Патронус смерти

Гермиона сидела, в очередной раз уединившись от всех. Её место было всегда одинаковым — чуть в стороне от костра, в тени огромного дерева, где сумрак скрывал её лицо. Она держала в руках корни — какие-то странные и вонючие, жевала их, словно это был обычный перекус. Её взгляд был сосредоточен, как всегда, на чём-то далёком, а в руке оставалась огромная книга. Страницы переворачивались с тихим шорохом, будто и сама она пыталась скрыться в этих записях. Гермиона писала. Писала ровным почерком, аккуратно, как всегда. Каждая буква была на своём месте, каждая строчка — продуманной. Однако никто не знал, что она записывала. И, честно говоря, никто и не пытался узнать. Рон, прислонившись к дереву, наблюдал за ней. Взгляд его был напряжённым и немного беспокойным. Уже третий месяц войны, и они почти не разговаривали. Никаких разговоров о прошлом, о том, как они жили в Хогвартсе, о том, что их объединяло, о том, что их разъединяет. Она не говорила, не отвечала на вопросы, и её молчание было тяжелее самой войны. Она была словно камень в этой туманной пустоте. Сначала он думал, что это просто усталость, но теперь он был уверен: это что-то большее. Сделав несколько шагов, Рон подошёл к ней и, словно пытаясь всё же найти ту часть её, которая была всё ещё знакомой, нерешительно спросил: — Как ты там? — Он не знал, что ещё сказать. Но хотелось хоть как-то разорвать этот барьер молчания. Хотелось понять, почему она всегда сидела в стороне. Почему не подходила. Почему не говорила. Гермиона, не подняв глаз, быстро захлопнула книгу и подложила её под себя, скрыв между коленями. Молча, словно не слыша его, она принялась снова жевать корни. Это был её единственный ответ. Рон стоял несколько секунд, оценивая её с виду холодное, но на самом деле терзающее молчание, которое она возводила вокруг себя. Он сглотнул, ощущая, как слова буквально застревают в горле. Он хотел продолжить, но не знал, как начать. — Мы ведь не говорили об этом, — начал он, пытаясь облегчить свою неловкость. — О... о том, как ты... как ты вообще, ну, как ты себя чувствуешь? Гермиона продолжала жевать, и её губы, как всегда, не выдавливали ни одного слова. Она не смотрела на него. В её глазах не было ничего, кроме той глубокой усталости, которую она так тщательно скрывала. Как будто любая попытка раскрыться была для неё невозможной. — Я в порядке, — ответила она тихо, но её голос был как звук скрежета металла по камню. Это было не оправдание. Это было заклинание. Ответ, который она давала всегда, как защитную броню. Рон почувствовал, как сердце сжалось. Он пытался пробиться через эту стену, пытаясь снова найти ту Гермиону, которая когда-то была рядом с ним, с Гарри, искренней и тёплой, но теперь её не было. — Ты... Ты хочешь поговорить об этом? — спросил Рон, сдавленным голосом. — Мы всё время молчим. Я... я не знаю, что делать. Мы не говорим. И... нам надо что-то... хоть что-то сделать. Я просто не могу так больше. Гермиона медленно подняла глаза. Взгляд был тихим, безжизненным, словно она смотрела сквозь него — туда, где его уже нет. — Не нужно об этом, Рон, — прошептала она, переводя взгляд на книгу, которую она по-прежнему держала под собой. — Есть более важные вещи. Например, Орден. Рон замолчал. Орден. Гермиона ещё в первую неделю решительно заявила, что только она одна будет ходить к Ордену, собирать информацию и передавать её, выяснять новости о том, что происходит в мире и в лагере. Когда Гарри и Рон пытались возразить, она сразу сказала, что это слишком опасно для них обоих. Гарри был целью для Пожирателей смерти, а Рон — его защитник, и не было никакого смысла рисковать их жизнями, когда всё можно было сделать ей одной. Гарри и Рон не сказали ни слова, хотя могли бы: ведь оба знали, что если бы возникла необходимость, защитить Гарри куда вернее смогла бы Гермиона, а не Рон. Но никто не спорил. Просто все привыкли к её решению, даже если оно было, мягко говоря, спорным. Это была её настоятельная просьба. И они, как всегда, делали так, как она говорила. Но, может быть, в глубине души они оба понимали, что Гермиона не просто решила, что она будет делать это для безопасности других. Она решила, что она должна это делать, потому что это было её способом оставаться хоть немного живой. Они думали, что эти ночные вылазки к Ордену помогут ей найти какой-то смысл, помогут хотя бы немного пережить этот ад войны. В конце концов, она была единственной, кто ещё пытался держать связь с миром, и они надеялись, что эта деятельность немного вернёт её к жизни. Мол, это даст ей какое-то облегчение, хотя бы на время. Но всё шло не так, как они ожидали. Вскоре стало ясно, что Гермиона, несмотря на свою решимость и мужество, не успокаивалась. Напротив — её лицо становилось всё более пустым и бесчувственным. В её глазах больше не было той искры, которая когда-то помогала ей находить выход из самых сложных ситуаций. Вместо этого, каждый раз, возвращаясь из штаба, она становилась всё более замкнутой, всё более отстранённой. Она не делилась подробностями того, что слышала, но каждый раз, возвращаясь, становилась всё холоднее, а движения — резче. Она не жаловалась, не говорила, что ей тяжело, но её молчание говорило больше любых слов. Всё отчётливее проявлялось её стремление к мести. Гермиона даже не скрывала, как её съедает эта жажда мести. Это было не просто желание отомстить — это было всёобъемлющее чувство, которое заполняло её целиком. Она ходила на все эти секретные встречи, где ей сообщали самые мракобесные подробности войны. Как только она слышала о том, как Пожиратели смерти разрушали жизни, безжалостно убивали людей, рушили всё, что было дорого, её внутренний мир превращался в одно огромное пламя. В этих рассказах о насилии, страхе и боли, её собственная боль становилась ещё ярче, а жажда мести — ещё сильнее. Гарри и Рон начали понимать, что это был не тот путь, который мог бы её исцелить. Напротив, она полностью погрузилась в ненависть. Остановиться уже не могла. Она продолжала ходить к Ордену, снабжала их провизией, передавала ценные сведения — но не ради победы в войне. Её цель была иной: месть. Она хотела уничтожить как можно больше Пожирателей смерти, всех, кто имел отношение к их страданиям. Месть стала её единственным смыслом. Иногда, когда они сидели вместе в лагере, Гарри и Рон замечали, как её рука под столом сжималась в кулак при каждой новости от Орденовцев. Хотя она по-прежнему делала вид, что всё в порядке и её цель — помочь, они понимали: на самом деле она уже была другой. В глазах Гермионы не осталось той надежды, с которой она когда-то начала борьбу. Остались лишь холодный расчёт и ярость. И в какой-то момент Гарри и Рон поняли, что её путь, возможно, был не только тяжёлым для неё, но и опасным для всех вокруг. Но, как всегда, она не слушала. Она была уверена в своей миссии, и ничто не могло её остановить. — Рон, — сказала она как-то вечером, когда он попытался заговорить с ней о том, что они все нуждаются в отдыхе и поддержке друг друга. — Я не могу остановиться. Я должна сделать это. Я должна найти Малфоя и отомстить. Это всё, что остаётся. И она снова ушла, оставив их с этим невыносимым молчанием, которое было гораздо тяжелей, чем все сражения и все испытания, которые они пережили за время войны. — Рон, — Гермиона прервала его тяжкие мысли, взгляд её был усталый, но решительный. — Скоро будет темнеть, и мне пора собираться идти в штаб. — Конечно, Гермиона, — отозвался он, сдерживая тяжёлый вздох. Гермиона не стала тратить время на слова. Она встала и направилась к костру, где сидел Гарри. Пламя уже слегка тускнело, и тени от деревьев падали на их лица, словно скрывая от мира. Она остановилась рядом с ним, пытаясь скрыть свою усталость, и сказала: — Я сейчас пойду. Постараюсь не долго. Вам что-нибудь принести? Гарри поднял голову и немного улыбнулся, но в его глазах читалась та же неизбывная печаль, что и всегда. Он, кажется, не мог найти утешение ни в чём. — Да, — сказал с тихой искренностью. — Я бы хотел шарлотку Молли... Я так давно её не ел. Можешь попросить её испечь? И, — его голос немного ослаб, — не помешал бы один из её связанных свитеров. Ночами как-то слишком холодно. При упоминании Молли Рон невольно посмотрел на его лицо. В его глазах отразилась тревога — старая боль, казавшаяся давно забытой, вновь пробудилась. Раньше свитера Молли его раздражали, и однокурсники не раз смеялись над его вечными «мамочкиными одежками». Но теперь, среди пустоты войны, Рон был готов отдать всё, лишь бы снова почувствовать тепло дома. В нём появилось болезненное осознание — как сильно он тоскует по дому и тем простым, но важным вещам, которые теперь кажутся недостижимыми. Гермиона заметила этот момент, и что-то кольнуло её внутри. Её взгляд стал более сосредоточенным. Этот мир разрушен, и все, что остаётся, — это воспоминания о тех, кого они потеряли. Но всё-таки она пыталась сохранить этот уголок тепла для друзей. — Д... да, конечно, — сказала она, и её голос вдруг стал чуть дрожащим, как если бы ей было тяжело говорить. Она невольно закусила губу. — А ты, Рон? Тебе что-то нужно? Но Рон уже не был рядом. Он ушёл в палатку, его шаги стали всё тише, и, казалось, он не хотел больше слышать ни о чём, что связано с домом. Все эти воспоминания о семье, о Молли, которая всегда дарила им любовь, теперь болезненно напоминали о том, что они утратили. Это был тот момент, когда война отбирала у них последние кусочки того, что оставалось от нормальной жизни. Гермиона застыла на месте, её взгляд метнулся к палатке, куда ушёл Рон, и в её груди поднялась тяжесть. Она хотела что-то сказать, но не смогла. В горле встал ком, и она почувствовала, как её собственная пустота становится ещё более обострённой. Гермиона не сказала ни слова, просто быстро схватила свой рюкзак и сжала его в руках, словно это была последняя связь с тем миром, который ещё оставался живым для неё. Она знала, что нужно двигаться. Быстро, без лишних слов, без взглядов, которые могли бы выдать её. Она не могла позволить себе остановиться, не могла позволить себе быть уязвимой. Сконцентрировавшись, она произнесла заклинание и трансгрессировала, но не прямо в штаб — это было бы слишком опасно. Она выбрала точку, где было легче скрыться, чтобы не привлекать лишнего внимания. Центр Лондона, место, где жизнь кипела даже в самые тёмные времена, где люди шли, не замечая друг друга, где шум машин, крики уличных торговцев и мелькание огней создавали ощущение постоянного движения. Всё это было как шум в её голове — всё в мире казалось таким же дезориентированным и непрерывно меняющимся, как и её собственные мысли. Она старалась быть одной из многих, слившись с толпой. Здесь никто не смотрел в её глаза, никто не знал, что она чувствует, никто не был в состоянии увидеть её внутреннюю пустоту. Люди спешили, обсуждали новости, шутили, спорили. Никто не задавался вопросом, кто эта девушка в длинном плаще, с усталым взглядом и сгорбленной походкой, которой уже не было сил делать вид, что она нормально переживает этот ад. Гермиона быстро зашагала к автобусной остановке. Она не оглядывалась, её шаги были решительными, почти механическими. В её голове не было места для размышлений о прошлом или будущем. Только шаги, только вперед. Она знала, куда идти, что нужно делать. Всё остальное — исчезало за пределами её восприятия. Когда нужный автобус подъехал, она без замедлений вошла в салон и села у окна, стараясь не привлекать внимания к себе. Лондон был таким же, как всегда, но она уже не могла его воспринимать как свой дом. Она чувствовала себя чуждой, как странник, который пытается найти свой путь среди всех этих лиц, среди всех этих людей, которые не знают, что происходит за пределами их маленьких жизней. Сквозь стекло автобуса Гермиона наблюдала, как город двигался, но её сердце оставалось застрявшим в какой-то остановившейся точке. Её мысли не были здесь. Всё, о чём она могла думать — это о том, что ей нужно было вернуться, передать информацию, собирать новости, чтобы продолжать идти по этому пути. И, возможно, когда всё это закончится, она обретёт свободу. Но Гермиона знала — это лишь иллюзия. Она не ощущала себя частью этого мира. Увидев знакомые дома, Гермиона тихо вышла из автобуса. Металлические двери закрылись за её спиной с глухим шипением, и она застыла на месте, вдыхая запах улицы — тот, который когда-то знал каждый уголок её памяти, вплетался в детство, в утро субботы, в запах кофе и солнца на подоконнике. Сейчас он был тем же… и совсем другим. Родной и чужой. Прошлое, к которому ей больше не принадлежать. Она медленно зашагала по тротуару. Эти прогулки стали её ритуалом. Каждый раз, когда она приходила сюда, Гермиона не могла удержаться — она шла всё той же дорогой, глазами искала те мелочи, которые могли измениться. Блеклая вывеска над лавкой, новая царапина на стене дома, старое дерево, наклонившееся чуть больше, чем прежде. Эти перемены — ничтожные, казалось бы — были единственным, что напоминало ей: время всё ещё идёт, несмотря на её застывшее сердце. Она так была увлечена разглядыванием трещин на асфальте и граффити на стене, что не сразу заметила, как рядом появилась женщина. Она шла вровень, в том же ритме. Рядом. Слишком близко. — Здравствуй, — произнесла она тихо. Гермиона вздрогнула, словно сквозь её сознание прошёл ледяной ток. Она обернулась и взглянула — и дыхание сбилось. Женщина. Коричневые кудри. Карие, мягкие глаза. Улыбка, такая простая и светлая, как у тех, кто живёт в неведении, в покое. — Прости, — с лёгкой неловкостью сказала она, — не хотела тебя напугать. В последнее время я тебя тут часто вижу. Ты теперь здесь живёшь? Или как? Гермиона смотрела на неё, будто на призрака. Будто перед ней стоял кто-то, кого она давно потеряла — и вдруг нашла, без права на прикосновение. Ком встал в горле, и все слова исчезли, будто стёртые, как память, которую она сама когда-то стёрла. Мама… — Я… — голос её дрогнул, и она поспешно опустила взгляд, чтобы не выдать себя. — Просто люблю гулять здесь. Тут… очень красиво. Женщина мягко улыбнулась, повернувшись в сторону улицы. — Да, — сказала она, и в голосе её была та простая, чистая тоска, — однажды я переехала сюда с мужем, с мечтой… что моя дочь будет здесь гулять. Здесь я и сама выросла. У Гермионы перехватило дыхание. Она почувствовала, как внутри всё сжалось, как будто в груди рассыпалось стекло. Мечта. Дочь. Всё это было правдой — и ложью одновременно. — Я тоже здесь выросла, — едва слышно прошептала Гермиона, глядя вперёд, словно боялась встретиться взглядом. Женщина чуть повернула голову, удивлённо вскинув брови. — Правда? — в её голосе прозвучало лёгкое замешательство. — Но почему я тебя не помню?.. Гермиона сглотнула. Сердце било в груди глухо, будто стучало в запертые двери прошлого, в то, что она сама решила стереть — ради их безопасности. — Мы переехали отсюда, когда мне было пять, — тихо сказала она, придавая голосу спокойствие, которого не чувствовала. — Много времени прошло… Может, вы просто забыли. Женщина задумалась, всматриваясь в её лицо, словно пытаясь вытянуть из глубин памяти что-то ускользающее, почти забытое. — Возможно… — наконец произнесла она, чуть кивнув. — Ну а теперь ты возвращаешься сюда. Скучаешь, наверное, по старому дому? Гермиона на мгновение закрыла глаза, сдерживая подступивший ком. Она хотела сказать слишком многое. Сказать, что каждую ночь видит окна своей детской комнаты, что помнит, как мама читала ей вслух перед сном, как пахли булочки на кухне… как звучал её голос, такой же, как сейчас, — родной до боли. Но сказала лишь: — Очень. Только одно слово, но оно было как выдох всей её души. Женщина внимательно посмотрела на Гермиону. И хоть та держалась ровно, без дрожи в голосе, взгляд её был усталым, слишком взрослым для молодого лица, будто в нём прятались годы боли, не свойственные девочке, которая когда-то, возможно, бегала по этой улице с бантом в волосах. Что-то сжалось в груди женщины. Странное, необъяснимое чувство — будто перед ней стояла не просто прохожая, не просто девушка с заплаканными глазами и покусанными губами. А кто-то… кто-то свой. Родной. Кто-то, кого хочется обнять, укрыть от всего мира, как свою дочь. — А хочешь… — мягко сказала она, словно нащупывая хрупкую границу. — Выпьём чаю у меня дома? Мой муж ещё на работе, а мне самой скучно. У меня есть лимонный, с мёдом… и печенье. Гермиона замерла. Предложение ударило в самое сердце. Такое простое, домашнее… тёплое. Она почувствовала, как что-то внутри готово сорваться. Вот сейчас. Ещё чуть-чуть — и всё. Она не выдержит. — Я… — голос её дрогнул. Она резко отвела взгляд. — Спасибо, но… мне пора. Я спешу. Она сделала шаг назад, потом ещё один. Лицо её стало закрытым, почти равнодушным. Только губы предательски дрогнули, как у человека, который на грани. — Всего доброго, — сказала она и поспешно развернулась. Женщина хотела было что-то сказать, но Гермиона уже шла прочь, почти бежала, не глядя назад. Она свернула в переулок — узкий, серый, забытый. Старая кирпичная стена, мусорный контейнер, пара засохших листьев в луже. Здесь никто не увидит. Никто не услышит. И тогда она позволила себе сломаться. Гермиона рухнула на колени, прямо на влажный асфальт. Руки дрожали, грудь сотрясалась от рваного дыхания, будто каждый вдох рвал лёгкие. Боль внутри — глухая, бесконечная — вырывалась наружу, не в крике, нет… в тишине. Она прижала кулак к губам, потом — к зубам, и вцепилась в него изо всех сил. Кожа под пальцами натянулась, губы обнажили зубы — и она вгрызлась в себя, до крови, до онемения. Лишь бы не закричать. Лишь бы не выдать этот вопль, готовый сорваться с горла, сжечь всё вокруг. Слёзы текли по щекам, не останавливаясь, не просясь. Их было слишком много — за всё это время, за каждый момент, за каждую потерю. Они стекали по подбородку, падали на колени, смешиваясь с грязью. Она раскачивалась взад-вперёд, как ребёнок, потерявший всё. И в этот миг она действительно была ребёнком — маленькой девочкой, которая так хотела домой. К маме. Туда, где пахнет печеньем и чаем. Где её помнят. Где её любят. Но этот дом она сама вычеркнула из жизни. Ради них. А теперь — даже не имела права постучаться. Колени уже не чувствовали холода, промокли насквозь, но Гермиона не вставала. Слёзы жгли кожу, как зелье на открытой ране, и всё тело будто вывернулось изнутри — ломкое, опустошённое. Она тихо всхлипнула — звук, который скорее был стоном. Без слов, без смысла. Всё, что могла — это вцепиться пальцами в ткань на коленях, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Пусть боль физическая заглушит ту, что внутри. Пусть хоть на мгновение… «Я же сама выбрала это», — мелькнуло в голове. Как проклятие. Выбрала забыть. Вычеркнуть. Обрезать нити, чтобы мама жила. Чтобы папа улыбался утром, не зная, кого он потерял. И теперь она — просто тень, которая изредка появляется на знакомой улице. Проходит мимо. Смотрит в окна. Слушает голос, который помнит с детства, и не смеет сказать: «Мама, это я». Снова рыдание сорвалось с горла. Она прикрыла рот, снова и снова вгрызаясь в ладонь. Зубы оставили след. Но не останавливала себя. Потом — долгий выдох. Почти беззвучный. И пустота. Она осталась сидеть в этом переулке, опустив голову, пока её тело само не начало остывать от слёз. Сила ушла. Осталась только тяжесть. И одиночество. Наконец, спустя, казалось, вечность, она медленно встала. Пошатываясь, как после тяжёлого заклинания. Смахнула с лица слёзы, размазав их по щекам. Утерла губы рукавом. Нельзя было возвращаться к ним такой. Не к Гарри, не к Рону — и уж точно не к Ордену. Они не должны её видеть такой: сломленной, разбитой, едва стоящей на ногах. Если увидят — всё. Отстранят. Скажут: «Ты не готова. Ты нестабильна. Ты в опасности для самой себя.» А она не могла этого допустить. Слишком многое уже отдала. Слишком многое сделала, чтобы теперь кто-то решил за неё, способна ли она сражаться. Чтобы теперь кто-то решал, достойна ли она продолжать войну. Нет. Не после всего. С дрожью в руках Гермиона опустилась у стены и потянулась к своей сумке. Та хранила в себе хаос — зелья, ампулы, измятые пергаменты, травы, эликсиры, перья, крошки сухих бутербродов и обломки мела. Её личный чемодан боли и исцеления. Первым — зелёный флакон. От боли в суставах. Затем — рубиновая настойка для восстановления фокуса. Порошок бодрости на языке. Жидкость из тонкого флакончика — от головной боли, жгучая, как яд. Они оседали в её теле, как заклинания — тихие, выверенные. Каждый глоток возвращал ей чуть-чуть дыхания, чуть-чуть ясности. Чуть-чуть лжи, что всё в порядке. Затем — косметика. Магловская. Маленькое зеркальце, тушь, лёгкий тон, капля помады, щепотка пудры. Быстрые, отточенные движения — почти ритуал. Стереть следы боли. Замазать реальность. Она смотрела в зеркало, не мигая. Лицо чужое, натянутое, собранное. Но не плачущее. Это уже было достаточно. «Сильная. Холодная. Умная. Готовая убивать.» Такой её должны видеть. Она медленно вдохнула и выдохнула. Убила в себе остатки эмоций, спрятала их туда, где они уже не достанут. Затем поднялась, стряхнула с одежды пыль, поправила волосы и, не оборачиваясь, вышла из узкой улицы. Она вошла туда, где всегда было тихо.Где каменные стены давно не слышали голосов, не ощущали шагов. Глухое, заброшенное место — её укрытие перед последним броском. Всё здесь было покрыто слоем времени и пыли. Подъезд скрипнул, как скелет, когда она толкнула дверь. Запах сырости, плесени и времени ударил в лицо. Не задерживаясь, Гермиона быстро спустилась в подвал. Мрак не пугал — она знала этот маршрут наизусть. Среди забытых ведер, швабр и проржавевших вёдер стояла её метла — на первый взгляд такая же, как остальные. Она вытащила её, стряхнула с неё паутину, проверила защитные заклинания и, не теряя ни секунды, накинула плащ-невидимку Гарри. Тот самый, который теперь он редко носил. Она брала его, когда шла к Ордену — по договорённости, в обмен на честное «я вернусь». Всегда. Оставаться незамеченной — это было делом жизни и смерти. Лондон под контролем. Даже воздух здесь казался опасным. Она вылетела из окна подвала и тут же набрала высоту. Скользила по воздуху, как тень, двигаясь быстро и точно, ловя остатки света. Сумерки ещё не успели полностью сжать город в кулак, но и тьма уже дышала в спину. Она летела низко, мимо крыш, антенн, сквозь дымки труб и неоновый ореол уличных фонарей. В голове — только путь. Только цель. Убедившись, что за ней нет ни движения, ни чар слежки, Гермиона спустилась к ничем не примечательному дому — одному из многих. Грязная штукатурка, выцветшие стены, запертые окна. Никто бы не подумал, что здесь хоть кто-то живёт. Она прошептала нужные слова. Заклинание откликнулось, и стены дома... дрогнули. Как будто сдвинулись в стороны, впуская её внутрь. Мир слегка покачнулся — иллюзия распалась, открывая вход. Это был уже пятый штаб за последние месяцы. Каждый раз новый. Каждый раз временный. Каждый раз — всё пустее. Орден таял, как воск у свечи, и больше не восполнялся. Новых не приходило. Они держались — из последних сил, зубами вгрызаясь в то, что осталось от надежды. Она вошла внутрь, и в первую секунду штаб показался ей мёртвым — пустым, как и всегда вначале. Скрипнули половицы, воздух был тяжёлым, словно на нём осела сама боль. Всё как всегда. Всё правильно. Но стоило ей открыть дверь в главную комнату, как её будто накрыло волной — спор, громкие голоса, шорох карт, сдавленные выкрики. Кто-то стучал палочкой по столу, кто-то перебивал, кто-то снова говорил слишком резко. Здесь решались жизни. И, возможно, смерти. Гермиона застыла на пороге, ненадолго. Не потому, что боялась. Просто… это было почти как вернуться домой. Сквозь шум, крики, запах пыли и зельеварни — мелькали знакомые лица. Кто-то уже седой, кто-то уставший до дрожи в руках. Но родные. До боли. До мурашек. Она не сразу поняла, что улыбается. — Гермиона?! — голос Молли Уизли прозвучал как выстрел в толпе. Все обернулись, словно только сейчас заметили её появление. И в следующее мгновение Молли уже была рядом — обняла крепко, сжала, как будто хотела склеить её заново. В её объятиях пахло домашним хлебом, лавровым зельем и чем-то тёплым, что Гермиона почти забыла. — Я волновалась! Ты так долго… — Молли отстранилась, но тут же снова притянула к себе, прижимая щёку к её волосам. — Ты снова похудела, девочка моя, ты… ты не должна так… Но Гермиона только мягко улыбалась, с таким искренним теплом, будто и правда всё было хорошо. Она уже успела принять зелье близнецов — каплю счастья в бутылочке, которое они разработали специально для Орденовцев. Не настоящее «Феликс Фелицис», но близкое по действию. Просто чтобы... не сойти с ума. И теперь ей не составляло труда ни обнимать, ни говорить, ни держать ровную спину. Она проходилась по комнате — обнимала, кивала, улыбалась, слушала. Будто всё было как раньше. Как в старые времена. Как будто боль, спрятанная в глубине, исчезла. Хотя бы на час. — У нас чай, свежий, и немного тёплого хлеба — садись, ты точно голодна, — Молли суетилась, таща Гермиону за руку ближе к столу, где кипел чайник и лежала пара ломтей хлеба, завернутых в салфетку. — Спасибо, Молли, — мягко сказала Гермиона и присела, стараясь не выдать, как дрожат её пальцы под столом. Она не хотела есть. Желудок сжался от напряжения и зелья. Но еда — это была часть ритуала. Как и улыбка. Как и спокойствие в голосе. — Как лагерь? — спросил кто-то из старших членов Ордена, высокий, с седыми висками и глубоким шрамом, которого Гермиона видела здесь раз пять — имя так и не запомнила. — Мы в порядке, — кивнула она. — Переместились южнее, ближе к горам. Там проще скрыться. Лагерь Пожирателей под Ворденом почти вычищен. Мы планируем продвигаться дальше через три дня. Гарри настаивает на том, чтобы зачистить всё до основания. — Он прав, — хмуро кивнул Римус. — Но это слишком близко к Шервилду. У нас там уже есть потери. — Я знаю, — коротко сказала Гермиона. — Гарри тоже. Но он не отступит. — И ты с ним? — спросили негромко. Она подняла глаза — спокойно, твёрдо. — Всегда. Снова тишина. Потом одобрительное молчание. — Запасы зелья? — вмешалась Тонкс, стоящая возле Ремуса. — Принесла, — спокойно ответила Гермиона, уже разворачивая заклинанием клапан сумки. Изнутри вылетели аккуратно уложенные флаконы и мягко опустились на ближайший стол. — Здесь усиленное зелье бодрости, средство от магических ожогов, немного успокоительного. И… — она чуть помедлила, — пара флаконов зелья сна. На случай, если кому-то нужно. Несколько человек кивнули с благодарностью. В зале на секунду повисло напряжённое молчание, пока каждый осмысливал, как много значат эти простые мелочи. — А тебе? — раздался голос Молли, тише, чем обычно, почти шёпотом. Не как командир, не как волшебница, а как мать. Гермиона на миг задержала взгляд на ней. В груди кольнуло, но она не ответила. Только чуть улыбнулась, подняла чашку и сделала глоток чая, который жёг горло, как напоминание: не расслабляйся. Она ещё побудет здесь немного. Получит сведения, спрячет боль. А потом снова вернётся — к Гарри, к Рону, к огню, к ветру в палатке, к ночам без сна. К войне. Гермиона сидела в полумраке кухни, залитой тёплым светом старой люстры. Сквозь занавески просачивался ранний вечер, тускло озаряя цветы на подоконнике, как будто время здесь текло иначе — тише, медленнее. В штабе пахло домашним — горячим хлебом, вареньем, капелькой сирени, оставшейся в воздухе с прошлой недели. И всё это так безжалостно напоминало о доме. Молли металась по кухне, разливая чай, поправляя скатерть, ненавязчиво поглядывая на Гермиону. У неё был этот материнский взгляд, пронизывающий до костей, — тот, что видит усталость под чужой улыбкой, боль за ровными словами. — Ты выглядишь… хрупко, милая, — тихо сказала Молли, садясь рядом. Она не прикасалась — просто была рядом. И этого было достаточно, чтобы Гермиона напряглась до кончиков пальцев. — Всё хорошо, Молли, правда, — почти шёпотом, почти отрепетированно. — Просто устала. Мы все устали. — Я знаю, — кивнула та. — Я вижу, как ты держишься за всех. Ты всё тащишь на себе. Но, Гермиона... даже самым сильным нужно отдыхать. Особенно сильным. Гермиона не ответила. Только посмотрела куда-то за спину Молли — в угол кухни, где стоял чайник и чашка с отбитым краем. С неё раньше пил Сириус. Молли, к счастью, не настаивала. Она просто положила перед ней тёплый кусок хлеба с малиновым джемом, как будто могла этим склеить трещины в её душе. И Гермиона, немного посидев, сделала глоток чая и приняла, что эту игру в спокойствие надо играть до конца. — Гарри просил… — внезапно заговорила она, глядя в чашку. — Он хочет кусочек твоей шарлотки. Сказал, что очень скучает по ней. И ещё — один из твоих свитеров. Любой. Ночами слишком холодно. Молли слегка улыбнулась, но глаза её стали чуть влажнее. — Конечно, испеку. И свитер дам. Сколько Гарри не носил мои вещи… — она замолчала, сглатывая ком. — Я свяжу новый. Гермиона кивнула, набрав в грудь воздуха, и тихо добавила: — А для Рона… если найдёшь что-нибудь… может, старую фотографию, или письмо напишешь? Что-нибудь из дома. Он не говорит об этом, но я вижу, как он... сжимается, каждый раз, когда Гарри говорит "дом", или когда упоминает Билла. Молли отложила полотенце, подошла ближе, и обняла Гермиону крепко, будто ту самую потерянную дочь, о которой иногда мечтают во сне. — Я найду, милая. Найду всё, что сможет хоть немного согреть вас. Из коридора донеслись голоса — громкие, нервные. Кто-то спорил с Кингсли, кто-то упоминал имена тех, кого больше не было. Слишком много имён. Слишком мало выживших. И всё чаще — молчание в ответ на перекличку. Она стиснула чашку сильнее, пока пальцы не побелели. Молли, словно прочитав её мысли, кивнула на дверь: — Они там с самого утра. Новости с севера. Потери. — Кто? — спросила Гермиона, уже зная, что не хочет знать. — Падма Патил. Терри Бут. Ещё трое — не опознали. Мир пошатнулся. Ещё чуть-чуть — и она бы снова ушла в себя. В пустоту. Но зелье счастья всё ещё действовало. Оно держало маску на её лице так же прочно, как магия держит чары невидимости. — Мне нужно в кабинет, — сказала она ровно, поднимаясь. — Уточнить маршрут на обратный путь. И... проверить список выживших. На всякий случай. — Гермиона... — снова Молли, тихо, с беспомощной тревогой в голосе. — Всё хорошо, — снова та же улыбка. — Обещаю. И, не дожидаясь ответа, Гермиона вышла. Прошла по длинному коридору, тускло освещённому старинными лампами. Доски пола скрипели под её шагами, будто напоминали: не забывай, где ты. Не забывай, ради чего. Она свернула в один из боковых проходов и вошла в пустую комнату — кабинет, наполненный картами, письмами, свитками с планами операций. Здесь она оставалась наедине с собой. Здесь она могла сбросить улыбку — хоть на минуту. Села за стол. Вытянула список. Провела пальцем по строчкам имён. Падма. Терри. Элиас. Никто из них не вернётся. Никогда. И снова — не плакать. Плакать — значит показать слабость. А слабости — не место на войне. Она машинально достала перо, начала записывать маршрут, придумывая его на ходу, лишь бы делать видимость занятости. В голове был шум. Пустота. И тяжесть. Дверь тихо приоткрылась с легким поскрипыванием. — Мисс Грейнджер, вы вызывали? — подал голос знакомо-насмешливый тон. — Или просто скучали по нашей блистательной харизме? — добавил второй голос, и в проёме показались Фред и Джордж. Оба в мантиях, запылённых и с поцарапанными щеками, но в глазах — тот самый огонёк, который никакая война не смогла потушить. Гермиона фыркнула, впервые за долгое время почти искренне. — Вы двое совсем не меняетесь. — Признаёмся, мы стараемся, — театрально поклонился Фред. — А то как же иначе в этом мраке выжить? — Без нас и смеяться бы уже разучились, — добавил Джордж, запрыгивая на край стола и болтая ногой, будто они снова в комнате Гриффиндора, а не в изнурённом подпольном штабе. — Слышали, ты уже обаяла весь штаб. Даже Молли при тебе улыбается, — подмигнул он. — Хотя у неё, судя по вздохам, снова "сердце не на месте". — Всё нормально, — пробормотала Гермиона, опуская взгляд в записи. — Ага, — протянул Фред, подходя ближе. — Поэтому ты глотаешь флаконы, как Снейп таблетки от мигрени? Гермиона застыла. Перо замерло на полуслове. — Мы не слепые, — мягко продолжил он. — Просто обычно не лезем, пока не считаем, что пора. — А теперь пора? — тихо, напряжённо. Джордж не ответил сразу. Он лишь молча протянул руку к внутреннему карману мантии и вытащил что-то маленькое, круглое, аккуратно обитое тёмной кожей с тиснёными лилиями. Почти детская. Почти игрушка. Почти забытое прошлое. Он положил это перед ней на стол — с таким бережным движением, будто передавал что-то живое. — Это…? — Гермиона нахмурилась, взгляд не сразу сфокусировался. Руки затаились у пергаментов. — Твоя, — тихо сказал Джордж. — Мы нашли её на чердаке в "Норе". На удивление она пережила пожар. Мама не могла вспомнить, откуда она, а мы — сразу. Ты играла с ней, когда приезжала к нам летом. Первый год, когда вы с Роном начали дружить. Он чуть усмехнулся, с теплотой, с той самой интонацией, от которой в груди становилось тесно. — Мы хотели тогда спрятать её, сделать из неё коробку-сюрприз. Но Гарри нас спалил. И ты — выдрала у нас её и спрятала под подушкой. Помнишь? Но затем нам всё-таки её удалось спрятать, и так её больше никто и не нашёл. Всё вернулось за одно мгновение — шум лета, голоса в саду, скрип пола у лестницы. Свитер с заплатой на локте. Сладкий запах малины. Смех, которому тогда казалось, не будет конца. Гермиона кивнула. Медленно. Почти незаметно. Ком подступил к горлу. Шкатулка казалась тёплой даже через воздух. Как будто хранила внутри не только музыку, но и время. — Гарри поросил пирог. Свитер. — Фред чуть улыбнулся. — А ты... ты ничего не просила. Никогда. — Может, хватит думать, что ты здесь только как оружие? — добавил Джордж. — Мы все что-то потеряли. Но ты... ты теряешь себя каждый раз, когда забываешь, кто ты на самом деле. Он аккуратно достал из кармана пару крошечных флаконов и положил рядом со шкатулкой. Их содержимое мерцало золотистым светом. — Новая партия зелья счастья. Только не пей всё за раз. Или пей, если уж совсем станет тяжко. Мы знаем, что ты не скажешь. Просто — чтобы знала: мы рядом. — У тебя остались мы, — мягко повторил Фред. — Не забывай об этом. Гермиона прикрыла глаза. Один глубокий вдох. Один долгий выдох. И только тогда протянула руку, сжала пальцами шкатулку — будто это была её последняя нить к чему-то настоящему. — Спасибо, — прошептала она. — За то, что не забыли, кем я была. И кем, возможно… ещё могу быть. Фред положил руку ей на плечо на секунду, коротко, молча. Джордж кивнул, уже направляясь к выходу. — Мы и тебя настоящую помним, — сказал он, на пороге обернувшись. — Даже если ты сама уже почти забыла. Они ушли — бесшумно, с запахом чернил, дыма, капель зелья смеха. И, может быть, с крохотным отблеском надежды, который задержался в комнате чуть дольше, чем ожидалось. На один вечер — этого было достаточно. Она осталась одна, держась за шкатулку, как утопающий — за щепку, будто эта крохотная вещь могла удержать всё внутри неё от окончательного распада. Ладони дрожали, пальцы будто чужие — скользнули по крышке, замерли, потом нащупали заводной ключ сбоку. Щелчок. Механизм заскрежетал старчески, будто просыпаясь после десятилетий сна. Мелодия заиграла — простая, хрупкая, немного фальшивая. Будто её кто-то наигрывал на пианино в комнате на втором этаже, среди солнечных лучей и кружек какао. Гермиона узнала её сразу. Детская песня. Песня из жизни, которой больше нет. С первыми нотами в груди что-то лопнуло. Тихо. Без звука — как рвётся нить. Пальцы соскользнули со шкатулки, и она осела на стул. Всё внутри сжалось: сердце, лёгкие, даже голос. Слёзы выступили сразу — горячие, неумолимые. Они текли по щекам, словно вода сквозь трещины в плотине. Без разрешения. Без спроса. Она попыталась прикрыть лицо руками, спрятаться, стать меньше, незаметнее. Но боль была сильнее. Гермиона опустила голову, лбом почти уткнувшись в край стола. Тело вздрагивало от рыданий, беззвучных, судорожных. Она кусала губу, потом — запястье, с яростью, до белых костяшек. Чтобы не закричать. Чтобы не дать голосу вырваться наружу и разнести эту хрупкую комнату в щепки. Чтобы не услышали. Чтобы никто не прибежал и не понял, насколько она на краю. Она, Гермиона Грейнджер. Солдат. Лидер. Оружие. Сейчас — просто разбитая девочка, сломленная, исчезающая в комнате, где пахло старыми чернилами и лавандой. Минута прошла. Может, больше. Она рухнула — но позволила себе это только здесь. Только сейчас. И потом — как всегда — собралась. Вытерла лицо, привела себя в порядок дрожащими пальцами. Достала очередной флакон зелья счастья, проглотила, словно противоядие от себя самой. Побрызгалась лёгким маггловским парфюмом — чтобы заглушить запах зелий, страха, боли. Потом — документы. Рабочий стол. Холодный свет лампы, запах чернил и старой бумаги. Гермиона опустилась на стул, заставив себя не думать, не чувствовать — только работать. Только собирать мозаику из хаоса. Она принялась за доклады. Один за другим. Вчитывалась, подчёркивала, переписывала вручную цепочки дат, передвижений, возможных точек пересечения. Связывала. Искала закономерности, выискивала следы, которых никто, кроме неё, не заметил бы. Пальцы быстро скользили по пергаменту, перо стрекотало, как будто торопилось не отстать от её мыслей. Всё — до мелочей. Где был замечен чёрный дым. Куда доставили последнюю партию артефактов. Кто исчез и в какой день. Она сделала копии для Гарри и для штаба, добавила в них заметки на полях — предположения, догадки, возможные маршруты. Аккуратно, по порядку. Всё, как учили в лучших школах. Всё, как требовала война. И когда всё было готово, она в последний раз посмотрела на шкатулку — молча, почти благодарно — и встала. Теперь — снова Гермиона. Снова боец. Главная комната гудела, как улей. Воздух был насыщен запахами тушёного мяса. Кто-то ел стоя, прижав к себе миску локтем. Кто-то сидел прямо на полу с картами и схемами, другие что-то спорили, размахивая ложками. Стульев не хватало, посуды — тоже. Но никто не жаловался. Здесь не жаловались. Здесь выживали. Когда Гермиона вернулась, головы обернулись одна за другой. Кто-то кивнул ей, кто-то улыбнулся. Были даже те, кто похлопал по плечу, как бойцу после боя. Она, привычно, улыбнулась всем в ответ — лёгкой, ровной улыбкой. Как будто внутри неё всё не трещало. На столе уже ждал рюкзак — тяжёлый, набитый до отказа. У неё не было нужды проверять: Молли и другие всё собрали. Продукты, бинты, эликсиры, рукописные отчёты, чистая вода в зачарованных флягах. Всё, что можно было унести на плечах, чтобы выжить и не сойти с ума в лесу. — План такой, — чётко сказала она, став за стол. Голоса стихли. Все знали: если Гермиона говорит — будет важно. Она развернула карту, помеченную свежими метками. — По последним данным, два лагеря Пожирателей сменили местоположение. Один — ближе к Северу, но второй двигается на юг, ближе к Вордену. Мы с Гарри и Роном пойдём туда. Попробуем найти след, может, удастся выяснить, что они ищут. — Она провела пальцем по тропам, ловко. — Мы двинемся уже завтра на рассвете. Пока они не успели укрепиться. Кто-то кивнул. Кто-то шепнул что-то соседу. — Нам нужны отвлекающие манёвры, — продолжила Гермиона, её голос звучал твёрдо, будто сквозь утомление проступала сталь. — Две группы останутся на севере. Пусть создадут шум, достаточно большой, чтобы те, кто следит, подумали, что мы планируем удар оттуда. Это даст нам фору. Она разложила ещё одну карту, на которой были прорисованы лесные тропы и магические маркеры. Перья на столе зашевелились, кто-то уже начал копировать её метки. — Я передам Гарри и Рону копии всех передвижений. Также нам необходимы зелья невидимости. Хотя бы три. Чем больше — тем лучше. И… — она запнулась, глубоко вдохнув. — Мне нужны лучшие. Действительно. Не просто выносливые — хладнокровные, соображающие. Нам нельзя ошибиться. Ворден — не просто точка на карте. Сейчас он кишит Пожирателями Смерти, это слишком странно. Либо они ищут что-то, либо уже нашли. В этот момент подалась вперёд Тонкс, до этого стоявшая у стены. Её лицо было хмурым, голос — тихим, но в нём звучала тревога: — Там неподалёку есть тюрьма. Не Азкабан, но... почти. — Несколько человек в комнате удивлённо переглянулись. — Немногие знают. Это место скрыто, и формально — оно даже не существует. Но я была там. Один раз, по заданию Аврората. — Тюрьма? — нахмурился Люпин. — Где именно? — К юго-западу от Вордена. Старая крепость, укреплённая чарами на уровне Министерства. После Второй войны не хватало мест в Азкабане. Множество заключённых с Чёрной меткой, но без доказанных тяжких преступлений — туда. — Она провела рукой по воздуху, словно отгоняя призраки. — Это место было создано в спешке. Как временное. Но оно осталось. Там сидят те, о ком забыли. Или не хотели вспоминать. — Если Пожиратели узнали о нём… — медленно произнесла Гермиона, — они могут попробовать освободить своих. — Представьте, — мрачно бросил кто-то из дальнего угла, — сотни бывших, озлобленных, без суда и надежды. Если их выпустить… — Это будет не просто удар. Это будет армия, — сказал Фред. И на этот раз в его голосе не было и тени шутки. В комнате стало тише. Даже ложки перестали стучать по мискам. Она продолжила: — Что бы это ни было — мы должны остановить их. Быстро. И, если повезёт, без потерь, — голос Гермионы был ровным, но в нём звенела сталь. Она медленно провела пальцем по карте, остановившись на узкой тропе между двумя холмами. — И для этого мне нужны пленные. Нам нужны ответы. Не слухи, не догадки — чёткая информация. Потому что дальше — только тьма. — Ты предлагаешь... захватить Пожирателей? — Кингсли приподнял бровь. Голос его был ровным, почти отстранённым, но в воздухе повисло напряжение. — Да, — твёрдо кивнула Гермиона. — Я хочу, чтобы они говорили. Добровольно или нет. Мы не выстоим, если будем действовать вслепую. Сколько раз мы уже опаздывали? Сколько раз только разгребали последствия? Тишина. Тяжёлая, гнетущая. — Ты в своём уме?! — вдруг рявкнул Римус. Его лицо вспыхнуло, голос дрожал от гнева. — Пленить Пожирателя, допрашивать его? А дальше что — пытки?! Этого ты хочешь? — Это война! — парировала Тонкс, ударив ладонью по столу. — Мы уже потеряли больше, чем ты можешь представить, Римус! Я устала хоронить друзей, зная, что мы даже не поняли, откуда пришёл удар! — Потери — не повод терять человечность! — он резко шагнул вперёд, будто пытаясь остановить её словами. — Мы — не они. Мы не станем чудовищами ради победы. — А они уже стали, — глухо сказал Джордж, не поднимая глаз. — Им нет дела до морали. Им нужно только разрушать. И пока мы тут философствуем — они сжигают дома, убивают детей. Вы правда думаете, что добром это остановишь? Гермиона молчала, позволив волне слов пронестись по комнате. Кто-то вскочил, спорили, кричали. Старые волшебники пытались утихомирить молодёжь, но гнев и страх гудели, как улей. — Мы не будем ПЫТАТЬ, — наконец сказала она. Громко. Отчётливо. Голоса стихли. — Мы не будем превращаться в то, с чем боремся. Но… — она медленно обвела всех взглядом, — если мы можем взять кого-то живым. Если мы сможем понять, что они ищут, где они ударят. Разве не стоит риск? Она шагнула ближе к столу, положив обе ладони на карту. — Каждый из вас — сам решает. Никто не пойдёт насильно. И если кто-то откажется — я пойму. Но я пойду. Потому что не могу больше смотреть, как мы сражаемся вслепую. Как каждый шаг — догадка. У нас почти не осталось времени, и если мы не сделаем это — никто не сделает. Молчание. Кто-то опустил голову. Кто-то сжал кулаки. Но в воздухе всё ещё висело напряжение, тяжелое, как грозовое небо перед разрядом. Молли яростно хлопнула ладонями по столу, почти распластавшись на нём от ярости. — Одной ты ничего не сделаешь! — кричала она, голос дрожал от напряжения. — Ты ещё ребёнок! Как ты себе это представляешь? Как ты думаешь, ты, одна, сможешь схватить Пожирателя и удерживать его? Это безумие! Это самоубийство! Гермиона встала, её лицо стало холодным и решительным. Сердце колотилось в груди, но её слова были твёрдыми. — Я не говорю о взрослых, — её голос был ровным, но каждое слово било точно в цель. — Мы знаем, что среди них есть молодые. Подростки. Почти дети. Тех, кого они завербовали, обманули, запугали. Таких, кто ещё не до конца стал "одним из них". Она шагнула к столу, опёрлась на край ладонями. — Эти дети не наши союзники. Я не собираюсь спасать их. Я хочу понять, что они знают. Какие у них приказы. Если нам удастся захватить хотя бы одного — мы получим ответы, которых нам не даст ни один патруль. — Гермиона... — попыталась вставить Молли, но та уже не слушала. — Мы не можем действовать вслепую. Мы не можем только отбиваться! — в голосе Гермионы звучала почти отчаянная решимость. — Эта война — не о том, кто мощнее. Она о том, кто умнее, кто быстрее поймёт следующую угрозу. И если для этого нужно использовать тех, кого они сами кинули в мясорубку — я это сделаю. Комната замерла. Несколько человек переглянулись. Кто-то опустил глаза. — Я не предлагаю пытки, не прошу никого предавать себя. Но если у нас есть шанс узнать хоть что-то — мы должны им воспользоваться. Потому что они — воспользовались бы. И уже воспользовались. Молли закусила губу и вновь сжала кулаки. Напряжение в комнате достигло предела. Всё больше людей начали перешёптываться, поглядывая то на Гермиону, то на Молли, явно не зная, на чьей стороне остаться. Но ситуация стала критической. В этот момент вмешался Кингсли. — Тише! — его голос прорезал шум, словно молния, разрезающая небо. Он поднял руку, и в комнате всё мгновенно стихло. — Давайте успокоимся. Гермиона взглянула на него, но его взгляд был не менее строгим, чем её собственный. В его глазах была не только власть, но и обеспокоенность, едва заметная, но явная. — Я понимаю твою решимость, Грейнджер, — сказал он спокойно, но с тяжёлым оттенком в голосе, как будто эти слова давались ему с трудом. — Но ты должна понять, что есть граница. И я боюсь, что ты её перешла. Чего только стоят твои вольнства в боях. Я неоднократно тебя отчитывал за использование чёрной магии. Гермиона вскипела, не в силах сдержать эмоции. Её голос стал ледяным и напряжённым. — Что значит "граница"? — она скрестила руки на груди, лицо твёрдое, как камень. — Какую границу? Мы воюем с теми, кто не знает никаких границ! Мы теряем друзей, мы теряем людей, которых любили. Какой ещё предел можно поставить, если не ради спасения наших? Ради чего тогда мы вообще боремся? Кингсли взглянул на неё с выражением, в котором был и упрёк, и предупреждение. — Мы не обезумели, — его голос был более спокойным, но глаза сузились. — Но есть моменты, когда крайности могут обернуться нашим поражением, а не победой. Мы в Ордене учли твои предложения, но в то же время, мы не можем идти в ту же пропасть, в которую они нас ведут. Мы не будем брать пленных. Это слишком опасно. Нас могут выследить, а дети среди Пожирателей не такие уж простые. Они не глупцы. Гермиона не выдержала. Она почувствовала, как внутри что-то разрывается, и вырвалось: — Слишком опасно ничего не делать! Мы теряем людей! Мы теряем своих! Сколько ещё мы будем сидеть сложа руки и смотреть, как наши продолжают падать? Десять человек, двадцать, а может, уже сто... Сколько ещё смертей нам предстоит пережить?Сколько ещё должно быть жертв, прежде чем кто-то решит, что хватит?! — её голос дрожал от ярости и боли. — Может хватит! Наконец-то, мы должны что-то делать! Молли, всё ещё пылающая гневом, повернулась к Кингсли, её глаза полны отчаяния. — Я говорю, что она не должна этого делать! — её слова звучали с жестоким твёрдостью, словно ей было тяжело признавать это, но она не могла молчать. — Она нас всех поставит под угрозу. Но, прежде всего, себя! Уж поверьте мне, я как мать знаю, когда ребёнок слишком далеко заходит! Ты не видишь этого, Кингсли? Мы не можем позволить ей идти на это! Тем временем, один из молодых магов из Орденов встал с места, собираясь выразить мнение. — Но ведь она права , — сказал он, его голос был глубоким, немного хриплым от нервов. — Если мы не используем любую возможность, чтобы выведать информацию, то мы просто тратим время. Мы почти на грани, нам нужно использовать все ресурсы, чтобы победить. Мы не можем сидеть сложа руки, пока они готовят новые удары. Другой маг, чуть старше, не скрывая сомнений, потёр лоб и вновь заговорил, его голос всё ещё колебался между решимостью и тревогой. — Возможно, они правы, — сказал он, но его глаза искали одобрения, и несмотря на уверенные слова, в его взгляде было что-то беспокойное. — Не важно, насколько это трудно или страшно. Мы все понимаем, что война — это постоянный риск. В конце концов, если мы не готовы к тому, чтобы рискнуть ради победы, то мы все проиграем. Если ради этого нужно будет захватить пару Пожирателей, даже если придётся их пытать, я согласен. В противном случае мы не доживём до следующей битвы. Слушая их, Гермиона сделала полшага вперёд, и её образ будто сменился. Резкая, непреклонная до этого, теперь она стала мягче, почти уютной. Плечи расслабились, в уголках губ появилась осторожная улыбка. Голос — тихий, ровный, с оттенком беспомощности, будто она не лидер, а просто человек, которому страшно за друзей. — Я не прошу вас идти со мной, — начала она, взгляд слегка потуплен, голос дрожал в нужных местах. — Я просто… я хочу, чтобы вы поняли. Мы стоим на месте. Мы теряем людей. Если мы не попробуем… хоть один раз… как мы поймём, что у нас был шанс? Она посмотрела на Молли, словно ища в ней поддержку, а не вызывая ярость. В её глазах заискрились слёзы — настоящие, но не те, о которых они думали. Это были слёзы ярости, бессилия, усталости. Но сейчас они были её оружием. — Пожиратели — наши враги, — продолжила она мягко, с почти детским надрывом. — Но они не бессмертны. И они совершают ошибки. Иногда — очень глупые. Иногда — человеческие. И если мы не поймаем хотя бы одного, если мы не выведаем хоть каплю правды… то как мы вообще собираемся победить? Она перевела взгляд на старших. Те, кто ещё минуту назад рвались кричать, теперь просто молчали. Молли сжала губы, отвела глаза. Кингсли нахмурился, но не перебивал. А внутри Гермиона сжималась, едва сдерживая порыв сорваться. Ей хотелось стучать кулаками в эти стены, кричать: "Да сколько можно вас уговаривать?! Это не просьба — это необходимость!" Но она только сделала шаг назад, опустив плечи, как будто смиряясь. — Я просто… — прошептала она. — Хочу спасти кого-то. Хоть кого-то. И эта тишина, которая повисла в комнате после её слов, была именно тем, чего она добивалась. Но внезапно в комнату ворвался ослепительный свет, настолько яркий, что все замерли в испуге. Через толпу пронёсся огромный серебристый олень, его тело было покрыто магией, а воздух вокруг него звенел, как будто сам мир пытался удержать его мощь. Он замер в центре комнаты, тяжело дыша, и произнёс всего одно слово, которое повисло в воздухе, как ледяной ветер: — Пожиратели. Свет исчез, а вместе с ним исчезло и спокойствие. Гермиона побледнела, как будто вся кровь мгновенно покинула её тело. Она схватилась за край стола, её пальцы впились в деревянную поверхность, как будто это был единственный якорь, который мог удержать её от того, чтобы не сорваться в пустоту. Её глаза были расширены от ужаса. — Гарри... — выдохнула она, и в её голосе не было ни силы, ни уверенности, только страх. Страх, который она не могла скрыть. Молли ахнула, зажимая рот ладонью. В её глазах отражался такой ужас, который может испытать только мать, когда её дитя в опасности. Каждое мгновение казалось ей бесконечным. — Немедленно трасгрессируем! — скоординированно выкрикнули близнецы, уже сгребая свои палочки и в панике проверяя рюкзаки, на которых не хватало ни времени, ни точных мыслей. — Подождите! — резко прервал их Римус, поднимая руку, его голос был полон настороженности. — А если это ловушка? Если они скопировали патронуса, голос, форму?.. Мы не можем рисковать всей базой. Мы должны быть уверены. — Ты что, издеваешься?! — взорвалась Тонкс, её глаза полыхнули ярким огнём, а волосы мгновенно потемнели, словно отражая её гнев. — Гарри и Рон могут быть в смертельной опасности! Мы не можем сидеть и философствовать, пока, возможно, их убивают! Мы должны действовать прямо сейчас! — А если это ловушка, чтобы выманить нас всех? — голос из дальнего конца комнаты звучал тревожно, с заметным беспокойством. — Штаб могут отслеживать. Один выстрел — и мы все под ударом. Мы рискуем всем, если сделаем что-то необдуманное. — Если это правда, и мы промедлим... — голос Гермионы сорвался, и она уже кричала, — ...я никогда себе не прощу! Я не собираюсь терять их! Комната взорвалась в ответ. Кто-то кричал, кто-то с яростью натягивал куртку, кто-то спорил, бросал обвинения, взвешивал риски. Напряжение накаляло воздух, как напряжённая струна. Близнецы, уже с палочками наготове, рвались вперёд, не думая о последствиях. — Сейчас не время для страха! — выкрикнул Фред, его глаза горели, как огонь. — Даже если это ловушка — пусть! Я лучше сам туда полезу, чем потом буду сидеть, списывая их на потери! — Полностью с тобой, — поддержал его Джордж, не медля, также подняв палочку. Его решимость была такой же железной. — Я иду. И пусть кто-то попробует меня остановить. Гермиона шагнула вперёд, не колеблясь, с решимостью в её глазах, как у человека, который не боится стоять лицом к лицу с любой бурей, но готов пройти через неё ради тех, кого любит. В её взгляде горела решимость, которую не могли погасить ни страх, ни сомнения. — Я иду тоже, — её голос был тихим, но в нём звенел металл, словно она знала, что назад пути уже нет. — С ними, или без них. Я не оставлю их. — Мы не бросим своих! — раздался голос одного из молодых бойцов, его слова звучали как клятва. — Не в этой жизни. Старшие члены Ордена переглянулись. Римус тяжело выдохнул, как будто время, наконец, сдалось ему. — Хорошо, — сказал он, его голос был низким и усталым, но решительным. — Только по плану. Без импровизаций. Малые группы, максимальное прикрытие. И немедленно возвращайтесь, если почувствуете засаду. — Трасгрессируем по два человека, три секунды паузы, — скомандовал Кингсли, его голос был жёстким и спокойным, как всегда перед решающим шагом. — Всем ясно? — По местам! — гаркнул кто-то из координаторов, его голос прорезал напряжённую тишину. — Распределение — сейчас же! Мгновенно люди начали расставляться, их движения были быстрыми и слаженными, как хорошо отлаженный механизм. Каждый знал свою роль, каждый был готов к тому, что их ждёт за пределами штаба. Затем Гермиона вскинула палочку. В следующую секунду мир потряс ослепительный всплеск магии, и воздух разорвался от десятков одновременных трасгрессий. Они уходили — в бой, в ловушку, в неизвестность. Но точно не в бездействие. Трасгрессия сорвала у них землю под ногами и выбросила в сырой, сумеречный лес. Чёрные силуэты деревьев стояли, как мрак, исписавший всё вокруг. Воздух был тяжёлым, насыщенным тревогой — он висел в груди, как вязкое проклятие. Листва шуршала под ногами, но ни единого звука, кроме дыхания друг друга, не было слышно. — Это должно быть здесь… — прошептала Гермиона, её глаза скользили по тёмным формам деревьев, в поисках знакомых ориентиров. — Что-то не так, — Фред поднял палочку, его глаза сузились, зрея подозрение. Он застывал на месте, прислушиваясь. — Слишком тихо. И как только эти слова сорвались с его губ, лес словно ожил. Взрыв магии разорвал тишину. Треск веток, яркие вспышки заклинаний — из-за деревьев выскочили фигуры в чёрных масках, готовые уничтожить. Зелёные лучи магии пронзили воздух, смертоносные и яростные. Авада Кедавра просвистела в сантиметре от Гермионы — её сердце чуть не выпрыгнуло из груди. — Засада! — заорал кто-то из Ордена. — Рассыпьтесь! Паника была кратковременной. Всё происходило, как учили. Группами по двое, по трое, они рванули в разные стороны. Магия вспыхивала, освещая мрак, ослепляла, ломала. Земля взрывалась, отправляя клубы дыма и осколков в лицо. Чьи-то вопли разрывали воздух. Гермиона, уже прикрытая за поваленным деревом, сражалась на инстинктах. В её руках палочка — проводник холодной ярости. Щиты взмывали в воздух, отражая смертельные заклятия, заслоняя её и Джорджа от ударов. — Их слишком много! — выкрикнул Джордж, отбивая череду ударов. — Они знали, что мы придём! — Тогда мы заставим их пожалеть об этом, — её ответ был отрезанным, как остриё меча. В её глазах горел огонь, молнии, как искры магии, сверкали в каждом движении. Магия была её оружием, её спасением, и она использовала её без усталости, не задумываясь о последствиях. Деревья вокруг них трещали, воздух был густым от магии и разрывов, но Гермиона и Джордж не отступали. В этот момент они стали одной целью, одним устремлением — выжить и победить. В нескольких метрах Тонкс вела бой с двоими, перекатываясь по земле и бросая короткие, меткие проклятия. Где-то раздался крик — кто-то ранен. Кто-то из молодых волшебников упал, прижав руку к окровавленной ноге. Молли уже была рядом, прикрывая его и накладывая чары заживления. — Где Гарри?! Где Рон?! — выкрикнула Гермиона, прикрываясь, — их не видно! — Может быть, уже ушли! — заорал Фред, сбив противника петрификусом. — Или, чёрт возьми… их уже схватили. — Не смей даже думать об этом! — рявкнула она в ответ. Из тени деревьев вырвался новый поток зелёных вспышек. Гермиона встала в полный рост, в глазах — ледяная решимость. Её палочка чертила смертельные дуги в воздухе, разносились звуки взрывающихся щитов. Одним проклятием она сбила маску с лица пожирателя — это был подросток, едва старше их самих. Он замер в ужасе, и Гермиона на секунду тоже — узнала в нём того, кого когда-то видела на Тисовой улице. Но заклинание уже было сорвано с её губ, и он рухнул без сознания. — Гермиона! Справа! — крик Тонкс, и Гермиона едва успела отразить конфундус. Они бились до последней капли силы. До хрипоты в горле. До изнеможения в руках. Они не могли проиграть — не имели права. Ведь где-то там был Гарри. Был Рон. И пока хоть один из них стоит — они не падут. Гермиона, несмотря на свою внешнюю хрупкость, была волшебницей, которую невозможно было недооценивать. Она не сомневалась в своих силах, хотя с каждым мгновением войны её душа становилась всё более израненной. Но сейчас, среди туманного леса, в гуще сражения, она не думала о своих слабостях. Только о победе. О том, что нужно выжить и защитить своих друзей. Злобные фигуры Пожирателей мелькали между деревьями, в их глазах была лишь ярость и жажда власти. Гермиона смотрела на них сквозь прищуренные глаза, сосредоточенная, как никогда. Она выдыхала воздух через нос, ощущая каждое движение вокруг, каждую мельчайшую деталь. И когда первый Пожиратель приблизился, её реакция была мгновенной. — Сектумсемпра! — крикнула она, и её палочка вспыхнула ярким светом. Проклятие разорвалось в воздухе, оставив за собой кровавый след. Пожиратель едва успел поднять палочку, как его тело уже осыпалось, будто изнутри его разорвало множество невидимых лезвий. Его тело рухнуло в пыль, не успев произнести ни слова. Другой фигуре, пытавшийся среагировать на её атаку, Гермиона так же не дала ни малейшего шанса. Её лицо было ледяным, но глаза — полные ярости. Она стиснула зубы и выпустила: — Авада Кедавра! Зелёный свет вырвался из её палочки, не давая противнику ни секунды для ответа. Мужчина, пытавшийся уклониться, был схвачен молниеносным проклятием и исчез. Лишь его тень мгновенно угасла, его жизнь была стерта с лица земли. Но Гермиона не остановилась. Вокруг неё сражались другие, и она не могла позволить никому из них упасть. В её голове крутились сотни вариантов, каждый шаг просчитывался на несколько ходов вперёд. Её движения были настолько быстрыми и точными, что вражеские заклинания не успевали достать её. Пожиратель с маской, который пытался подойти сзади, не заметил её контратаки. Гермиона повернулась так, что её заклинание Петрификус Тоталус сразило его в полёте, оставив его статичным, как деревянную куклу, упавшую на землю. Она резко перехватила палочку в другой руке и направила её на ближайшую фигуру, выкрикивая: — Морсмо! Это ядовитое заклинание сразило врага точно в живот, его тело мгновенно начало покрываться язвами, он охнул, но не успел даже пошевелиться, как его дыхание стало прерывистым. Он рухнул, не в силах сопротивляться. Её дыхание учащалось, но Гермиона не чувствовала усталости. Лишь стремление победить. И если нужно будет пролить ещё больше крови, то она сделает это, не задумываясь. — Финитус инкантатем! — Гермиона отразила один из атакующих зарядов, срывая заклинание с врага, который, к счастью, не успел закончить свой удар. Теперь он оказался уязвим. Гермиона повернулась, замечая за спиной очередную группу врагов. — Экспелиармус! — она выстрелила первой. Магия вырвалась из её палочки с невероятной силой, сбив палочку Пожирателя и заставив его рухнуть на землю. Гермиона мгновенно продолжила серию атак, выпуская: — Инсендио! Пожиратель перед ней охнул, как только его тело было охвачено пламенем. Он попытался уклониться, но было поздно — огонь объял его, сжигая всё на своём пути. В этот момент из леса выскочили ещё двое. Она успела заметить, как один из них направил палочку на неё. Без лишних слов, Гермиона вытащила одну из своих редких и смертельно опасных атак. — Круцио! Заклинание, как молния, прорвалось сквозь её пальцы, вытягивая магию до предела. Противник упал на землю, его тело выгнулось, словно в муке, перед тем как он потерял сознание. Он был жив, но больше не способен сражаться. Гермиона стояла среди битвы, её тело было покрыто пылью и каплями крови, её дыхание было тяжёлым, но глаза горели. Она выжила. И она не остановится. Гермиона стояла на месте, её сердце бешено колотилось. Она увидела рыжие волосы Рона, расплёсканные на земле, его тело неподвижно лежало среди битвы. Мгновенно в груди всколыхнулась волна страха. Но её взгляд тут же поймал Гарри. Он пятился назад, его лицо было искажено отчаянием. Он был жив. Это была её единственная мысль, одна, которая как-то скрепляла её нервы, держала её в этот момент. Но перед ним стояли пятеро Пожирателей, их палочки направлены на него, они двигались медленно, уверенные, что победа уже в их руках. Гермиона не колебалась. Она сжала пальцы на своей палочке и мгновенно трансфигурировала. В следующее мгновение она оказалась прямо у них. Все вокруг мелькало в безумной скорости, но её магия была чёткой и молниеносной. Она взмахнула палочкой, произнесла одно слово, и земля под ногами врагов взорвалась, отзываясь мощной магией. Земля словно отреагировала на её вызов — пыль, камни, и лесная трава поднялись в воздух, создавая ослепительную магическую бурю. Но сама Гермиона была сосредоточена только на том, чтобы спасти своих друзей. Она не думала о себе, не думала о том, что ещё будет, если она проиграет. — Тардео! — прокричала она, и звёзды на небе будто тускнели, когда пространство вокруг неё сжалось. Пожиратели, попавшие в её магический захват, буквально рухнули на землю, корчась от боли, их крики были подавлены магией Гермионы, замерзая в воздухе. Она снова взмахнула палочкой, и тёмные сгустки магии, как взрывающиеся теневые кометы, отбросили Пожирателей в разные стороны. Те падали, как марионетки, у которых обрывались нити. Гермиона не ощущала усталости — лишь холодную решимость, как лёд, что заполнил её сердце. Но как только всё стихло, она почувствовала, как напряжение оставляет её. Лишь туманное облако магии медленно растворялось, и всё вокруг стало абсолютно тихим. В этот момент она оглянулась и увидела Гарри и Рона. Она не могла стоять на месте. Это было как нестерпимое волнение, как пробуждение, которое разорвало её, и она бросилась к ним. Под ногами щёлкали ветки и ломались листья, но она этого не замечала. Она мчалась, как будто мир вокруг исчез, оставаясь лишь в её мыслях тот единственный вопрос — жив ли Рон? Она бросилась к нему, не думая о боли в ногах или о том, что её тело просто не могло выдерживать такой нагрузки. Когда она упала на колени рядом с ним, её пальцы стремительно коснулись его груди. Она на мгновение застыла, задержав дыхание, проверяя. Он дышал. Это было как освобождение. Каждая клетка её тела вздохнула с облегчением. Она посмотрела на Гарри, и их взгляды встретились. Он произнёс то, что она не могла произнести вслух. — Он жив, Гермиона, он жив! — его голос был полон того же облегчения, которое она чувствовала. Он схватил Рона за плечи, осторожно переворачивая его, чтобы проверить его состояние. Но Гермиона всё ещё не могла прийти в себя. Как будто магия сражений ещё не отпустила её. Всё, что было в её голове, — это страх, который отступал, а тело начинало дрожать, словно все её силы, наконец, нашли выход. Её грудь сжимала невидимая рука, и она сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. Однако её взгляд упал вниз, и она застыла. Она увидела, как кровь стекает по её ноге, образуя тёмные следы на земле. Это была рана, которую она не заметила в пылу борьбы. Заклинания пронесли её, и она не почувствовала боли. Боль не существовала, пока Рон и Герри были в опасности. — Гермиона, твоя нога… — Гарри сказал это с тревогой в голосе, и только сейчас она почувствовала, как её тело начинает отвечать на пережитое. Она подняла взгляд на него, пытаясь понять, как она могла пропустить свою травму. Но сейчас не было времени на осознание боли. Она была в панике и не могла позволить себе чувствовать боль. Рон был жив. Он дышал. И это было всё, что имело значение. — Я в порядке, — сказала она, сдерживая дрожь в голосе. — Главное, что он жив. Гарри молча кивнул, его взгляд всё ещё отражал беспокойство, несмотря на облегчение, которое принесла новость о том, что Рон жив. Он наблюдал за Гермионой, как её тело всё ещё дрожало от пережитого, а руки сжаты в кулаки. Она была сильно напугана, но теперь в её глазах горел тот же огонь, что всегда позволял ей двигаться вперёд — огонь решимости. Однако сейчас, когда она говорила, её голос был почти неслышным, как будто каждое слово давалось с трудом, но оно всё равно несло в себе силу. — Они могут вернуться, Гарри, нам нужно как можно скорее трансфигурировать, — её слова пронзили тишину, и она сразу же повернулась, готовая продолжить бой. В её руках была магия, которую она не боялась использовать, особенно когда речь шла о защите своих друзей. И даже если для этого нужно было прибегнуть к разрушению, она была готова это сделать. Вдруг её внимание привлек голос Фреда, который с отчаянной настойчивостью позвал её. — Гермиона! Гермиона! — Мы здесь! — её голос был чётким и уверенным. Она встала, чтобы дать понять, что всё в порядке, и тут же увидела, как Фред, используя магию, быстро приблизился к ним. В его руках была не просто находка — он держал в руках девушку, чьё лицо было скрыто маской. Он был уверен в своём решении, что она не представляет угрозы. — Смотри, кого я нашёл, — произнёс он, останавливаясь перед ними, и с усилием снял маску с её лица. — Я её оглушил, но она жива. Гермиона прищурила глаза, оценивая ситуацию. Под маской скрывалось лицо, которое она могла бы узнать где угодно. Лицо было знакомым, но теперь оно казалось искажённым и чуждым, с размазанной красной помадой, что только подчёркивало ужас происходящего. В её глазах промелькнула странная смесь эмоций: от гнева до немалого шока. Она тихо вздохнула, прежде чем сжать губы в ровной линии. — Она и станет нашей первой пленницей, — сказала Гермиона, её голос стал безжалостным. В её глазах, полных боли от всех тех жертв, что они понесли, не было и следа прежней мягкости. Она превратилась в машину для выживания, в символ того, что в этой войне не будет места жалости. — Я заставлю её говорить чего бы мне это не стоило.