась к уху Пэнси и, позволив себе тонкую усмешку, прошептала почти ласково: — Даже не знала, что у тебя вообще были лучшие подруги. Паркинсон выпрямилась, медленно повернулась к ней и, смерив взглядом с ног до головы, хмыкнула: — Смотрите-ка, кто к нам пожаловал, — протянула она с фальшиво-дружелюбной интонацией. — Наша золотая ученица, сама Гермиона Грейнджер. Какая честь. Чем обязаны такому визиту? Гермиона спокойно встретила её взгляд, не дрогнув: — Да вот, решила проверить, как ты тут справляешься с ролью наставницы. Особенно в плане воспитания детей через… травму и запугивание. Слизеринка фыркнула, скрестив руки на груди. В её голосе зазвенела нотка язвы: — Кто-то же должен рассказать малышам, как устроен настоящий Хогвартс. А то вырастут как некоторые… с ощущением, что им всё можно и всё сойдёт с рук. Она сделала шаг ближе, голос стал чуть ниже, почти интимный: — Только потом не удивляйся, что такие герои — слишком часто исчезают в темноте. Гермиона, не отводя взгляда, холодно произнесла: — Лучше быть тем, кто исчезает в темноте, чем тем, кто прячется в ней. Коридор на мгновение замер. Первокурсники, не понимая, что их ждёт, настороженно замерли, чувствуя, как в воздухе повисло напряжение — хрупкое, натянутое, как струна. Пэнси слегка сощурилась, но ничего не сказала. Она вытащила пачку сигарет, неторопливо достала одну и, не обращая внимания на детей, направилась к окну. Поспешно открыв его, она закурила тонкую сигарету, и её взгляд стал ещё более холодным и безразличным. Воздух наполнился лёгким, но достаточно резким запахом, который резал нос — что-то одновременно сладкое и едкое, как растворитель для зелий. Аромат, который на мгновение напоминал Гермионе запах фауны в Зельях, когда волшебник экспериментирует с опасными ингредиентами. Тот самый, почти ядовитый оттенок. — Магловские сигареты? — усмехнулась Гриффиндорка, не скрывая удивления. — Неожиданно, только вот пахнут они странно... Гермиона принюхалась, и что-то в этом запахе сразу показалось ей знакомым, даже пугающим. Она вспомнила: тот самый привкус в воздухе, когда кто-то слишком долго варит зелье галлюцинаций. Этот запах был таким же. Он поднимал какой-то холодный, почти пронзительный страх внутри. — Потому что это не магловские сигареты, глупышка. — Пэнси улыбнулась, и её кривая усмешка сверкнула. — Это вообще не сигареты. С этими словами она сделала первую затяжку, и ярко-красная помада окрасила кончик сигареты, придавая ей ещё более зловещий вид. Гермиона молча следила за ней, потом оглянулась на первокурсников, заметив, как они с любопытством и осторожностью смотрят на происходящее. — Не знала, что ты стала старостой, — наконец произнесла она, не отрывая взгляда от Паркинсон. — Если бы ты смотрела дальше своего напыщенного носа, то знала бы, что не ты одна умница в школе, — ответила Пэнси, её голос оставался спокойным, но в нём читалась едкая горечь. — Профессор Снейп лично попросил меня стать старостой. Гермиона подняла брови, не ожидая услышать это. — Ну а меня попросила профессор Макгонагалл, — ответила она, гордо выпрямляя спину. Пэнси фыркнула, её глаза блеснули ехидной искоркой. — Ну конечно, бедная Макгонагалл, наверное, просто устала слышать твои мольбы стать старостой. Ты ведь мечтала об этом ещё до поступления в Хогвартс, правда? — А ты разве нет? — Гермиона не выдержала, её слова вылетели быстрее, чем она успела их подумать. Может, Пэнси и считала, что Грейнджер видит только себя, но это было далеко от истины. Она хорошо знала каждого ученика в школе, а про Паркинсон — не надо было и говорить. Пэнси была лучшей в Слизерине, абсолютно неоспоримо. Честно говоря, если бы не неприязнь между факультетами, они могли бы даже быть подругами. Обе были амбициозными, умными и с жаждой знаний. Пэнси могла бы быть отличным союзником, если бы не их постоянная конкуренция и тени вражды, которые они носили как личные флаги. Но они точно были похожи — как две стороны одной медали. Пэнси оглянулась на неё, будто пытаясь понять, что за изменения произошли в этом диалоге. Не было привычной изначальной ярости или пренебрежения. Теперь они говорили как равные, что-то между знакомыми и соперниками. — Ты изменилась. Похорошела за лето, — сказала Пэнси, не придавая особого значения своим словам, как будто это был просто констатированный факт. Гермиона усмехнулась, но эта усмешка была горькой, едва заметной. Она взглянула на Пэнси, как будто что-то вспомнив. — Это было... насыщенное лето, — тихо произнесла она, взгляд её на мгновение потемнел. — Любой бы на моём месте изменился. Слизеринка пожала плечами, как будто не желая углубляться в личные темы. — А вот тут стоп, дорогая, — сказала она, её голос стал твёрдым, а слова срезали пространство между ними, как холодный нож. — Без всех этих сопливых историй, как мне было тяжко, какая я молодец, что справилась, и прочая чепуха. Плевала я на то, что у тебя случилось. Я лишь сказала, что ты похорошела. На одном спасибо можно завершить. Гермиона стояла молча, ощущая, как эти слова пробивают её оборону. Пэнси не искала сочувствия, не интересовалась её переживаниями. Она просто констатировала факт и ждала ответа. Гермиона почувствовала, как её лицо становится холодным и безэмоциональным. — Тем более, — добавила Пэнси с улыбкой, уже направляясь к выходу, — мы уже приехали. И действительно, в этот момент поезд замедлил ход, его колеса с жутким скрежетом начали замедляться. Первая весточка от Хогвартса. Дети начали собираться, возились с чемоданами, сбивались в кучку. Кто-то нервничал, кто-то болтал, но напряжение в воздухе было ощутимо. Паркинсон, не тратя времени на излишние слова, резко скомандовала: — Все сюда, в кучу! Быстро, не теряйте времени! — её голос прозвучал, как строгий приказ, и все молча начали выполнять её указания. Она шагала к выходу, не обратив внимания на окружающих, и в тот момент, когда мимо неё прошла группа первокурсников, она обратилась к Гермионе: — Закрывай хвост, Грейнджер. Гермиона лишь молча кивнула и встала на своё место. Пэнси уже была рядом с дверью, а Гермиона почувствовала, как пространство между ними снова стало натянутым. Словно два разных мира столкнулись в этом коридоре, и их столкновение оставило в воздухе острые, тяжёлые молчания.

***

Дети стояли, выстроенные в несколько неровных рядов, стараясь не издавать ни звука. Они украдкой оглядывались по сторонам, не зная, куда девать руки, и сжимали пальцы на манжетах мантий — каждый по-своему пытался унять волнение. В Большом зале шумело — звон посуды, отдалённый гул голосов, шелест крыльев сов под потолком — но в этом углу царила почти военная тишина. Первокурсники, ещё не привыкшие к магической суете Хогвартса, словно по умолчанию стали тише и собраннее. Их лица были напряжены, глаза широко раскрыты. Кто-то исподтишка глотал слёзы, кто-то пытался выглядеть взрослым и храбрым, но всё равно выдавал дрожащий подбородок. Пэнси Паркинсон стояла рядом — ровная спина, безупречная осанка, взгляд уверенный и холодный. Она не говорила много, но её присутствие давило, будто сама тишина подчинялась ей. Один её взгляд заставлял смолкать даже самых болтливых. Казалось, стоит кому-то осмелиться выйти из строя или заговорить — и Пэнси лишь одним словом обратит его в камень. Или, что хуже, в посмешище. Гермиона стояла чуть позади, сжав в руках пергамент с именами. Её взгляд блуждал по залу, но мысли были где-то далеко. Она нервно кусала внутреннюю сторону щеки и с усилием подавляла нарастающее раздражение. — Почему я вообще согласилась стать старостой? — с укором подумала она, склонив голову. Она должна была вести первокурсников, отвечать за порядок, помогать — словом, быть примером. Но ощущение провала не покидало её. Вроде бы она объяснила всё: где находятся спальни, как обращаться с лестницами, когда начинается завтрак… Но всё вышло как-то сумбурно, не так, как она себе представляла. Слишком сухо. Слишком много слов. И слишком мало порядка. Всё, что должно было быть её зоной ответственности, почти бесшумно — и безупречно — выполнила Паркинсон. Гермионе оставалось только наблюдать, как дети внимали ей, а не ей самой. Как Слизеринка с лёгкостью организовывала строй, направляла, останавливала, при этом не повышая голоса. — Может, это и к лучшему… — подумала она с кислой усмешкой. — Пусть делает, если у неё получается. Только почему-то всё это ощущается, как проигрыш. Через несколько минут по коридору раздались шаги. Мерно, сдержанно — каждый отзвук каблуков на каменном полу будто приказывал стоять ещё ровнее. Профессор Макгонагалл появилась из-за поворота, как всегда собранная и безупречная. Её взгляд пробежал по выстроившимся ученикам, останавливаясь на каждом лице, прежде чем задержаться на Гермионе. — Мисс Грейнджер, — негромко начала она, и в её голосе прозвучала мягкая строгость. — Вы всё объяснили детям? Они понимают, как устроена школа? Гермиона почувствовала, как её сердце пропустило удар. Затем ещё один. Казалось, грудная клетка сжалась от неловкости. Она сжала губы, стараясь собраться, но внутри всё дрожало. Признаться, что она провалила свою первую большую задачу, — означало признать слабость. А перед Макгонагалл — это особенно тяжело. Она только открыла рот, чтобы сказать правду — или, может, придумать объяснение, — как вдруг вперед шагнула Пэнси. — Конечно, мисс Грейнджер всё объяснила, — произнесла Слизеринка с абсолютным спокойствием. — Я лишь немного помогла ей, чтобы всё прошло организованно. Гермиона удивлённо взглянула на Пэнси. Внутри всё сжалось — от благодарности и, одновременно, от чувства неловкости. Эта помощь — как спасательный круг, брошенный перед всей школой. И при этом — как удар по самолюбию. Макгонагалл взглянула на Гермиону, будто пытаясь считать с её лица больше, чем та хотела показать. Но через мгновение всё же кивнула: — Благодарю, мисс Грейнджер. Отличная работа. Гермиона выдавила в ответ натянутую улыбку, чувствуя, как подступает стыд. Но тишину вдруг нарушил тихий, хрипловатый голос. — Это неправда! — воскликнул один из первокурсников. Маленький мальчик с чуть оттопыренными ушами стоявший чуть сбоку, дрожащей рукой поднявл палец — Мисс Паркинсон сделала всё сама! Гермиона… Но продолжить он не успел. — Силенцио, — произнесла Пэнси с лёгкой небрежностью, и её палочка едва заметно сверкнула. Мальчик ахнул и тут же схватился за горло. Его рот ещё пытался произносить слова, но звука не было. Он стоял, потрясённый, с круглыми глазами, не понимая, что произошло. Остальные первокурсники переглянулись, кто-то испуганно отпрянул, кто-то, наоборот, уставился на Пэнси с восхищением. — Что это такое, мисс Паркинсон? — голос профессора Макгонагалл прозвучал как плеть по тишине, натянутой до предела. В воздухе сразу повисла тяжесть, и даже самые непоседливые первокурсники замерли, боясь шелохнуться. Пэнси медленно повернулась к профессору, на лице — безупречная маска вежливого непонимания. Она чуть склонила голову, как будто искренне недоумевала. — А что такое, профессор? — её голос был мягким, почти ленивым. — Я не расслышала. Кто-то что-то сказал? Она перевела взгляд на Гермиону и, чуть сузив глаза, добавила с небрежным прищуром: — А ты, Грейнджер? Слышала что-то? Гермиона почувствовала, как горло сжало от напряжения. Её взгляд метнулся к мальчику, всё ещё молча стоявшему с округлившимися глазами, и снова — к Макгонагалл. Она быстро опустила взгляд, почти шепча: — Нет, профессор. Всё в порядке. Макгонагалл медленно выпрямилась, прищурив глаза. На её лице отражались сомнение, разочарование и тонкий намёк на гнев. — На этот раз, — произнесла она холодно, — я сделаю вид, что ничего не видела. Но только на этот раз. Если подобное повторится, мисс Паркинсон — вы лишитесь своей должности. — Понимаю, профессор, — ответила Пэнси с той же лёгкой, почти очаровательной улыбкой, как будто услышала обычное напоминание, а не угрозу. — Благодарю за снисходительность. Мы обязательно учтём. Гермиона едва слышно выдохнула, ощущая, как кожа на затылке покрывается мурашками. В этой улыбке не было ни капли раскаяния — только расчёт и сила, которую Пэнси теперь не скрывала. Макгонагалл лишь скептически приподняла бровь, но не стала развивать тему. С привычной прямотой развернулась и, не теряя достоинства, повела детей вперёд. Первокурсники потянулись за ней стройной цепочкой — кто-то шагал с гордо поднятой головой, кто-то растерянно озирался, стараясь не отстать Когда двери Большого зала распахнулись, первокурсников встретила атмосфера волшебной торжественности. Потолок, имитирующий звёздное небо, мерцал над головой, словно бескрайняя вселенная. Парящие в воздухе свечи отбрасывали мягкий золотой свет, играя тенями на старинных каменных стенах. Длинные столы факультетов заполняли пространство, за ними уже сидели старшекурсники, с интересом наблюдая за новенькими. Посреди зала стоял невысокий табурет, а на нём — Распределяющая шляпа, уже подрагивающая от нетерпения, словно сама ощущала, сколько важных решений предстоит принять в этот вечер. Профессор Макгонагалл взошла на возвышение, её мантия плавно скользнула за ней. Она бросила внимательный взгляд на учеников, затем раскрыла список и уверенно начала церемонию распределения. Гермиону и Паркинсон профессор Макгонагалл негромко, но твёрдо направила за факультетские столы, напомнив, что старосты должны подавать пример. Гермиона молча кивнула и быстро зашагала к столу Гриффиндора. С каждым шагом в груди становилось теплее — родное чувство возвращалось, будто она наконец-то вернулась домой. Как только она села, её тут же накрыла лавина рыжих волос и веснушек. — Миона! — Джинни почти вскрикнула, обрушив на подругу объятие, в котором смешались восторг, облегчение и накопившаяся за лето тоска. — Мерлин, как я скучала! Я чуть с ума не сошла без тебя! Где ты пропадала? Почему не отвечала?! Я тебе написала пятнадцать писем! Пятнадцать! А ты прислала одну жалкую сову, и то — «провожу время с родителями»! Какое ещё «время»?! И могла бы хотя бы предупредить о смене имиджа, между прочим! Гермиона рассмеялась, едва отцепившись от железной хватки Джинни. Та обнимала так, будто хотела сжать всё за один раз — и радость, и обиду, и все эмоции, накопленные за лето. — Спокойно, Джин. И о каком таком имидже ты вообще говоришь? — Ты это серьёзно? — Джинни отстранилась и прищурилась, словно проверяя, не шутит ли подруга. — Неужели ты не видела себя в зеркало? Блондинка, Миона. Платиновая. Такая... гламурная, как будто только что с обложки журнала для ведьм спрыгнула. Хотя, надо признать, тебе это чертовски идёт. Гермиона вздрогнула и тут же коснулась своих волос — мягких, чуть вьющихся, но не привычного тёплого каштанового цвета, а ослепительно светлых, почти серебристых. Пальцы дрогнули. — Я… Я никогда не красилась, — прошептала она. — Никогда. Холодный ком прокатился внутри. Взгляд сам по себе метнулся к столу Слизерина. И конечно — там, как по заказу, сидела Пэнси Паркинсон. Она уже наблюдала за ней, вытянувшись в ленивой позе, подперев щёку рукой. Когда их взгляды пересеклись, она не отвела глаз. Напротив — её губы медленно растянулись в самодовольной, почти кошачьей ухмылке. И, как актёр, покидающий сцену после удачного спектакля, она неспешно помахала рукой. — Вот стерва… — зашипела Джинни, мгновенно выхватывая палочку. — Сейчас всё вернём! Она уверенно взмахнула ею и произнесла отменяющее заклинание, затем ещё одно, уже сильнее. Из кончика палочки вылетел искрящийся поток — он коснулся волос Гермионы… и рассыпался в воздухе, не причинив даже малейшего вреда чарам. — Чёрт… — Джинни нахмурилась, сжав палочку покрепче. — Она применила какое-то заковырястое, изощрённое заклинание. Придушила бы её! Я знаю эти слизеринские фокусы — особенно её. Кто ж ещё додумался бы до такого! Магия — самая настоящая, тёмная, может быть, даже с отвязкой от стандартных контрзаклятий. Гермиона только вздохнула, глядя на отражение в столовом серебре. Блондинистая ведьма с её чертами лица смотрела на неё в ответ — знакомо и чуждо одновременно. — Ну, этого можно было ожидать, — проговорила она с сухой усталостью. — Пусть это будет… плата за помощь. Хотя, если честно, я ожидала от неё большего. — Ты с ума сошла! — Джинни вспыхнула. Её веснушчатое лицо покраснело от возмущения. — За какую помощь?! Ты чего-то от неё ожидала?! Это же Паркинсон, Гермиона! Та ещё змеиная голова! Она только и мечтает о том, как бы кого-нибудь подставить. А если бы она не в блондинку тебя превратила, а в хорька? Или вообще — в жабу? У неё же на такие выходки талант! Со Слизерином нельзя играть в дружбу, Миона. Они могут улыбаться тебе в лицо, соглашаться, кивать, делать вид, будто всё нормально… но стоит тебе отвернуться — и ты уже с ножом в спине. Причём, будь уверена, они не забудут его покрутить, просто чтобы было больнее. Гермиона не отвечала. Она наблюдала, как Распределяющая шляпа громко поёт вступление, как за длинными столами радостно хлопают и смеются ученики, как вечер разворачивается, будто никакой магической пакости и не случилось. В душе у неё было странное ощущение — не злость, не обида, скорее... любопытство. Тонкое, щекочущее изнутри. — Может быть, — наконец сказала она тихо, — но даже у змей есть своё очарование. — Ага, очарование, — фыркнула Джинни, скрестив руки на груди и смерив Гермиону выразительным взглядом. — С таким подходом ты точно следующая на очереди в «наивные жертвы Слизерина». Можешь себе уже табличку повесить: "Предупреждали, но не слушала". Гермиона только усмехнулась, слегка наклонившись к подруге и тихо, с игривой интонацией, прошептала: — Джин, ты так возмущаешься, будто сама не переспала с одним из этих кровожадных слизеринцев. Уизли вздрогнула так, что чуть не опрокинула тыквенный сок. Глаза её округлились, лицо пошло пятнами, а уши мгновенно покраснели. — Это… Это не считается! — пробормотала она, надувая щёки. — И вообще… это только подтверждает мою теорию: слизеринцы — подлые манипуляторы. Сегодня они милые, шепчут на ухо комплименты, приглашают в Астрономическую башню, а завтра уже с какой-нибудь новенькой флиртуют, как ни в чём не бывало. Самодовольные, скользкие, как вьюны в масле. — Насколько я помню, — заметила Гермиона, едва сдерживая усмешку, — ты сама бросила Блейза. — Потому что лучшая защита — это нападение! — рявкнула Джинни, выпрямляясь и гордо вскидывая подбородок. — Я видела, куда всё катится. Этот слизкий обольститель вертелся, как пропитанная феромонами мандрагора. Я бы расслабилась, поверила в «только тебя и вижу», а он бы уже выбирал новую жертву у стенда с зельями. Она фыркнула, сжав кулаки. — И ты помнишь, как он переживал наше «расставание»? Да никак! На следующий день — уже с какой-то брюнеткой под ручку. Даже не рыжая! Ужасный вкус. Абсолютное отсутствие вкуса! Гермиона рассмеялась. Настолько звонко и искренне, что несколько старшекурсников у стола обернулись. Она поспешно прикрыла рот ладонью, но смех всё равно пробивался сквозь пальцы. — Стратегическая ошибка, да? — поддразнила она, склонив голову. — Абсолютно, — подтвердила Джинни с самым серьёзным видом, будто давала рапорт Аврорату. — Это была разведка. Изучение вражеской территории. Информационная операция. И знаешь, что я выяснила? К чёрту этих обаятельных змей. Больше — ни шагу на ту сторону зала. Даже если они цитируют Бодлера и предлагают кофе в Хогсмиде. — Даже если с французским акцентом? — хихикнула Гермиона. — Даже если в мантии на голое тело, — драматично сказала Джинни. — Всё. Достаточно. Никогда больше. — Посмотрим, что ты скажешь после первого бокала огневиски, — хмыкнула Гермиона, прищурившись, словно уже знала финал этой истории. — А вот и ничего не скажу! — возмутилась Джинни, с театральной обидой поправляя мантию. — Я, между прочим, завязала. Всё. Конец весёлой жизни. Пора взрослеть. В этом году — никакого огневиски, никаких тусовок, никаких… слизеринцев. — Ну-ну, — протянула Гермиона, сдерживая смех. — Ты и примерная ученица? Да вы с Блейзом без вечеринок страдаете, как растения без света. Даю вам максимум неделю. Она наклонилась ближе, понижая голос: — Хотя, зная вас… до вечера. И будете вдвоём стоять в углу с бутылкой чего-то подозрительного и спорить, кто круче наливает первокурсникам. Джинни округлила глаза: — Фу! Я к первокурсникам — ни ногой. Они такие… крошечные. Один недавно назвал меня «мисс», представляешь? «Мисс Уизли»! У меня чуть сердце не остановилось. Я теперь, выходит, взрослая?! — Тогда тебе срочно нужен двойной, мисс Уизли, — усмехнулась Гермиона. — И может, плед. И книжка. Добро пожаловать в старшую жизнь. — Уж лучше это, чем снова вляпаться в слизеринскую драму, — буркнула Джинни, но уголки её губ предательски дёрнулись. — Конечно, конечно, — с серьёзным видом кивнула Гермиона. — Только потом не забудь рассказать, как «совершенно случайно» заблудилась в подземельях. И внезапно оказалась у Блейза на диване. — Это был коридор! — выпалила Джинни. — С пледом, огневиски и включённым радио, — добила Гермиона, не сдержав хохота. — Ну да, «чистый коридор». — Придушу тебя, Грейнджер, — проворчала Джинни, уже смеясь. — Но сначала найду что-нибудь покрепче тыквенного сока. — Ещё посмотрим, кто будет смеяться в следующий раз, — добавила она, подперев подбородок рукой. Но губы уже тронула предательская улыбка. — Вот увидишь. Посмотрим, как ты запоёшь, когда сама вдруг увлечёшься каким-нибудь слизеринцем. — Мерлин упаси, — фыркнула Гермиона, поморщившись, будто ей предложили выпить протухшее зелье. — Ну а что? — Джинни приобняла её за плечи и театрально повела взглядом вдоль слизеринского стола. — Ты у нас свободная, а я давно собиралась заняться твоей личной жизнью. Посмотри на них! Да, они гады, но, чёрт возьми, какие же они привлекательные. — Погоди-ка, — прищурилась Гермиона. — Ты ведь буквально минуту назад предлагала держаться от них подальше. — Так это для себя, а не для тебя, — без малейшего стыда заявила Джинни и кокетливо щёлкнула пальцами. — Я — дело тонкое, мне лишние эмоции не нужны. А вот тебе самое время немного... оживиться. Ты же живёшь в библиотеке — скоро пылью покроешься. Нужно срочно добавить немного риска в твою жизнь. — Нет-нет-нет! — замахала руками Гермиона. — Я в это не играю. Это ты можешь позволить себе интрижку на одну ночь, а мне нужно что-то… настоящее. Надёжное. Без этих слизеринских... драм. — И снова ты за своё! — закатила глаза Джинни. — «Мне нужно». «Я не могу». Всё ты можешь, Миона. Просто... боишься. А ведь я помню, кто тебе нравился. Ты же сама падка на этих холодных, высокомерных красавчиков — вспомни хотя бы Крама. А у слизеринцев таких — хоть пруд пруди. Даже... Драко Малфой. — Что?! — Гермиона едва не задохнулась от возмущения и потрясения в равной степени. — Ты совсем с ума сошла? — А что такого? — Джинни пожала плечами с видом знатока. — Объективно: он — лакомый кусок. Даже не кусок, а целая праздничная вишня на торте. Да, надменный, да, с характером. Но посмотри на него: осанка, плечи, глаза — серые, ледяные, будто вьюга в горах. А эта походка? Он входит в зал, как будто ему он и принадлежит. Гермиона всплеснула руками. — Джинни! — Ну что?! — засмеялась рыжая. — Я только цитирую то, что говорят. Те, кто имел удовольствие... ну, скажем, изучить его поближе. После таких «встреч» они ходят как загипнотизированные. Сияют неделями. — Ты сейчас серьёзно? — На все сто, — подмигнула Джинни. — Я, конечно, не говорю, что тебе нужно прыгать к нему в постель… Но, может, стоит хотя бы разок посмотреть в его сторону. Кто знает — может, именно ты и растопишь лёд у ледяного принца. Гермиона закатила глаза, но уголки губ предательски дёрнулись. — Ледяной принц… Тебе срочно нужно читать меньше романтических книг. — А тебе — срочно влюбиться, Миона. — Джинни усмехнулась и отпила из своего бокала. — И желательно с огоньком. Хотя бы ради разнообразия. — Нет, тебе определённо нужно завести парня в этом году, — уверенно заявила Джинни, изящно поднимая бокал с тыквенным соком, словно это было шампанское. — Вот увидишь: не успеет выпасть первая снежинка, как у тебя уже будет бойфренд. Причём не абы кто, а самый лучший. Сочный, таинственный, надёжный — весь набор. — Ты в этом так уверена? — скептически уточнила Гермиона, косо на неё глянув. — Абсолютно! — хмыкнула Джинни с видом человека, уже знающего исход событий. — А ты, подруга, явно недооцениваешь мой талант. У меня, между прочим, чёрный пояс по сводничеству. Я мастер по части сердечных дел. — Прям чёрный? — приподняла бровь Гермиона, едва скрывая смешок. — Угольно-чёрный! — торжественно объявила Джинни, постучав кулаком по груди. — С оттенком драматичного флирта и многолетним опытом по спасению одиноких сердец. Они обе рассмеялись, и Гермиона покачала головой: — Ну-ну. Я жду. Но предупреждаю: мой вкус — это нечто особенное. — Вот тем интереснее задача! — ухмыльнулась Джинни. — Ты расслабься и доверься профессионалу. Гермиона покачала головой, всё ещё усмехаясь, когда вдруг за её спиной раздался до боли знакомый голос: — Джинни, у тебя что, новая подружка? Представишь? Они обернулись. Перед ними стоял Рон — нахмуренный, сбитый с толку, явно не понимающий, что происходит. А рядом — Гарри, прижимая ладонь к лицу, из-под которой хлестала кровь. Он выглядел так, будто только что вышел из драки… и проиграл. — Гарри! — ахнула Джинни, вскакивая с места. — Что за чёрт? У тебя нос! Ты же… ты весь в крови! Гермиона тут же вскочила следом, схватила Гарри за локоть и осторожно усадила его на скамью, одновременно вытаскивая палочку. Её лицо в одно мгновение стало серьёзным, голос — спокойным, почти профессиональным: — Сиди. Не двигайся. Сейчас всё сделаю. Она уже начала колдовать обезболивающее, когда оба парня вдруг синхронно уставились на неё, глаза распахнулись, словно в них одновременно ударила мысль: — Гермиона?! — воскликнули они в один голос. — Что случилось? — спросила она, не отрывая взгляда от окровавленного носа Гарри. — Кто тебя так? Это случайность или ты опять решил героически сунуться туда, куда не стоило? — Подожди… — пробормотал Гарри, уставившись на неё как загипнотизированный. — Ты… Когда ты стала блондинкой? Гермиона резко вскинула бровь и ткнула палочкой точнее, чем, пожалуй, стоило. — Правда, Поттер? — фыркнула она. — У тебя кровь хлещет из носа, лицо напоминает дракона после взрыва зелья, а ты первым делом обсуждаешь мой цвет волос? — Просто… неожиданно, — пожал плечами Гарри, морщась, но не от боли, а скорее от растерянности. — Ты выглядишь… эээ… — Осторожно, — перебила Гермиона, направляя кончик палочки чуть выше. — Сейчас ляпнешь что-то не то — и я случайно сделаю тебе нос, как у Снейпа. Рядом Рон прыснул со смеху и тут же попытался сделать серьёзное лицо, когда Гермиона метнула в него молниеносный взгляд. — Я молчу, — поднял руки он. — Но блондинка? Серьёзно? — Вы двое — просто чудо, — пробормотала она и, взмахнув палочкой, наконец остановила кровь. — Всё. Живи. А теперь рассказывай, кто тебя так украсил. Или ты споткнулся о первокурсника? — Ага… — простонал Гарри, пытаясь оправдаться. — Случайно… длинная история. — Как можно случайно получить в нос? — фыркнула Джинни, скрестив руки на груди и приподняв бровь. — Ну-ка, рассказывай, Поттер! Немедленно! Гарри бросил на неё выразительный взгляд из-под растрёпанной чёлки, в которой уже засохла капля крови. Он явно не горел желанием делиться подробностями, особенно перед этими двумя. Джинни и Гермиона, каждая по-своему, были невыносимы, когда пахло глупостью и несправедливостью. Их гнев превращался в настоящую арматуру на колёсах. Если эти две что-то решили, то шли к цели, как танк, сбивая всё на своём пути. Он вздохнул, сдался. — Я… подслушивал разговор Малфоя с его дружками. Они вели себя подозрительно. Кажется, он меня заметил. Потом все ушли, а он… подкараулил. Ну и… — Гарри махнул рукой в сторону своего лица, — сама видишь результат. Полумна пыталась помочь, но, кажется, заклинание она немного не так произнесла. — Малфой тебя ударил?! — вспыхнула Гермиона, резко вскакивая, как только её мозг обработал информацию. — И ты до сих пор не пошёл к профессору? Даже не сообщил?! — Ага, конечно, — фыркнул Гарри, отворачиваясь и зевая. — Щас побегу к Дамблдору жаловаться: «Профессор, Малфой меня побил!» — он нарочито затянул голос, передразнивая. — Да он меня засмеёт. Мне не одиннадцать лет, Гермиона. — Нет, тебе просто нравится быть героем с разбитым лицом, — рявкнула Джинни, глаза её вспыхнули гневом. — Тупой, упрямый тролль! Вместо того чтобы нормально решить вопрос, ты таскаешься по замку с кривым носом, как будто это орден доблести! Неужели тебе этого мало? Это что, крик души, Гарри? Или ты всерьёз решил: «Пусть меня набьют — зато я молодец»? — Мерлин… — простонала она, начиная расхаживать туда-сюда, как преподаватель на грани нервного срыва. — Как ты до сих пор живой, я не понимаю. Ну вот кто тебя просил лезть к Малфою? Кто?! У тебя было пророчество, судьба, Волдеморт, — и даже после всего этого ты, видимо, решил: «А полезу-ка я ещё и в рожу схлопочу. Для коллекции». — Он слишком подозрительный, я должен был узнать, что он затеял! — горячо возразил Гарри, упрямо глядя на них, будто надеялся, что найдёт хоть малейшее сочувствие. — Но не в одиночку же! — вспыхнула Гермиона, поднимаясь с лавки и указывая на него палочкой. — Ты хоть раз подумал, чтобы предупредить нас? Чтобы мы хотя бы знали, где потом искать твой труп?! Или, может, табличку бы повесил: «Здесь пал храбрый, но одинокий идиот»? — Да вы издеваетесь, что ли?! — взорвался Гарри, отодвигая Гермионину палочку от лица. — Что пристали?! Гарри то, Гарри сё! Я делал то, что считал нужным. Не надо читать мне лекции, вы не мои родители! — Ну ещё бы! — отрезала Джинни, со злостью сложив руки на груди. — Если бы были, ты бы до школы не добрался! С твоими «гениальными» идеями тебя бы просто в комод заперли до совершеннолетия! — Да вы обе… — начал было Рон, пытаясь встать между ними, — он просто хотел... — Рон, не сейчас, — синхронно рявкнули Гермиона и Джинни, даже не взглянув на него. Он смолк, осознав, что в этот момент вступаться за Гарри — всё равно что прыгать в клетку с двумя разъярёнными гиппогрифами. — Да что вы пристали ко мне?! — сорвался Гарри, голос его резко взвился, словно стрела. Раздалось несколько удивлённых возгласов — студенты с соседних столов обернулись, бросая любопытные взгляды. — Да потому что переживаем за тебя, дурак! — вспыхнула Гермиона, не сдержавшись, и пнула его в плечо. — Нужно будет — попрошу Макгонагалл приставить к тебе охрану! Или ошейник с заклинанием отслеживания! Потому что ты, очевидно, не способен позаботиться о себе сам! И не смей на меня кричать, Поттер! Гарри резко замолчал. Как будто ярость испарилась, оставив после себя только глухой, тянущий стыд. Он опустил взгляд. Сжав кулаки на коленях, он выглядел не как герой, а как мальчишка, которому вдруг напомнили, что быть смелым — не значит быть одиноким. — Прости... — выдохнул он глухо. Почти неслышно, как признание, вырвавшееся помимо воли. Гермиона, всё ещё тяжело дыша от напряжения, медленно опустилась перед ним на колени. Её лицо было спокойным, но в глазах — ураган сдержанных эмоций. Она взяла его за руку, мягко, почти бережно, и заглянула в глаза. — Гарри… — проговорила она сдержанным, тихим голосом. — Однажды меня может не быть рядом, чтобы вправить тебе нос. Или заклеить твою глупую, но благородную голову. Она грустно усмехнулась, уголки губ дрогнули, но в глазах было только беспокойство и нежность. — Я знаю, ты не можешь иначе. Я знаю, тебе нужно быть в эпицентре, искать ответы, защищать, бороться. Это в тебе. Но пойми нас. Мы не просто злимся — мы боимся. До дрожи боимся. Мы теряли слишком много… Мы не хотим потерять тебя. Она замолчала на миг, позволив словам осесть между ними, как снег ложится на землю. — Ты нам дорог, Гарри. Больше, чем ты, возможно, понимаешь. Ты наш друг. Наш лучший друг. И неважно, насколько ты сильный, храбрый, готовый пожертвовать собой — нам не нужно твоё геройство. Нам нужен ты. Живой. Она чуть крепче сжала его ладонь. — Я не прошу тебя отсиживаться в стороне. Я просто прошу — не исчезай один. Предупреждай. Дай нам быть рядом. Это всё, чего мы хотим. Рядом с ними стояла Джинни, напряжённая, сжимающая кулаки. В её взгляде уже не было ярости — только страх и гордость, которые она, как всегда, прятала за насмешками. И даже Рон — растерянный, молчаливый — смотрел на Гарри с тем же взглядом, в котором читалось: «Мы с тобой до конца. Но, чёрт возьми, хватит быть идиотом». Гарри чуть дрогнул, сжав её пальцы в ответ — будто цеплялся за ту хрупкую, но крепкую нить, что связывала его с ней, с Джинни, Роном, и с тем кусочком жизни, где он был не Избранным, не орудием в великой борьбе, а просто Гарри. Их друг. Их человек. — Вы правда... вы для меня всё, — пробормотал он, взгляд упрямо ускользал в сторону, словно глаза могли выдать больше, чем язык позволял сказать. — Иногда я просто… забываю, что не один. — Так не забывай, — жёстко и в то же время тепло сказала Джинни, опускаясь рядом и хлопая его по плечу. — Мы не дадим тебе остаться одному. Даже если захочешь — не выйдет. Мы, знаешь ли, цепляемся, как тролли к карамели. Гермиона усмехнулась, не сдержав слезы, которые давно стояли в глазах. — Мы рядом, Гарри. Всегда. Даже если ты опять полезешь шпионить за Малфоем — ты не пойдёшь один, ясно? — Не один, — кивнул он, наконец встретив их взгляды. — Обещаю. Повисла тишина. Тёплая, живая, наполненная чем-то почти волшебным. Как будто в этой простой фразе прозвучало нечто большее — не просто договор, а настоящая клятва. Связь, выкованная временем, битвами и ночами, полными тревоги. — Ну вот, — выдохнула Джинни, театрально закатив глаза. — Разобрались, поплакались, поклялись. Осталось устроить банкет в честь воскрешения Гарри Поттера и срочно заняться его лицом. — Эй! — возмутился Гарри, фыркнув. — Моё лицо меня устраивало. — Особенно нос, — хмыкнула Гермиона. — Сколько раз он ломался? Пять? Шесть? — Десять, — с обречённой серьёзностью ответил Гарри. — Я считал. — Тогда тем более пора завязывать с твоими одинокими рейдами на тёмную сторону, — заключила Джинни и неожиданно обняла его за плечи, крепко и с такой силой, как будто хотела удержать целым хоть одной только волей. — Ты нам нужен. — Я... постараюсь, — наконец выдохнул он. — Честно. — Вот и умница, — улыбнулась Гермиона, чуть растрёпав ему волосы. По-сестрински. — А теперь — к мадам Помфри. Пусть займётся твоей бесценной физиономией. — Только если вы обе идёте со мной, — пробурчал Гарри, всё ещё хмурый, но на губах мелькнула тень настоящей улыбки. — Ну да, а Рон никому не нужен, — буркнул тот, скрестив руки на груди и покачав головой. — Но слава Мерлину, вы наконец успокоились. А то мы уже были в шаге от угроз типа: "Ты либо живёшь с нами под охраной, либо я варю приворот и вызываю мадам Помфри". — Приворот? — хмыкнул Гарри, криво улыбаясь. — И кого бы ты, прости Мерлин, на меня наслал? — Не испытывай судьбу, Поттер, — лениво протянула Джинни, прищурившись. — У меня в запасе есть одна ревущая пятикурсница с ямочками на щеках и патологическим желанием сделать из тебя “папу года”. — Всё, сдаюсь! — Гарри поднял руки, смеясь. — Пощадите! — Вот и правильно, — одобрительно кивнула Гермиона, сжав его пальцы на прощание, прежде чем встать. — А в следующий раз, когда решишь поиграть в одинокого героя, сначала советуйся с мозгами группы, а не действуй наобум, ладно? — Под "мозгами группы" ты, конечно же, имеешь в виду себя, — фыркнул Рон, вставая вместе с ней. — Хотя спорить, признаю, бесполезно. — Рон, — протянула Джинни с видом великой знатоки, — давай признаем очевидное: Гермиона — это наш коллективный мозг. Живая, думающая, слегка раздражённая, но исключительно полезная совесть. Без неё мы бы давно случайно взорвали замок или стали мракоборцами в тринадцать лет. — Ну уж спасибо, — с показной скромностью отозвалась Гермиона, но уголки её губ дрогнули в довольной улыбке. — А ты, Гарри, — Рон ткнул пальцем в его сторону, — в следующий раз предупреди нас, если решишь нарываться на Малфоя. Нам бы ставки сделать, что ли. Я, например, ставлю, что к Рождеству он не нос сломает, а ребро. — О, я записываю! — оживлённо подхватила Джинни, вытягивая воображаемое перо. — "Ставка Уизли на перелом ребра — декабрь. Кто держит больше?" — Я не собираюсь больше лезть в драки, честно! — воскликнул Гарри, поднимая руки в притворной обороне. — Ага, — ответили трое хором с такой синхронностью, что в любом хоре им бы аплодировали стоя. Гарри только рассмеялся, качая головой. Несмотря на гудящую боль в носу и мутную голову после встречи с Малфоем, он чувствовал тёплое, успокаивающее ощущение — ту самую невидимую защиту, что дают только настоящие друзья. Люди, которые будут рядом не потому, что ты Избранный, а потому что ты — их. И как бы ни сложились события дальше, он знал: с ними он справится. Всегда.