Зуб за зуб, око за око

Класс защиты от темных искусств сегодня был особенно напряжённым. Просторный зал с высокими потолками и длинными деревянными столами, на которых лежали лишь книги по теории заклинаний и несколько манекенов для практики, казался почти холодным. Сквозь высокие окна пробивался тусклый свет, отражаясь на полированном деревянном полу. Стены были украшены старыми щитами и портретами знаменитых магов, а вдоль одной стороны тянулись стеллажи с учебными пособиями, свитками и некоторыми необходимыми атрибутами для практических уроков — тренировочные мишени, магические щиты, наборы для дуэлей. Сегодняшний урок был совмещённым: Гриффиндор и Слизерин собрались вместе. Атмосфера была напряжённой: старые противоречия между факультетами ощущались в воздухе, а шепот и перешёптывания только усиливали напряжение. Снейп стоял у конца класса, длинные чёрные мантии ниспадали до пола, глаза холодно сверкали. Он объявил практическую часть: дуэли. Каждый ученик должен был сразиться с представителем противоположного факультета, чтобы опробовать новое заклинание. Гарри оказался в паре с одним из слизеринцев. Он попытался сосредоточиться, но Снейп не упускал ни секунды: — Поттер! — резко и пронзительно начал профессор, когда Гарри сделал первый шаг к атаке. — Медленно! Слишком медленно! Вы стоите, как неподвижная статуя! Неужели думаете, что заклинание само выполнится?! Юноша стиснул зубы, пытаясь сдержать раздражение, но пальцы на палочке дрожали. Профессор напротив ухмылялся, наслаждаясь каждой секундой, когда сын его давнего врага неумело отбивался от нападений. — Ах, Поттер… — продолжил Снейп, проходя вдоль дуэльной площадки, — Вы уверены, что учили как пользоваться палочкой? Или мне придётся показать базы, которые знает даже младенец? Дуэль уже шла бесчисленное количество времени. Заклинания свистели по классу, вспыхивая яркими искрами, отбиваясь друг от друга, а Гарри пытался найти момент для решительного удара. Снейп вечно прерывал его, вставляя упрёки: — Медленно! Нет! Слишком предсказуемо! Слизеринец уже понял вашу стратегию, Поттер! В стороне, на безопасном расстоянии от дуэльной площадки, стояли Блейз, Драко, Тео и Пэнси. Они пока не участвовали в сражениях и откровенно скучали: украдкой зевали, скользили взглядами по старым трещинам на потолке, будто выискивая в них хоть какое-то развлечение. Тео с трудом сдерживал улыбку, вспоминая недавнюю стычку с Кормаком Маклаггеном. Нос всё ещё слегка ныл, но эта лёгкая боль только добавляла удовольствия от воспоминаний — особенно от того, как новый вратарь Гриффиндора с важным видом расписывал свои «безупречные рефлексы», будто сам Мерлин благословил его на ловлю снитча. От этой картины внутри всё подёргивалось от сдерживаемого смеха. — Да ладно вам, — небрежно бросил гриффиндорец, чуть выпятив грудь. Он будто говорил сам с собой, но так, чтобы фраза долетела до каждого уголка зала. — С такими-то рефлексами грех не закатить вечеринку в Гриффиндоре! Я же лучший вратарь — это надо отметить как следует. Ну, по-моему, это само собой разумеется! Тео сжал челюсти, пытаясь удержать рвущийся наружу смешок, и невольно коснулся носа — тот всё ещё отзывался тупой, но приятной болью, словно напоминал: не всё так гладко у этого «лучшего вратаря». Блейз и Драко обменялись коротким взглядом, в котором читалась усталость от пафосных слов нового вратаря и лёгкое раздражение. Пэнси тихо закатила глаза, скрестив руки на груди, словно говоря всем без слов: «О, Мерлин, когда это наконец закончится?» Кормак, похоже, не замечал ни единого взгляда, устремлённого на него: он продолжал громко расхваливать свои «подвиги» и безупречные рефлексы, делая эффектные паузы ради очередного хвастливого жеста — будто стоял не в холодном зале для дуэлей, а на пьедестале под овации целого стадиона. Он взмахивал рукой, изображая, как ловко ловит воображаемый мяч, и самодовольно усмехался, будто уже видел, как все вокруг кивают, соглашаясь с его величием. Тео чуть повёл плечами и усмехнулся — тихо, почти незаметно, так, что уловить эту усмешку мог только тот, кто хорошо его знал. Он прекрасно понимал: совсем скоро новая дуэль неизбежно привлечёт внимание профессора Снейпа, и весь пафос Маклаггена мгновенно померкнет под этим холодным, оценивающим взглядом, который умел одним движением брови сбить с человека всю спесь. И Тео почти надеялся, что Кормака вызовут следующим — чтобы увидеть, как эта напыщенная уверенность рассыплется, столкнувшись с реальностью. — Сегодня точно приударю за Грейнджер, — заявил он с самодовольной улыбкой, поправляя мантию так, словно уже примерял парадный наряд. — И у неё просто не будет выбора отказать мне. Вечеринка будет шикарной, и она сама придёт ко мне… Ну, или я её приведу. Ха‑ха! Слизеринцы замерли. Скука испарилась мгновенно, не оставив ни следа. Четвёрка преобразилась почти хищно: головы повернулись одновременно, взгляды заострились, выражения лиц сменили ленивую апатию на внимательную, цепкую настороженность — словно кто-то нажал скрытый механизм, приводящий их в действие единым целым. Даже воздух вокруг них будто стал плотнее, насыщеннее. Тео первый нарушил напряжённую тишину. Широко — даже вызывающе — улыбнулся, блеснув синяком и криво сросшимся носом, и слегка толкнул Блейза локтем: — Гляди, Блейз… не успеешь оглянуться — и твой титул главного тусовщика отберёт этот гений стратегии. Интересно, он хоть знает, с какой стороны к девушке подходить, или собирается просто размахивать руками и кричать про рефлексы? Блейз фыркнул так громко и презрительно, словно Тео озвучил самую нелепую мысль, какую только можно было придумать. Драко, сжав зубы так, что на скулах проступили резкие тени, процедил, не сводя холодного взгляда с самодовольного Макклаггена: — Ещё и нашу Грейнджер отхватит… Пэнси метнула на Драко строгий взгляд — колючий, как ледяной укол, — а затем точно так же прошила им Тео. — Ты бы поменьше улыбался своей разбитой физиономией, Нотт. А то в следующий раз он заберёт у тебя и титул победителя драки. Тео, вместо того чтобы обидеться, только расплылся ещё шире — почти хищно. Он обнял Пэнси за талию из‑за спины, притянул ближе, будто именно так ему удобнее было сохранять равновесие в собственной наглости. — Пусть только попробует, — протянул он опасно спокойно. — Я этому вратарю ноги переламаю. Вот тогда уж точно не сможет своей «умелостью» хвастаться. — Даю разрешение хоть сейчас это сделать, — холодно бросила Пэнси, даже не пытаясь скрыть отвращения. В голосе не дрогнуло ни единой ноты: он был ровным, отточенным, как лезвие ножа, и таким же опасным. Она смотрела, как Маклагген снова облизнул губы — жадно, влажно, почти хищно, будто перед ним была не однокурсница, а добыча, которую он наконец-то посчитал доступной. Его глаза блуждали по фигуре Гермионы, стоявшей в дальнем углу вместе с Роном и Джинни, цепляясь за каждую деталь, каждый сантиметр, на который он не имел ни малейшего права претендовать. Пэнси стало почти физически дурно. Она уловила, как у него чуть расширились зрачки, как напряглась линия подбородка — слишком ясно, что именно творилось у него в голове. Слишком открытое желание. Слишком бесстыдное. Слишком мерзкое, чтобы хоть на секунду делать вид, будто она этого не замечает. Её передёрнуло. Нечто ледяное, тошнотворное поднялось к горлу. От самого вида Маклаггена хотелось шагнуть вперёд и врезать — или просто отвернуться, чтобы не пачкать взгляд. Внутри зашевелилось знакомое раздражение, то, что обычно Пэнси старательно прятала за безупречной маской равнодушия. Но сейчас маска дала трещину. Она едва заметно скривила губы, словно борясь с брезгливостью. Блейз скривил губы в почти ленивой усмешке, но в его взгляде вспыхнуло что-то тёмное и тяжёлое — и это был тот редкий случай, когда он даже не пытался это скрыть. Его обычно расслабленная осанка стала чуть собраннее, движения — медленнее, точнее, как у человека, который уже просчитывает вариант развития событий, в котором кто-то очень сильно пожалеет о своих словах. — Если уж наша королева порядка даёт разрешение на это, — протянул он негромко, обводя взглядом Пэнси, — то этот идиот точно перешёл черту. Надо будет провести с ним… учительную беседу. Последние два слова прозвучали мягко, почти лениво, но в них отчётливо чувствовался обещанный удар. Драко тихо фыркнул, но звук вышел резким, нервным, как щелчок. В нём не было привычного надменного оттенка — только злость, такая сухая и чистая, что она будто вибрировала под кожей. Он скрестил руки на груди, плечи дёрнулись в резком, коротком движении, будто он пытался стряхнуть что-то липкое, неприятное — ощущение чужой грязи, которое оставили слова Маклаггена. — Он вообще осознаёт, что говорит? Грейнджер… к нему? Это же… — Малфой резко оборвал себя, будто поймал язык в зубах, прежде чем сказать лишнее. Но выражение лица выдало всё: ему понадобилось немало самообладания, чтобы не развернуться и не высказать Маклаггену всё, что он о нём думает. И, возможно, не только словами. — Учительная беседа — это мягко сказано. Хватит одной? Я бы на твоём месте, Блейз, готовил серию, — протянул Нотт, уголки губ изогнулись в опасную, почти лениво-садистскую улыбку. — И желательно с практической частью. Он перевёл взгляд на Маклаггена — тот ещё не смотрел в их сторону, но Тео уже оценивал расстояние, варианты, и даже Пэнси почувствовала лёгкое дрожание воздуха, будто вокруг них сгущалось что-то хищное и недоброе. — Серьёзно, — добавил он, легко, но с явным удовольствием, — таких не перевоспитывают разговорами. Тут нужен подход… более убедительный. В этот момент звон колоколов пронёсся по коридору, оповещая об окончании пятничного занятия. Ученики мгновенно оживились, словно кто-то включил невидимый переключатель: сумки летели в руки, рюкзаки соскальзывали с плеч, а ноги неслись по полу, пытаясь как можно быстрее покинуть класс. Воздух наполнился шумом, смехом и спешкой — почти как маленький хаос, который успокаивал некоторых после напряжённого урока. Но эту радость мгновенно прервал холодный и режущий голос Снейпа: — Напоминаю, что все члены команд по квиддичу и лица, причастные к недавным «вольнствам», остаются на уборку. И убедитесь, что она будет выполнена без жалоб, иначе последствия будут куда серьёзнее, чем ваши нынешние жалкие попытки продемонстрировать мастерство, — его голос резал воздух как лезвие, глаза сверкали ледяной угрозой. — Конечно, профессор, — хмуро произнесли хором те, кто уже месяц драил каждый уголок Хогвартса. Они спешно собирали сумки, но каждый шаг был отягощён мыслями о предстоящей уборке. Единственное утешение — этот месяц наказаний сегодня наконец заканчивался. Но среди всей этой суеты и облегчённого настроя одной ученице никакая радость не касалась сердца. Гермиона Грейнджер первая покинула класс, и тучи на её лице были темнее самых тёмных облаков над Шотландией. В последнее время её хмурость стала почти постоянной. Каждодневные уборки, присмотр за всеми тренировками по квиддичу как Гриффиндора, так и Слизерина, дежурства в замке, бесконечные задания и контроль за дисциплиной — всё это выжимало из неё последние силы. Казалось, что ни на что не остаётся времени, ни на сон, ни на еду, ни на простые радости. Ситуацию только усугубляла ссора с Поттером, что затянулась на целый месяц. Каждое её движение теперь было сосредоточенным, почти автоматическим, а усталость оставляла синяки под глазами, делая взгляд ещё более уставшим. Малфой наблюдал за ней издалека, и чем дольше он смотрел, тем сильнее росло тревожное чувство. Он не мог вспомнить последний раз, когда видел её без усталости в глазах и без синяков. Каждое её действие было продуманным, но без жизненной искры. И это его тревожило и бесило одновременно — так сильно, ведь становилось ясно: их план никак не сможет сдвинуться с мёртвой точки, пока Гермиона не станет чуть более доступной для контакта. Если он не сможет вскоре завоевать её доверие и не начнёт постепенно подталкивать к своему главному плану, всё, что они строили, может рухнуть. А последствия такого провала были бы тяжёлыми не только для него, но и для всей его компании. — Пошлите на пару ласковых с нашим хвалебным вратарем, — мрачно сказал Драко, обдумывая следующие шаги. Его глаза сжались в узкую щель, а пальцы сжали рукоять палочки чуть сильнее, словно готовясь к физической, но не совсем буквальной расправе. Трое друзей молча кивнули и, меняя траекторию, направились к Гриффиндорцу, который шёл в одиночку, пытась держаться подальше от остальных. Похоже, он снова надеялся увильнуть от наказания. Зря — его «хитрость» сейчас могла обернуться против него. Первым подошёл Тео. Он сделал это так тихо, так плавно, что Маклагген заметил его только тогда, когда чужая рука легла ему на плечо — лёгкая, почти дружеская, но с такой скрытой силой, что у того вмиг пересохло во рту. Тео наклонился чуть ближе, вторгаясь в личное пространство с безупречной, пугающей вежливостью, и прижался к парню одним едва заметным движением корпуса. Маклагген непроизвольно сделал шаг назад. Фирменная улыбка Нотта — кривая, хищная, слишком спокойная, чтобы быть нормальной — расползлась по его лицу. Вблизи она казалась ещё хуже: та улыбка принадлежала человеку, который никогда не поднимает голос… потому что ему это не нужно. — Как самочувствие, Маклагген? Челюсть больше не болит? Я, похоже, чуть перестарался пару дней назад, — протянул Тео так непринуждённо, словно говорил о погоде, но рука, лежащая на плече Маклаггена, медленно усиливала нажим. Он наклонился чуть ближе, изучая растерянные глаза парня так внимательно, будто проверял, не моргнёт ли тот в страхе, не дрогнет ли губа, не выдаст ли себя хоть чем-то. Тео всегда умел ловить такие мелочи — и сейчас он наслаждался моментом. Не успев Маклагген опомниться, с левой стороны появился Блейз, вжимаясь в плечо так же, как только что сделал Тео. Он слегка наклонился, будто шептал на ухо, хотя слова были отчетливо слышны: — Слышал, стал вратарём. Обошёл младшего Уизли. Мои поздравления, — протянул он с холодной насмешкой, не мигая. Его глаза сверлили парня так, что тому на миг стало страшно вдохнуть — словно любое движение может вызвать реакцию, о которой он потом пожалеет. В этом взгляде было что-то хищное, безжалостное, что превращало здорового, уверенного в себе парня в маленького ребёнка, которого поймали за чем-то недопустимым. Пэнси, в свою очередь, подошла прямо перед ними, зажгла сигарету и, держа её в руке, преградила путь. Её взгляд был настолько острым, что МакКлаген почувствовал, будто дышит ножом. — Вечериночку решил устроить? — с ухмылкой произнесла она, и звук её голоса в пустом коридоре казался едва ли не угрозой. Понимая, что ситуация напряжена до предела, Кормак резко попытался развернуться — будто внезапная мысль о бегстве могла спасти его. Но, сделав пол-оборота, он сразу врезался в чью-то грудь. Драко стоял прямо за его спиной, как будто всё это время ждал именно этого момента. Он сделал один ленивый шаг вперёд, перекрывая последний путь к отступлению. — Ку-ку, а куда это ты собрался? — протянул он, приподняв бровь. В голосе звучала такая насмешка, что гриффиндорец почувствовал себя идиотом ещё до того, как Малфой договорил. — Невежливо бежать, когда с тобой пытаются завести разговор. Маклагген оказался окружённым со всех сторон. Коридор стремительно опустел, оставив его в тесной ловушке. Никто больше не появится, никто не придёт на помощь — это он понял сразу. Сглотнув так громко, что даже самому себе показался жалким, он попытался выпрямиться, расправил грудь и попытался сохранить видимость гордости и силы, но каждое мгновение делало его всё более уязвимым. Сердце колотилось, а взгляд разбегался по четырём фигурам слизеринцев, каждый из которых держался с хладнокровной уверенностью. — Что вам нужно? — наконец спросил гриффиндорец, пытаясь сохранить спокойствие, хотя заметная дрожь в голосе выдавала внутреннее напряжение. Он вертел головой, осматривая коридор, надеясь найти хоть одну возможность к бегству. — Смотри какой смышлёный, сразу понимает, что нам что-то нужно, — усмехнулся Блейз, похлопав парня по плечу с такой лёгкой жестокостью, что тот невольно вздрогнул. — Ай, молодца. — Вот бы все были такими, — протянул Тео, и при этом его улыбка растянулась в зловещий оскал, похожий на гримасу психопата, — меньше бы сломанных ног было. Парня словно ударило током. Он едва сдержался, передёрнувшись от внутреннего ужаса. В глазах слизеринцев не было ни капли сомнения, ни малейшего желания уступать — только холодная уверенность и готовность к действию. — Ну чего ты молчишь, Маклагген? — с насмешкой спросила Пэнси, выпуская клубок дыма из сигареты. — На уроке ты был куда разговорчивее, пока обсуждал свою дорогую вечеринку и как Грейнджер «упадёт» в твои объятия. Что ж, теперь замолчал? Кормак ёрзал на месте, ощущая, как давление со всех сторон сжимает грудь. Он поднял глаза, пытаясь поймать хоть какой-то спасительный взгляд, но слизеринцы стояли неподвижно, каждый словно вымерял его страх. — Я… я ж вам ничего не сделал! — пробормотал он, голос дрожал. — Не на вашу вечеринку позарился, и не вашу девчонку решил увести. Отпустите меня, прошу… Тео наклонил голову, прищурившись, и его взгляд буквально прожигал парня насквозь. Каждое слово парня, каждая пауза, каждое нерешительное движение только подстёгивали его нетерпение. — Отпустить? — переспросил он. — Ты, конечно, смешной… Но поверь, «отпустить» в нашем словаре означает совсем не то, что ты себе представляешь. Блейз в это время положил ладонь Маклаггену на спину — жест выглядел почти как объятие, но по сути лишь удерживал его на месте. Его взгляд оставался холодным, рассудительным и абсолютно безжалостным. — Позарился ты как раз на нашу вечеринку и отбиваешь нашу девчонку. Никто не смеет делать вечеринки лучше моих, или даже пытаться думать об этом. Тебе ясно? — сказал он низко, прорывая тишину коридора. — И о Грейнджер забудь, — добавил Драко, шагнув чуть ближе, — не ровня ты ей. Ей нужен парень равный её статусу и уму, и это не ты. Кормак почувствовал, как давление четырёх слизеринцев сжимает грудь, будто кто-то взял его жизнь в ладони и сжимает сильнее с каждой секундой. Он дернулся, пытаясь найти хоть какую-то возможность парировать, хотя сам понимал, что шансов почти нет: — А кто тогда? — усмехнулся он, стараясь придать голосу дерзости, но дрожь выдавала его страх. — Ты что ли? — Я, — спокойно, но с ледяной твёрдостью ответил Драко, взгляд его не дрогнул ни на секунду. Он сделал шаг вперёд, ещё сильнее блокируя путь к бегству. — Так что если мы всё-таки узнаем, что вечеринка состоялась и ты ещё смел смотреть на «золотую девочку», — Глаза Нотта блеснули хищным огнём, — тебе мало не покажется. Маклагген едва сдержался, чтобы не отшатнуться. Его глаза бегали от одного слизеринца к другому, понимая, что любые попытки возразить или выкрутиться обернутся против него. — Ты… вы… вы же не собираетесь… — голос его дрожал, слова застревали в горле. Пэнси шагнула вперёд. Сигарета всё так же медленно дымела между пальцев, клубы дыма будто обвивали парня, подчёркивая угрозу её присутствия. — Собираемся. Но это вовсе не значит, что будем физически тебе угрожать… пока. — Так что пока живи, — лениво бросил Блейз, отступая следом за Пэнси, но в его голосе скользнула такая ледяная угроза, что Маклагген невольно вздрогнул. Это была не пощада — скорее временная отсрочка, ровно до того момента, когда он снова оступится. Тео медленно отошёл от парня, не теряя при этом хищного взгляда. — Да, живи, Кормак, — сказал он тихо, но с той тяжестью, что заставляла сердце биться быстрее. — Но не слишком радостно. Радость может… ослеплять. А слепых тут никто не носит по лазаретам. Пэнси щёлкнула пеплом, бросила окурок на пол и раздавила каблуком — жест, который для Маклаггена был почти символическим, словно ставил точку в его надеждах. — И помни, — тихо добавила она, поправляя мантию, — нам достаточно одного слуха. Одного намёка. Одного твоего взгляда не туда, куда следует. Мы даже объяснять не будем, что случилось. Понял? Кормак кивнул слишком быстро — и сам понял, что выдал страх. Щёки вспыхнули от унижения, но не было ни единого шанса сохранить достоинство, когда четыре человека смотрят на тебя так, будто уже мысленно вычеркивают из списка живых. Драко, Пэнси и Блейз одновременно развернулись и пошли прочь, ступая так синхронно, что казалось, будто это единый организм. Только Тео задержался на секунду. — И не забывай, — пробормотал он почти себе под нос, но слова раздались достаточно громко, — ты у меня на прицеле. Прежде чем последовать за друзьями, Тео резко толкнул Маклаггена в живот. Парень тихо застонал, согнувшись от неожиданности, ощущая, как весь мир сжимается вокруг него. — Ходи теперь оглядывайся, — прошипел Тео с усмешкой, — а мы всегда рядом. И, наконец, Нотт поспешил за остальными, оставляя Кормака стоять в коридоре, ещё раз осознавая всю безвыходность своего положения.

***

Поздний вечер опустился на восточное крыло, укутав коридоры в тяжёлую, бархатную тишину, которую нарушали лишь усталые вздохи да редкие шуршания метёлок. Тусклый свет факелов дрожал на стенах, отбрасывая длинные, ломаные тени, будто сам замок шептал о своих вековых секретах. На полу поблёскивала слегка влажная плитка — её тёмные квадраты хранили следы усердной уборки: разводы, лёгкие полосы от веников, едва заметные отпечатки подошв. Драко снова взмахнул палочкой, пытаясь собрать последнюю порцию паутины, которая, казалось, нарочно появлялась здесь каждый день — в тех самых углах, куда никто не заглядывал годами. Луч света скользнул по серебристым нитям, выхватывая их из темноты, но они упрямо цеплялись за карнизы, будто насмехались над его усилиями. Получалось у него, мягко говоря, посредственно: заклинание выходило вялым, неуверенным, и паутина лишь чуть подрагивала, не желая сдаваться. За последний месяц он освоил несколько очистительных заклинаний, о которых раньше и не задумывался — они казались ему чем-то из мира прислуги, а не наследника древнего рода. Но теперь приходилось мириться с реальностью: наказание есть наказание, и никто не отменял уборку даже для Малфоев. Вот только сосредоточиться на магии сегодня было почти невозможно. Мысли всё время ускользали, как вода сквозь пальцы, а взгляд сам собой скользил к Гермионе. Она стояла немного в стороне, будто очертив вокруг себя невидимую, непроницаемую стену. Одной рукой она аккуратно водила палочкой вдоль гигантских окон, снимая с них вековую копоть, которая оседала на стекле серыми слоями, словно память о прошедших десятилетиях. Каждое её движение было точным, выверенным — без лишней суеты, без показной силы. А в другой руке она удерживала огромную книгу, прижимая её к боку, и умудрялась читать с той же сосредоточенностью, будто вокруг была тихая библиотека, а не шумный, утомительный коридор, где каждый звук отдавался эхом. Драко снова почувствовал это раздражающее чувство — смесь восхищения и зависти. Она могла делать несколько дел одновременно и при этом добиваться идеального результата. Если где-то возникала погрешность, Гермиона переделывала её снова и снова, пока не становилось безупречно. Казалось, она — воплощение дисциплины, ума и усердия, сама суть совершенства. Иногда он ловил себя на том, что завидует ей, хотя никогда бы не признался в этом ни самому себе, ни кому-то другому. Он же, напротив, не мог так. Любая неудача выбивала его из колеи. Он психовал, отбрасывал всё к черту и переключался на то, где мог быть идеальным. В его мире хватало мест, где он мог блистать — в легилименции, в квиддиче, в манерах, в деньгах семьи и влиянии Малфоев. Всё это прикрывало множество недостатков, которые, правда, не исчезали, а просто теряли значение в глазах окружающих. Драко тяжело вздохнул, снова взмахнул палочкой, но паутина словно смеялась ему в лицо. Он наблюдал, как Гермиона уверенно и плавно завершает очередной участок, и понимал: для неё усталость и хаос — не более чем мелкие преграды, которые она без проблем преодолевает. А он… он всё ещё учился держать себя в руках, учился быть хоть на половину таким же собранным, и чем больше он на неё смотрел, тем сильнее чувствовал, что ещё многого не достиг, несмотря на статус, деньги и фамилию. Блондин раздражённо обернулся к очередному участку стены, но движения были уже механическими. Он даже не пытался скрывать усталости — вечер слишком затянулся, и магия слушалась его всё хуже. С потолка едва слышно поскрипывали старые балки, где-то в дальнем коридоре кто-то чихнул, а воздух в восточном крыле был густым от пыли, копоти и старой магии. Гриффиндорцы работали кучно и шумно — обсуждали домашние задания или спорили, кто сегодня моет лестницу. Слизеринцы, наоборот, держались ближе друг к другу, тихо переговариваясь или вовсе молча выполняя задания. На фоне этой разницы Гермиона выглядела… отдельным миром. Он снова на неё посмотрел — будто втайне надеясь, что она хоть мельком бросит взгляд в его сторону. Но она была полностью погружена в работу. Луч её заклинания мягко скользил по стеклу, стирая старые пятна и копоть. Книга в другой её руке была раскрыта наполовину, страницы тихо шуршали, когда она время от времени переговаривала себе под нос пару фраз, словно закрепляя материал. Иногда её бровь едва заметно поднималась — возможно, она встречала что-то спорное или интересное. Несколько прядей выбились из причёски, и она ловко заправляла их за ухо, даже не прерывая чтения. Что-то в груди Драко неприятно кольнуло. Он поймал себя на мысли, что знает: стоит ему подойти — она напрягнётся. Закроется ещё сильнее. Будет говорить сухо, официально, аккуратно, точно расставляя границы между ними. И всё потому, что он сам когда-то был причиной этой дистанции. Драко резко выдохнул, злясь уже не только на паутину, но и на себя. Эта навязчивая, нелепая потребность… подступиться. Сказать хоть одно нормальное слово. Не ядовитое. Не колкое. Просто человеческое. Но он не умел. Чёрт, он не умел. Он снова наклонился, освещая кончиком палочки витой каменный выступ, пытаясь понять, почему эта проклятая паутина появляется здесь снова и снова. В этот момент послышался тихий шелест — мягкий, почти неуловимый звук, который он уже начал узнавать. Грейнджер, переходя к новому участку, подошла ближе. Он почувствовал её раньше, чем увидел. Как будто воздух рядом стал плотнее. Тишина вокруг — глубже. Даже собственное дыхание вдруг стало слишком громким. — Ты неправильно делаешь, — произнесла она спокойно, всё ещё не отрывая взгляда от книги. Голос ровный, уставший, но по-прежнему удивительно сфокусированный. — Угол наклона должен быть меньше. И концентрация в конце взмаха, а не в начале. Драко замер, оглушённый её вниманием. Она… заметила? — Я делаю всё правильно, — процедил он слишком быстро, слишком резко, словно защищаясь. Гермиона наконец подняла взгляд. Карие глаза — обычно тёплые — сейчас были чуть тусклее от долгого дня, но в них всё равно оставалась та самая неумолимая ясность, от которой ему всегда хотелось либо спорить, либо… смотреть дольше, чем позволено. — Если бы делал, — спокойно сказала она, — паутина бы исчезла. Он почувствовал, как внутри всё неприятно сжалось — будто его поймали на чём-то глупом и нелепом, хотя она сказала лишь очевидное. И хуже всего было то, что он не мог огрызнуться, не звуча смешно. Потому что она была права. Он отвёл взгляд, будто камень на полу вдруг стал неотложнее её глаз. Пауза затянулась, но Гермиона даже не думала уходить — лишь чуть сместила книгу в руке, перекидывая пальцем страницу, и это движение каким-то образом лишь сильнее подчеркнуло её присутствие. — Покажи, — выдавил Драко, не глядя на неё. Сам не понял, зачем сказал. Наверное, потому что признать ошибку — мучительно. Но просить объяснить… от неё… ещё хуже. Она молча подняла палочку. Сделала короткий, точный взмах — без лишних движений, без демонстративности. Кончик палочки описал небольшую дугу, и на последних сантиметрах её кисть слегка дернулась, будто ставя тонкую точку в конце заклинания. Паутина исчезла мгновенно, словно растворилась в воздухе. — Техника важнее силы, — сказала она тихо, будто констатируя факт, а не поучая. — У тебя слишком резкое начало. Ты давишь, вместо того чтобы направлять. Магия не любит грубости. Её слова задели — но… не оскорбили. Скорее странно кольнули, как что-то правильное, но неприятное. Он даже не заметил, как поймал себя на мысли: а она всегда так говорит? Или это только с ним так выходит — будто видит все его слабые места и аккуратно, профессионально разбирает их по пунктам? — Не думай, что я не умею, — пробормотал он, но уже гораздо тише. Гермиона чуть приподняла бровь. — Я так и не думаю. Я думаю, что ты не пытаешься. А это разные вещи. Удар точнее некуда. И больнее всего то, что она опять была права. Драко резко поднял палочку, попытался повторить её движение — но рука дрогнула, слишком резкая на старте, слишком много злости внутри. Паутина не исчезла. Лишь слегка содрогнулась, как насмешка. Он выдохнул, разозлившись на себя окончательно, и уже готов был сорваться… но услышал её шаг. Тихий. Почти неслышный. Гермиона подошла ближе. Слишком близко. — Позволь, — сказала она спокойным, ровным тоном, и её ладонь коснулась его предплечья, едва-едва направляя руку. Драко словно перестал дышать. Это касание — невесомое, мгновенное — прожгло его больше любого заклинания. — Вот здесь, — девушка чуть сжала его руку, указывая на момент, где должен быть акцент. — И мягче. Ты не сражаешься с паутиной, Малфой. Ты просто убираешь её. Он снова взмахнул. На этот раз — мягче. Точнее. Паутина исчезла ровно так же, как в её исполнении. Несколько секунд он молча смотрел на чистый участок стены, не зная, что сказать — и даже не понимая, как вести себя, когда она стоит буквально в нескольких сантиметрах, пахнет старой книгой, пылью и едва уловимым чем-то… домашним, тёплым, невероятно раздражающим. Гермиона убрала руку первой. — Вот, — сказала она, будто это был обычный урок. — Ничего сложного. А Драко подумал, что сложным было совсем не это. Но прежде чем он сумел подобрать хоть одно слово — хоть что-то, что звучало бы не глупо и не по-детски, — она уже повернулась. Развернулась так стремительно и уверенно, будто разговор для неё закончился в ту же секунду, когда исчезла паутина. На ходу подхватила сумку, снова раскрыла книгу, и снова погрузилась в неё так, будто весь мир вокруг перестал существовать. Он только моргнул — и её волосы исчезли за ближайшим поворотом. Драко оглянулся и заметил, что все остальные уже почти ушли. Восточное крыло стремительно пустело, мягкие шаги, тихий гул последнего разговора, скрип закрывающейся двери в конце коридора. Уборка закончена. Месяц вечерных мучений — тоже. Он неожиданно сам для себя улыбнулся. Неброско. Почти незаметно.Но почувствовал — внутри действительно что-то сдвинулось. Лёд начал таять. Чёрт возьми, пора действовать. Он схватил свою сумку — едва ли чувствуя её вес — и быстрым шагом направился за Гермионой. Друзья? Да какая разница, где они. Пусть думают что хотят. Сейчас важно только одно: она ушла слишком быстро. А значит — нужно догнать. Он почти бегом миновал тот самый поворот, но… коридор был пуст. Никого. Драко резко остановился, вглядываясь в темноту боковых проходов. Она могла свернуть направо — там путь к библиотеке. Или налево — в сторону факультетских комнат. Или… Он не успел додумать. Резкий рывок — как будто стальной крюк впился ему в мантию. Его резко дёрнули назад, почти подняв с пола. Прежде чем он успел выругаться, тело швырнуло в распахнувшуюся дверь ближайшего кабинета. Он едва удержался на ногах, сумка ударилась о пол, а палочка вылетела из руки — её кто-то ловко выбил и тут же подхватил. Дверь захлопнулась. Гулко. Решительно. В лёгкую полутьму кабинета вползло несколько фигур. Драко медленно поднял глаза, и сердце нехорошо кольнуло. Перед ним стояла группа гриффиндорцев. Настороженные. Сжатые. Уверенные, хотя по глазам было видно — злятся, кипят. Возглавлял их Маклагген. — Ну привет, Малфой, — сказал он, перекатывая в руке его палочку, словно примеряясь, насколько удобно ей будет ломать. — Мы тут как раз тебя ждали. Драко выпрямился, будто физически подавил в себе желание показать хоть малейший страх перед этой четвёркой. Он поднял подбородок, сжимая челюсть так сильно, что казалось, будто она вот-вот хрустнет. В каждом его движении читалась непоколебимая решимость: никто не увидит в нём слабости. — Верни, — бросил он коротко, взглядом указав на палочку в руках Маклаггена. Кормак ухмыльнулся — ухмылкой человека, который слишком много проглотил унижения за последнее время, и теперь жадно ищет повод вернуть миру долг. В её изгибе сквозила смесь вызова и злорадства, лёгкая уверенность, что ситуация, которая раньше подавляла, теперь может повернуться в его пользу. Он шагнул чуть ближе, не спеша, словно наблюдая, насколько Драко готов выдержать это давление, и в воздухе повисла напряжённая тишина, предвещающая неминуемое столкновение. — Не сейчас, Малфой, — протянул он, покачивая палочку, как хищник игрушкой. — Думаешь, только вы можете устраивать “дружественные беседы” в пустых коридорах? За его спиной несколько гриффиндорцев переместились так, чтобы перекрыть путь к двери и окнам. Драко понял: выхода нет. Ну, чисто физически. А дипломатический… слишком поздно. — Ты думал, что твои дружки могут меня запугать и на этом всё? — спросил он, голос у него был обиженный, глухой, злой — как у человека, чью гордость прокололи острым ножом. — Что после этого я просто пойду спать? Как ни в чём не бывало? Драко молчал. Не потому, что ему было страшно. А потому, что говорить — значит опуститься до их уровня. А он Малфой. Говорить он будет, когда захочет. И с кем захочет. Кормак, похоже, принял молчание за вызов. — Недавно на меня напал Тео, потому что ему стало скучно, — продолжил он, голос напряжённый, но с явным оттенком раздражения, — а сегодня вы напали на меня толпой только потому, что я… обратил внимание на одну девушку. Драко даже бровью не повёл. Но в груди что-то щёлкнуло, будто ударили по струне. — Грейнджер, — уточнил Кормак, поднимая брови. — Что, Малфой? Гордость душит? Или то, что она никогда, никогда не посмотрит на тебя иначе, чем как на занозу под ногтем? Одно слово. Одно движение губ. И Драко понял — он не уйдёт отсюда без драки. Кормак видел это тоже и продолжил, смакуя: — Ты можешь изображать угрозу, ходить со своей свитой, но по факту… ты без неё никто. — Он постучал пальцем по палочке, словно подчеркивая мысль. — А она… Она умная. Яркая. Сильная. Настоящая. Он наклонился ближе. — И знаешь что? Она смогла бы выбить из головы такого, как ты, всю твою надменность одним взглядом. Драко медленно вдохнул. Грудь поднялась. Плечи выровнялись. Когда он заговорил, голос был ровным. Почти спокойным. — Ты закончил? Маклагген ухмыльнулся шире, жестче — и это было последним предупреждением, которого Драко, по сути, не получил. — Ещё нет. Он даже не успел осознать, что именно означает эта фраза, как всё сорвалось в движение. Гриффиндорцы бросились на него разом — не как ученики, а как разъярённая стая пикси, слаженная одним уколом общей злости. Кто-то толкнул его в плечо, кто-то ударил под рёбра, кто-то попытался скрутить руки. Драко дернулся назад, развернулся, отбивая первый удар локтем, попытался вырваться — но против четверых сразу не попрёшь. — Убери руки! — рявкнул он, отшвырнув ладонь, тянущуюся к его воротнику. Атака сверху заставила его пригнуться, он нырнул под чей-то локоть, попытался уйти в сторону, но второй парень вцепился ему в мантию, резко дёрнув назад. Ткань хрустнула у шва, а тело Драко пронзило мгновенное ощущение боли и опасности. Сердце забилось быстрее, адреналин ринулся по венам, и он понял: на этой волне гнева любой просчёт может стоить ему гораздо больше, чем просто синяков. — Поймали! — выкрикнул кто-то, как будто это была игра. Для них, может, и игра. Но не для него. Удар в бок был резким, злым — дыхание вырвало из груди. Другой заломил руку, пытаясь прижать к стене. Драко зашипел, резко развернувшись и врезав коленом нападавшему по бедру. Тот вскрикнул и отпустил, но лишь на мгновение. — Держите его! — скомандовал Маклагген, уже подходя ближе, палочка — всё ещё в его руках. — Попробуй только… — Драко сорвался на шипение, вырываясь из захвата. Он умудрился ударить одного плечом в грудь, заставив отлететь к столу. Но в этот же миг двое других снова навалились на него. Схватили за руки. За мантию. За плечо. Толпа плотным кольцом сомкнулась вокруг. Драко чувствовал себя так, будто его сдавливает железный обруч. Он бился — на чистом инстинкте, как загнанный зверь, который всё ещё жрёт тех, кто думает, что прижал его в угол. Но силы были явно неравны. Кто-то врезал ему кулаком в живот. Кто-то выбил ноги, заставив осесть на одно колено. Чьи-то пальцы впились в волосы, резко дёрнув голову назад. И тогда из груди Драко вырвалось низкое, звериное рычание — потому что Малфои не знали, что такое сдаваться. Но чем яростнее он вырывался, тем сильнее сжимались руки — грубые, цепкие, полные той тупой силы, что приходит толпе, когда она чувствует своё преимущество. Драко пытался встать, но его тут же придавили к полу — кто-то коленом в лопатку, кто-то локтем в ребра. Воздух вырвался из лёгких, мир на мгновение потемнел, но Драко снова зарычал, упираясь ладонями в холодные камни, сжимая зубы и цепляясь за шанс вырваться, каким бы мизерным он ни был. — Смотрите на него, — протянул Маклагген, взяв Драко за подбородок так, словно держал трофей. Ногти врезались в кожу, заставляя Малфоя поднять взгляд. — Какой же ты слизкий подонок. Всё надеешься, что твоя аристократичная семейка и твои бабки спасут тебя? — ухмылка стала шире, отвратительнее. — Да как бы не так. Его слова провалились в тишину на долю секунды, и эта пауза была хуже удара. — А как насчёт того… — он повернул голову, словно примериваясь к реакции толпы, — чтобы немного подпортить твою смазливую морду? Чтобы не ходил тут, понимаешь ли, гордым павлином? — О-о-о, давай! — раздалось справа. — Смахнём самодовольство, — крикнул кто-то ещё. — Пора поставить его на место! — выкрикнул третий, и остальные подхватили гул одобрения, сладострастного и низкого. Драко снова дёрнулся, рывком пытаясь уйти из хватки, но его удержали сразу с трёх сторон. Жёсткие пальцы вцепились в волосы, натягивая их так сильно, что кожа на голове зажглась болью. Кто-то ухватил его за мантию у плеча, рывком притягивая ближе к земле. Ещё пара рук сомкнулась у него на предплечьях, удерживая так, что едва чувствовалась собственная циркуляция крови. — Борется, смотрите! — расхохотался один из гриффиндорцев, толкнув его в бок. — Думал, что один против нас всех? Тело Малфоя дрожало от напряжения — не от страха, нет, — от злости и ярости, кипевшей под кожей. Он снова попытался поднять голову, встретиться глазами с Маклаггеном, дать понять, что он несломлен, что никто из них не увидит его сломленным. Но руку на волосах дёрнули ещё сильнее — резкий, безжалостный рывок, заставивший его зашипеть сквозь зубы. Мантию рванули назад, так что ткань болезненно впилась в шею. Толпа нависала над ним стеной, плотной, заглушающей всё остальное. И на миг Драко ощутил, как мир сужается до тесного круга лиц — злорадных, насмешливых, ждущих момента, когда наконец-то треснет его выдержка. Он знал, что силы неравны. Знал, что один против толпы — всего лишь тело, которое могут сломать. Но уступить? Никогда. И именно это — его упрямое, жестокое нежелание пасть — бесило их сильнее всего. Маклагген чуть наклонился, чтобы Драко видел — видел ухмылку, блеск удовольствия в глазах, ту мерзкую предвкушающую ярость, которая делала его лицо почти хищным. — Ну что, павлин, — протянул Кормак, сжимая пальцами подбородок слизеринца так, что тот едва мог сомкнуть челюсть, — время немного украсить тебя. Он вытянул свободную руку, провёл ею по воздуху так, будто выбирал точку на лице Малфоя, и шепнул что-то резкое, шипящее — заклинание, которое Драко не успел распознать. На долю секунды ничего не произошло. А потом — будто раскалённый металл впился прямо под кожу. Боль вспыхнула мгновенно, ослепительно — резанула по щеке, скользнула к скуле, рванулась к виску. Он не успел сдержаться: горло само вырвало крик, дикий, пронзительный, слишком громкий для каменных стен коридора. Будто осколки стекла под кожей начали двигаться, царапая, режа, прожигая живое. — О-о, слышите? — засмеялся кто-то из толпы. — Пропел, как болтрушайка! — Посильнее, Кормак! — выкрикнул другой. Но Драко уже почти не слышал. Звуки стали вязкими, далёкими, словно вода попала в уши. Коридор шатнулся. Захват в волосах стал чем-то отдалённым, как будто через ватный слой. Боль пульсировала под кожей — горячая, рвущая, неестественная. Заклинание будто разрывало мышцы изнутри, оставляя за собой следы огня. Он попытался вдохнуть — воздух не дошёл до лёгких. Горло свело, руки затряслись, тело больше не слушалось. Он видел только вспышки — то свет, то тень, то лица, вдруг расплывающиеся в уродливые маски. Мир дрогнул, качнулся, будто провалился под ноги. Темнота медленно, но неотвратимо наползала по краям зрения — густая, как чернила, липкая, холодная. Голоса превратились в низкий гул, словно кто-то стучал по стенам издалека. Последнее, что он почувствовал, — резкий толчок боли у виска, и как чьи-то пальцы наконец разжались в его волосах. А затем всё провалилось, рухнуло внутрь —и тьма сомкнулась полностью.

***

Сознание возвращалось медленно и мучительно, словно Драко тянули из глубокой, вязкой пропасти. Первым вернулся звук — низкий, глухой гул, будто сам воздух вокруг дрожал, смешивая собственный стук сердца с тяжёлым дыханием. Потом — боль. Резкая, жгучая, пульсирующая по щеке и скуле. Горло сжалось, как будто кто-то сдавил его руками, не давая вдохнуть. Он попытался открыть глаза — и мир взорвался хаосом. Серые стены кабинета сливались с темнотой коридора, свет из окон был ослепляюще холодным, а края комнаты словно скручивались, покачиваясь в головокружении. Всё тело ныло, мышцы тряслись, в висках стучало так, что казалось, голова вот-вот лопнет. Драко попытался поднять руку к лицу — пальцы не слушались, будто чужие, непослушные, и это бесило почти так же, как сама боль. Кожа на щеке горела, словно в неё вонзилась раскалённая игла, и каждый миллиметр движения отзывался вспышкой, заставлявшей стискивать зубы до скрежета. Заклинание Маклаггена оказалось изощрённо жестоким: оно не просто жгло — оно рвало изнутри, прожигало нервы, будто кто-то водил по лицу раскалённым железом, и казалось, что кожа вот-вот лопнет от этого невыносимого жара. Он закричал — дикий, звериный вопль, который эхом ударил о стены кабинета и вернулся к нему, сдавливая грудь, заставляя лёгкие гореть. В голове всё смешалось: боль, ярость, темнота. Пол под ногами кружился, стены и мебель расплывались, превращаясь в нереальные, искажённые силуэты, а время будто сломалось — каждое мгновение растягивалось, становилось вязким, тягучим, как смола, и бесконечно долгим. Драко попытался подняться, но мир качнулся, едва не швырнув его обратно на пол. Перед глазами плясали тёмные пятна, голова кружилась, будто его затягивало в водоворот, и на секунду ему показалось, что он просто исчезнет в этой чёрной, ревущей пустоте. Боль пульсировала, сжимала изнутри, но вместе с ней росла ярость — тяжёлая, густая, как расплавленное железо, и она не давала ему упасть. Голоса доносились откуда-то издалека, словно из-под воды, приглушённые и искажённые. Каждый звук резал слух, каждый шорох отдавался в черепе новой вспышкой, но сквозь эту какофонию пробивалось одно: ненависть. Острая, безжалостная, она сжимала грудь, не позволяя поддаться слабости. Наконец он дёрнулся, пытаясь выпрямиться, и боль снова пронзила его — рваная, острая, раздирающая мышцы и кожу. Из груди вырвался сорванный крик, но вместе с этой вспышкой внутри поднималось что-то иное. Не отчаяние — ярость. Чистая, безжалостная, она подпитывала волю лучше любой магии, заставляла держаться на ногах вопреки всему. Драко коснулся щеки — обожжённая кожа пульсировала, след заклинания горел, точно клеймо, выжженное на нём как знак позора, который нужно смыть. Губы дрогнули лишь на миг, улыбка не появилась, но в глазах вспыхнуло нечто холодное и твёрдое: злость, гнев, жажда расплаты. Мир плыл, тени сгущались, но одно он понимал отчётливо: слабость сейчас — роскошь, которую он не может себе позволить. Ни сейчас, ни когда-либо. Собрав остатки сил, Драко поднялся. Он шатался, цеплялся за воздух, стискивал зубы так, что сводило челюсть, сжимал кулаки до белых костяшек, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Каждое движение отзывалось резью, но ярость только крепла, сплетаясь с головокружением, с той дикой решимостью, что толкает вперёд вопреки всему, даже когда тело кричит о капитуляции. Он будет мстить. И никто — ни Кормак, ни его тупая свора — не уйдёт от этого. Даже если тело горит, а мир кружится перед глазами, он жив. А его злость станет оружием — острым, неотвратимым, смертоносным. И они ещё пожалеют, что решили, будто могут сломать Драко Малфоя. Драко шагнул к стене и опёрся на холодный камень — не ради опоры, а чтобы почувствовать твёрдость, которая не предаст. Каждый шаг отдавался в голове острым звоном, мышцы подрагивали, будто по ним пробегали тонкие трещины. Он слышал своё сердце — громко, гулко, как колокол в пустой башне, — и ненавидел этот звук: слишком громкий, слишком уязвимый. Каждое дыхание обжигало грудь, словно могло выдать слабость, которую он не желал признавать. Воспоминания накатывали волнами: ухмылки Маклаггена, тяжёлый удар, смех его своры, унизительное ощущение падения. Каждое из них не гасило огонь, а подбрасывало в него новые поленья. В груди всё сжималось от ярости, но вместе с ней приходила ясность — холодная, безжалостная. Она стягивала разбегающиеся мысли в одну жёсткую линию. Он опустился к полу, провёл пальцами по холодному камню, пытаясь ухватиться за реальность, за землю, которая не подведёт. Голова кружилась, но мысли становились острее. Сначала — найти палочку. Потом — вернуть контроль. А дальше… больше никто не будет смеяться. Никто не посмеет считать его сломанным. Каждое движение давалось через боль, каждый вдох — через огонь в груди. Но с каждой секундой ярость не разлеталась, а сжималась, становилась орудием: собиралась в плечах, в руках, в каждом шаге, превращая дрожь в напряжение, готовое выстрелить. Боль больше не останавливала — она толкала вперёд, заставляла идти, когда тело молило о передышке. Драко двинулся к двери, придерживая мантию, будто та удерживала саму его решимость. Мир слегка плыл, вибрировал от боли, но мысль была ледяной и прямой: выйти. Найти палочку. И поставить всё на место. Это будет не вспышка мести, не истерика. Это будет восстановление порядка. Его порядка — жёсткого, выверенного, не терпящего насмешек. На губах мелькнула перекошенная, хищная усмешка — не от радости, а от простого, горького факта: он стоит. Выдержал. Они ошиблись, решив, что смогут сломать Драко Малфоя. Привкус крови на языке смешивался с адреналином, становясь ритмом, прожигающим туман боли. Драко шагал по тёмным коридорам, его ноги глухо стучали по холодному каменному полу, каждый шаг отдавался эхом, будто сам замок наблюдал за ним. Вокруг была абсолютная тишина, только свист ветра сквозь старые оконные щели и скрип дальних половиц нарушали тьму. Свет факелов дрожал, отражаясь в стенах, играя с тенями, которые казались живыми и угрожающе близкими. Он шёл ровно, но каждое движение давалось через боль, через дрожь мышц и пульсацию в голове. Казалось, коридоры растягивались бесконечно, а стены медленно сжимались, подталкивая к мысли, что любой шаг может стать последним. Его лицо горело, кожа щек и лба была разорвана и натянута, напоминая ему о том, что пережил. Но в каждом шаге была решимость — идти вперёд, не оборачиваясь, не сдаваясь. На повороте коридора он вдруг заметил знакомые силуэты. Блейз, Тео и Пэнси стояли, будто только что вывернули из‑за угла, высматривая его в полумраке. Их взгляды метнулись к нему — и тут же застыли. Глаза расширились, будто они внезапно столкнулись не с другом, а с чем‑то невозможным, пугающим. — Что… я прям так страшен? — выдавил Драко. Голос вышел хриплым, надтреснутым, но он всё равно попытался вложить в фразу иронию — хоть какой‑то щит между собой и их потрясёнными лицами. В груди мешались боль, злость, раздражение и эта горькая, колючая усталость, которую он не хотел показывать. Друзья замерли, словно кто‑то остановил время. Блейз будто искал нужные слова, перебирая их про себя и отбрасывая одно за другим. Тео сжимал кулаки, и в этом жесте читалась готовность броситься вперёд — хоть на кого, хоть куда, лишь бы сделать хоть что‑то. Пэнси нахмурилась, тяжело вздохнула, будто пыталась удержать внутри целую бурю, и не решалась шагнуть ближе. Тишина в коридоре стала плотной, почти осязаемой, давила на уши. Драко чувствовал их взгляды — они скользили по нему, сканировали, цеплялись за каждую ссадину, за каждый неровный вдох. И он стоял, упираясь в эту тишину, в их шок, в собственное упрямство, позволяя себе лишь лёгкую, едва заметную насмешку на губах — будто всё это было не больше чем досадная неприятность. — Ну чего уставились, как истуканы? — усмехнулся он, чуть наклонив голову. В глазах мелькнула ледяная искорка, старая, привычная маска, которая всегда помогала держать дистанцию. — Может, скажете что‑нибудь? — Мы тебя искали весь вечер! Переживали! — выпалила Пэнси первой, и в её голосе смешались злость и облегчение, и даже немного обиды за эти часы неизвестности. Она шагнула вперёд и толкнула его в плечо — так сильно, что Драко невольно дёрнулся, а боль тут же вспыхнула, отозвавшись по всему телу. — А теперь находим тебя изуродованного, как троля, а ты ещё и усмехаешься?! Да ты совсем дурак?! — Ауч… — Драко нахмурился, инстинктивно потирая плечо. Боль пульсировала, растекалась по спине и рукам, но он постарался не показать, насколько сильно это задело. — Полегче, Паркинсон… — Я тебе сейчас ещё всыплю, чтоб знал! — подхватил Блейз. Кулаки у него всё ещё были сжаты, но в глазах читалась не угроза, а тревога, острая и неудобная, которую он прятал за привычной резкостью. — Что с тобой случилось? Где ты был весь вечер? — Ты выглядишь отвратно, — мрачно сообщил Тео в своём фирменном стиле, скрестив руки на груди. — Как жертва инцеста, если честно. Драко медленно повернул на него голову, взгляд стал ледяным. Тео уже открыл рот, чтобы добавить что-то «полезное», но… Пэнси тут же отвесила ему удар по плечу, от которого Нотт едва не зашипел. — Эй! Я правду говорю! — возмутился он, потирая ушибленное место. — Он выглядит... — Я тебе твою «правду» знаешь куда сейчас засуну? — парировала Паркинсон, сверкнув глазами настолько яростно, что Блейз демонстративно сделал шаг назад. — Неделю сидеть не будешь, понял? Тео замолчал. Быстро. Умные люди умели вовремя заткнуться. Драко невольно рассмеялся, наблюдая привычную перепалку между друзьями — их привычную остроту, споры без смысла, искреннюю злость друг на друга, которая всегда заканчивалась смехом. Но смех быстро оборвался: боль в боку, острая и внезапная, заставила его сжаться и схватиться за живот. — Эй… не нужно меня держать как калеку, — пробурчал он сквозь зубы, пытаясь выпрямиться, хотя пальцы всё ещё сжимали ткань мантии. Но друзья уже оказались рядом, словно инстинктивно, встав по бокам, поддерживая его с обеих сторон. Пэнси сжимала руку на его плече, Блейз держал за локоть, а Тео — за талию, чтобы Малфой не упал окончательно. — Ну уж нет, — тихо пробормотал Блейз, — так просто тебя не отпустим. Драко хмыкнул, сопротивляясь и одновременно понимая: они здесь не ради спора или насмешек. Он ощущал их тяжесть, близость, осторожную настороженность и заботу, и это вызывало странное, почти чуждое ощущение — смесь раздражения, благодарности и чего-то, что он давно не испытывал, словно забытая искра тепла в груди. — Ладно, — выдохнул он, всё ещё сжимая зубы, — пусть будет так. Но запомните: я не инвалид. Друзья хмыкнули, слегка улыбаясь. Даже Пэнси не смогла удержаться от крошечной усмешки. И на минуту тьма боли и усталости стала чуть легче — не исчезла, но отступила, уступив место осознанию, что он всё ещё держится. И не один. Друзья осторожно повели Малфоя по тёмному коридору, поддерживая его с обеих сторон. Каждый шаг давался с усилием, но никто не отпускал, словно боольшее падение могло стать окончательным. Тишина была почти осязаемой, нарушаемая лишь слабым скрипом половиц под ногами и редкими вздохами Драко. — Слушай, — наконец пробурчал Блейз, и его голос был смесью злости и неподдельного любопытства, — кто тебя вообще так…? — Кормак с его дружками, — сквозь зубы выдавил блондин, ощущая, как боль в боку отдаёт по всему телу. — Вот же слизняк недоделанный… — прошипел Тео, сжимая кулаки. — Мы как раз искали тебя, чтобы сообщить: этот гад всё равно решил устроить свою вечеринку. Драко резко остановился. Даже слишком резко — боль пронзила тело, но он проигнорировал её, вырываясь из поддержки друзей. Он выпрямился, вставая перед ними тремя, будто заново примеряя на себя роль лидера. В коридоре звенящая тишина давила на уши, и каждый отсвет факела обострял его и без того запредельное раздражение. Меж бровями легли глубокие, мрачные складки — он хмурился так, что казалось, лицо само точилось в лезвие. — Этот паскуда, — произнёс он низко, ровно, почти с пугающей спокойностью, — выждал меня в коридоре, избил вместе со своими дружками, изуродовал… Его дыхание стало резче. — А теперь проводит вечеринку. И сто процентов катит свои яйца к Грейнджер… Грудь вздрогнула от ярости, голос сорвался на глухой рык. — Да я его сейчас собственными руками… Он шагнул вперёд, в сторону лестницы, будто готовый свернуть куда угодно, лишь бы найти Маклаггена и выбить из него всё, что тот себе позволил. — Эй! Куда помчал, рыцарь недоделанный? — Тео успел схватить его за мантию. Блейз подхватил с другой стороны, блокируя движение так, что Драко едва не взвыл от злости. — Вечеринка у них в гостиной, — напомнил Забини, глядя на друга строго. — Туда так просто не попасть, Малфой. Это тебе не прогулка по подземельям. — И план нужен, — добавил Тео. — Толку от того, что ты ворвёшься туда весь шатающийся? Тебя же там второй раз добьют. А у меня что б ты знал похоронного костюма нет. Как я тебя хоронить то буду, голым? — Да плевал я на всё! — рявкнул Драко, не оценив юмор друга, и пытаясь вырваться. Его плечи вздрогнули, мышцы напряглись — он действительно собирался идти, даже если придётся ползти. Но друзья держали мертво. И тогда между ними шагнула Пэнси. Она встала прямо перед Драко, так близко, что тот вынужден был остановиться, чтобы не врезаться в неё. Она подняла руку и положила ему на грудь — лёгкое касание, но с такой уверенностью, что даже ярость Малфоя на секунду сбилась с ритма. — Да погоди ты, — сказала она ровно, чуть прищурив глаза. В её голосе не было ни паники, ни раздражения — только холодная, чёткая мысль. Драко тяжело дышал. Он не отступал, но и не двигался вперёд. Пэнси ухмыльнулась — тонко, опасно, по‑слизерински. — Есть у меня идейка.

***

Коридор перед гостиной был тёмным, затхлым, но внутри — грохот, смех, музыка, крики. Гриффиндорцы уже были достаточно разогреты, чтобы не заметить даже дракона, пролетающего над ними, не то что двух слизеринцев, что бесшумно скользнули к портрету. Блейз оглянулся, убедился, что никого нет, и тихо бросил: — Пароль… «Карамельные перья». Джинни слишком любит болтать, когда довольна собой. Тео хмыкнул: — Ну, посмотрим, как долго они будут довольны дальше. Портрет рыжей дамы медленно отворился, позволяя им скользнуть внутрь. Грохот музыки почти поглотил их присутствие — никто не заметил двух теней, скользящих меж веселящейся толпы. Первым действием Блейз тихо пробормотал заклинание: — Силенцио! Музыка оборвалась резко, словно кто-то перерезал невидимую струну. Толпа вздрогнула, несколько человек обернулись, но тут же списали это на чью-то дурацкую шутку — веселье было слишком густым, чтобы всерьёз тревожиться из‑за внезапной тишины. Вторым шагом Тео произнёс: — Лампадо! Лампы под потолком замигали, будто в них билось перепуганное сердце. Свет дёргался, как судорога, и комната погрузилась в полумрак, освещаясь лишь периодическими белыми всполохами — они рвали темноту, как вспышки молний, выхватывая из неё искажённые, испуганные лица. Кто-то вскрикнул. Кто-то нервно рассмеялся, всё ещё убеждённый, что это смешно. А кто-то уже начинал чувствовать, как в воздухе сгущается что-то чужое, тяжёлое, незваное. И тогда Пэнси, стоящая в тени у входа, прошептала: — Вингардиум Левиоса! Драко, скрытый дымом и сумерками, медленно поднялся в воздух. Его лицо было белым, как полотно, тени под глазами казались чёрными провалами, а кровавые полосы на коже горели неестественно ярко. Свет, скользя по его бледной коже, превращал его в беззвучного, мертвенно‑холодного призрака — будто он уже не принадлежал этому миру. Дым клубился вокруг, стелился по полу, поднимался к потолку — Тео работал быстро, добавляя хаоса. Стаканы начали падать с полок, нити праздничных украшений слетели и закружились по воздуху, книги раскрывались сами собой, шелестя страницами, словно пытаясь что‑то сказать. А потом резкий, одинокий луч прожектора, похожий на театральную фару, вырвал из темноты фигуру Драко, зависшего под потолком. Толпа ахнула — звук был единым, общим, будто выдохнули все разом. — Что это?! — вскрикнул кто-то. Кормак, стоявший у камина с кубком в руке, побледнел так резко, будто кровь в один миг ушла из его тела. Драко медленно повернул голову к нему. Движения были плавными, почти неестественными — так не двигаются живые. Так поворачиваются тени, так скользят призраки, вырвавшиеся из глубины подземелий. Он заговорил, и голос его дрожал от внутреннего гнева, но звучал не как его собственный — он был глухим, эхом отдающимся от стен, холодным, будто пришедшим из самой тьмы Хогвартса: — Кормак Маклагген… Толпа замерла. Стало слышно, как у первокурсника за спиной мелко стучат зубы, как кто‑то тихо прикусил губу от страха. Все движения вокруг замедлились: бокалы дрожали в руках, свечи покачивались, а пауза в музыке сделала воздух настолько плотным, что он, казалось, мог разрезать кожу. — Ты… — медленно, почти тянуще, произнёс Драко, приближаясь к Кормаку. — Ты убил меня. Гриффиндорец уронил кубок. Тот с глухим звоном разбился о паркет, и огневиски растёкся по полу тёмной, липкой лужей. Сердце Кормака колотилось так, будто хотело вырваться из груди и убежать прочь, оставив его одного лицом к лицу с этим кошмаром. — Ч‑чего?! — сорвался его голос, дрожащий, хриплый. — Ты… ты… это… — Ты ждал меня. Ты бил меня. Ты ломал меня… — каждое слово падало, как тяжёлый камень, разбивая остатки уверенности. Казалось, сама темнота говорила сквозь него. Свет вспыхнул внезапно, на мгновение залив зал резким, безжалостным сиянием. Крики, стук, хаос — всё слилось в один гулкий рёв, но внутри этого шума для Кормака существовала только тишина. Он ощутил, как мир вокруг сжимается, оставляя его маленьким, уязвимым, как мышь перед хищником. — И ты… добил… — прошипел Драко, плавно двигаясь к нему. Глаза блестели, губы были сжаты, а белое лицо в свете лучей выглядело почти нереальным — будто это не человек, а воплощение самой мести. Толпа в панике начала расступаться с криками и шумом, но Малфой не спеша следовал за своей целью. В его теле слились боль, гнев и ледяная решимость — не было ничего человеческого, только чувство, что справедливость должна свершиться. Кормак осел на пол, дрожа всем телом, глаза его расширились от ужаса. Он не мог отвести взгляд от слизеринца, зависшего над ним, как тень, которая пришла забрать то, что было украдено. Драко опустился ещё ниже — так близко, что Кормак чувствовал на лице холод его дыхания. Лицо Малфоя было мраморно‑бледным, глаза — пустыми, как ледяные провалы. В таком взгляде невозможно было увидеть жизнь. Только обвинение. — Ты думал, что всё сошло тебе с рук… — прошептал он, и голос, глухой и звенящий, будто прошёл сквозь кости. — Что никто не узнает… как ты меня добил? Над головами учащихся прокатилась волна шёпотов, кто‑то совсем тихо всхлипнул. Слишком реально. Слишком страшно. Слово «добил» прозвучало так, будто оно родилось в самой глубине его груди, где копился ледяной яд. Сзади, в хаосе, кто‑то вскрикнул: — Он… он же летает! Это что, настоящий… призрак?! Даже самые трезвые старшекурсники не решались приблизиться. Шёпоты, плач первокурсников, короткие вспышки света от дрожащих свечей — всё смешалось в один тревожный гул. Драко вытянул руку — медленно, почти лениво, будто смакуя момент, — и провёл пальцами по воздуху. В ту же секунду рядом с Кормаком с глухим, тяжёлым стуком рухнула книга. Толстый переплёт скрипнул о каменный пол. Следом — ещё одна. Потом третья, ещё более громкая, словно удары были поставлены специально, чтобы загнать жертву в угол. Из‑за стола доносился едва различимый шёпот Тео — резкие шипящие слоги заклинаний. Он направлял их точно, заставляя предметы падать всё ближе, почти краем обдирая пол рядом с Кормаком. Тот всхлипнул — громко, жалобно, унизительно в этой звенящей тишине. Он дёрнулся, пытаясь отползти, но собственные ноги будто окаменели, отказываясь повиноваться страху. — Я… я не трогал тебя! — заорал парень, голос сорвался на визг. — Я ничего тебе не делал! — Лжёшь, — прошипел Малфой. Он схватил Кормака за ворот формы и притянул ближе. Их лица разделяли всего несколько сантиметров, так близко, что Кормак чувствовал ледяное дыхание Драко — будто дуновение из склепа. — Скажи им, — прошипел блондин, и каждый слог был натянут, как струна. — Скажи, что ты сделал! У Маклаггена дрогнули губы. Голос застрял где‑то в горле, превратившись в сдавленный хрип. — Я… н‑ничего… я… не… Драко рывком подтянул его вверх — так резко, что тот вскрикнул и вцепился пальцами в запястье слизеринца, словно надеясь удержаться в реальности. Крик не был громким — но в нём звучала такая глухая, сдавленная ярость, что по спинам зрителей пробежал мороз. Он не рвал воздух, а впивался в него, тяжёлый и неотвратимый, словно сам гнев обрёл голос. Пространство гостиной будто схлопнулось, сжалось до крошечной точки в самом центре, где застыли две фигуры. Всё остальное — толпа, тени, отблески света — рассыпалось по краям, став неважным, размытым, почти несуществующим. Сотни глаз, круглых, испуганных, напряжённых, были прикованы к этой сцене. В них читалось не просто любопытство — в них был первобытный, липкий страх перед чем‑то, что не укладывалось в привычные рамки. И тогда из глубины комнаты, тихо, вкрадчиво, словно сама тьма обрела дар речи, донёсся шёпот Тео: — Призраки не лгут, Маклагген. Кормак дёрнулся. Так резко, будто кто-то ударил его заклинанием. Он сглотнул — громко, болезненно. На висках выступили капли пота. Зрачки расширились, превращая глаза в две тёмные бездны. И он начал ломаться. — Я… — выдавил он, хрипя, будто слова вырывали из него вместе с воздухом. — Я не… я не хотел… это было… это они смеялись… я… только пару раз… Толпа загудела — шёпотом, шоком, ужасом. Драко наклонил голову чуть в сторону — медленно, пугающе спокойно. В его глазах плясал тот самый холодный свет, который раньше заставлял дрожать первокурсников, но сейчас — он был ледяным, почти нечеловеческим. — Пару раз? — переспросил он тихо. — Значит… ты всё-таки признаёшь? Кормак сжался, как зверёк под лапой хищника. — Да… я… я ударил… но я не думал… я не знал, что… — Что убьёшь? — жёстко закончил Драко, наклоняясь ещё ближе. — Это не мешало тебе бить сильнее. Шепот прокатился толпой. Свет вновь вспыхнул — Блейз удерживала атмосферу драмы идеально. Кормак зажмурился, вжимаясь в пол, будто пытаясь провалиться под него. — П-пожалуйста… перестань… — его голос сорвался, стал громче, грязнее. — Я… я не знал, что он… что ты… что… Но фраза утонула в воздухе. Потому что пространство вдруг взорвалось чужой властью. — Что за полтергейст вы тут устроили?! Голос разрубил гостиную пополам — резкий, чёткий, стальной. Свет мгновенно сменился: не мигающий, созданный заклинаниями Забини, а настоящий — яркий, чистый, сильный, прорезающий дым, словно солнечный луч через туман. И в проёме гостиной появилась Гермиона Грейнджер. Она выглядела так, будто её выдернули прямо из сна и бросили в эпицентр хаоса: в пижаме, тонкой хлопковой рубашке с закатанными рукавами, босиком, волосы растрепались в спешке, завиваясь вокруг лица. Щёки пылали — от бега или ярости, было трудно сказать. В руке она сжимала палочку, поднятую на уровень плеча. Рядом с ней жался маленькая первокурсница, в полосатых штанах, с встревоженным лицом. Она стояла позади, выглядывала из-за её плеча, как напуганный котёнок, которого привели за руку. Похоже, именно она позвала её. Тишина ударила по комнате. Драко резко обернулся. Его холодный взгляд встретился с её карими глазами, полными удивления и мгновенного шока. — Малфой? — выдохнула она, едва успев открыть рот. Парень замер на секунду, ощущая, как карие глаза Гермионы словно прожигают его изнутри, внимательно изучая каждую складку, каждый шрам, каждую тень боли на его лице. В этом взгляде было что-то неуловимое — смесь удивления, тревоги и, возможно, недоверия. Но мгновение длилось слишком мало. Драко резко спохватился, словно осознав, что задержка может дорого обойтись. Он почувствовал прилив адреналина, привычный и дикий, смешанный с оставшейся болью и злостью. — Уходим, — резко сказал он, голос сжатый, напряжённый. Не теряя ни секунды, Малфой отступил назад, а затем быстрым шагом поспешил к своим друзьям. Пэнси, Блейз и Тео мгновенно подхватили его с боков, поддерживая, пока он направлялся к выходу из гостиной. Толпа Гриффиндорцев в растерянности расступалась, но никто не смел вмешиваться — атмосфера, созданная Драко, была слишком плотной, слишком напряжённой, чтобы кто-то рискнул возразить. Они мчались по коридору — стремительные, почти бесшумные, скользили меж колонн и изгибов стен, будто сами тени обрели плоть и волю. Драко держался чуть впереди — прямой, напряжённый, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Пэнси и Тео прикрывали фланги, насторожённо вглядываясь в полумрак, выискивая угрозу в каждой тени. Блейз замыкал строй, то и дело оглядываясь через плечо — будто ждал удара в спину, и ожидание это звенело в воздухе. Казалось, свобода уже близко: ещё пара поворотов — и они растворятся в лабиринте Хогвартса, оставив позади хаос и Кормака с его жалкой вечеринкой. Но из‑за поворота вдруг донёсся чёткий, уверенный шаг — ровный, целеустремлённый, не терпящий возражений. Гермиона. Её глаза горели смесью решимости и усталости — будто она уже сотню раз пыталась всё исправить и знала, что придётся сделать это снова. Она не замедлилась, не дрогнула — двигалась так, словно заранее знала, где они появятся, будто коридор сам прокладывал ей путь. — Стойте! — крик разорвал тишину коридора, острый и резкий, как лезвие. Драко дёрнулся, будто его хлестнули, но Пэнси тут же ухватила его за руку, удерживая. Тео и Блейз напряглись, готовые к любому повороту событий — воздух между ними загустел от напряжения. Гермиона быстро сокращала дистанцию, палочка была наготове, но взгляд говорил куда больше: в нём читалась твёрдая решимость остановить их — и при этом ни капли желания ввязываться в бессмысленную драку. — Куда вы собрались так быстро? — её голос звучал ровно, но в нём дрожала едва уловимая тревога, будто она боялась не успеть, и эта дрожь выдавала её сильнее любых слов. — Уходим, — коротко бросил Драко, стараясь вложить в эти слова холодную уверенность, которой внутри и близко не было. — И не мешай. Гермиона сделала ещё один шаг вперёд. Её движения оставались точными, собранными, без лишней агрессии — но в них чувствовалась стальная воля, упрямая, несокрушимая. — Я не позволю вам просто так сбежать после всего, что случилось, — её карие глаза впились в него, не отпуская. — Ты правда думаешь, что можно ворваться сюда, устроить этот кошмар и исчезнуть, будто ничего не было? — Что, накажешь нас теперь? — хмыкнул Тео, скрестив руки. — Обидели бедного Кормака, да? Какое несчастье. Может, ещё сопли ему вытереть? Гермиона резко повернула голову к нему, но отвечать не стала — её взгляд снова вонзился в Драко, как крючок, намертво вцепившийся в добычу. — Это он тебя так? — тихо, почти непроизвольно сорвалось у неё. Вопрос ударил сильнее любого заклинания — прямой, меткий, не оставляющий пространства для манёвра. Драко едва заметно втянул воздух. Даже это движение отдалось болью — не там, где били, а там, где задевали гордость. Мышцы напряглись, челюсть свела так сильно, что скулы проступили резче, очертив лицо жёсткой линией. Он чувствовал, как под кожей вспухает раздражение — горячее, злое — на неё, на эту её проклятую проницательность, на её вечную манию лезть туда, куда не просят. — Не твоё дело, Грейнджер, — выдавил он тихо, но каждое слово было натянутым, как гаррота. — Он? — она не отступила, конечно же нет, и в её взгляде мелькнула непоколебимая решимость. — Кормак. Это он сделал с тобой? Пэнси мгновенно шагнула вперёд, почти заслоняя Драко собой. — А если да? Что сделаешь? А? Пойдёшь и похвалишь его за то, что изуродовал Драко половину лица? Может, медаль ему вручишь? «За особые заслуги перед Гриффиндором»? Тон Пэнси был настолько ядовитым, что воздух между ними будто зашипел, искрясь от напряжения. — Я не стану его хвалить, — сорвалось у Гермионы, и голос её дрогнул только от эмоций, но не слабости. — Я пытаюсь понять, какого чёрта происходит и почему Малфой выглядит так, будто его протащили через жернова, и кто вообще дал Кормаку право… — она резко замялась, как бы сдерживая эмоции, — право издеваться над кем‑то. Драко сжал кулаки ещё сильнее — так, будто пытался физически удержать внутри весь свой разрастающийся гнев. Всё кипело: боль, ярость, унижение, смятение — сплелось в один тугой, почти осязаемый ком, который рвался наружу. Дыхание стало коротким, грудь будто сдавило стальными обручами, но он упрямо стоял прямо, цепляясь за видимость контроля. Каждое слово Гермионы резало по этому хрупкому спокойствию, как по бумаге. — Не твоё дело, — выдавил он, отводя взгляд в сторону, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Не твоё дело? — её карие глаза вспыхнули так ярко, что ему захотелось отступить. — Не твоё дело, не твоё дело! — Она шагнула ближе, и голос стал твёрдым, почти резким, но под этой суровостью зияла тревожная, упрямая забота. — Ты хоть раз можешь вести себя нормально, а не как напыщенный мерзавец? Я пришла, чтобы помочь тебе, а не выслушивать грубости в свою сторону! Слова ударяли по нему одно за другим — холодно, метко, без пощады. Напряжение внутри взвилось, как сорвавшийся с поводка зверь: злость, стыд, растерянность — всё перемешалось, заставляя пальцы неметь от напряжения. Хотелось кричать, разметать всё вокруг, упереться в стену, лишь бы что-то внутри перестало болеть. Но он не мог позволить себе сорваться. Не перед ней. Не сейчас. Он медленно поднял взгляд и встретился с её глазами — прямыми, решительными, непоколебимыми. На секунду что-то в нём дрогнуло, будто дала слабину давящая изнутри тьма. В её стойкости была жестокая честность, от которой невозможно укрыться, как бы он ни хотел. — Так что закрой свой поганый рот, Малфой, — отчеканила она, каждое слово резкое, как удар. — И сейчас ты вместе со мной пойдёшь лечить свою физиономию к мадам Помфри. Драко вскрикнул глазами — резкий, раненый взгляд вспыхнул так, будто она ударила в самое больное: в его гордость. Лицо дёрнулось, челюсть сжалась так сильно, что почти хрустнула. Но Гермиона не дала ему ни секунды — не позволила спрятаться в привычную маску. — А завтра ты пойдёшь к профессору Макгонагалл, — её голос стал низким и твёрдым, почти опасным, — и расскажешь всё, что сделал с тобой Кормак. Чтобы он понёс строжайшее наказание. Слова повисли в воздухе, как приговор. Драко замер. Его глаза сузились, по лицу метнулась тень ярости — горячей, животной, почти безрассудной. Но поверх неё, как наледь на разбитом стекле, проступило другое: унижение. И что-то ещё — слишком знакомый, почти детский страх потерять контроль и взорваться вслепую. Он втянул воздух резко, глубже, чем хотел, будто пытаясь загнать назад тот ком, что с каждой секундой рвался наружу. — Ты пойдёшь, — сказала Гермиона так твёрдо, что это звучало не как предложение, а как констатация факта. Словно решение уже принято — и не им. Малфой фыркнул — коротко, зло, почти нервно. Конечно, он бы и так пошёл к мадам Помфри. И пожаловался бы — пусть и не Макгонагалл, а Снейпу, как делал всегда. Но то, что Гермиона Грейнджер стояла перед ним и приказывала, вызывало в нём упрямое, почти ребяческое желание сделать наоборот. Просто назло. — С чего это я должен тебя слушаться? — процедил он, вскинув подбородок выше, чем позволяла боль. Вызывающе, как раненый зверёныш, который ещё пытается казаться опасным. — С того, что я староста, — отчётливо произнесла Гермиона. — И я обязана заботиться об учениках. Даже о таких, как ты. Пауза выпала тяжёлая, жёсткая, как шаг вперёд перед дуэлью. Её карие глаза сузились, блеснули сталью. — Не пойдёшь добровольно — потащу силой. Пэнси возмущённо вскинула голову, Блейз тихо хмыкнул, а Тео едва заметно приподнял бровь, наслаждаясь зрелищем. Драко резко выдохнул, будто ему ударили в солнечное сплетение. — Значит, заботишься обо мне лишь потому, что ты староста? — его голос заострился, стал ядовитым. Но глубже — туманная, смутная заминка. Укол, который он сам бы никогда не признал. Гермиона даже не моргнула. — С того, что я староста, — повторила она, медленно и чётко, — я обязана заботиться об учениках. — Она наклонилась вперёд, карие глаза сверкнули. — А ты — ученик. И тебе нужна помощь. Драко сжал зубы. — Пойду… — выдавил он наконец, словно вытаскивая слова из горла, — но при одном условии. Гермиона громко выдохнула — устало, почти обречённо. Терпение за последние месяцы у неё истощилось, и она уже пожалела тысячу раз, что вообще побежала за ним сегодня. Но отступать было поздно. — Чего ты хочешь? — спросила она, сжав палочку чуть сильнее, но стараясь не проявлять раздражение. Драко не сразу ответил. Губы дёрнулись в знакомой усмешке — той самой, мальчишеской, задорной, которую он обычно прятал под маской высокомерия. — Я… задолжал тебе свидание в Хогсмиде, — сказал он, и голос вдруг стал мягче, теплее, почти нормальным. — Пошли завтра. Сразу после того, как поговорим с профессор МакГонагалл. Гермиона вскинула бровь, её взгляд был одновременно строгим и недовольно-саркастичным:— Конечно, — ответила она, чуть качнув головой. — Только не забудь прослушку взять с собой. — Никаких прослушек или хитростей, — произнёс Драко, делая акцент на каждом слове. — Лишь я и ты. Настоящее свидание… как ты и хотела. Гермиона скептически приподняла бровь, тщательно оценивая его выражение лица, как будто пыталась прочитать скрытый смысл. На мгновение она сомкнула губы, и этот короткий момент молчания был наполнен напряжением, которое невозможно было не заметить. — Ладно, — вздохнула она, наконец, словно сдаваясь, — а теперь пошли к мадам Помфри. С таким уродцем я в свет не появлюсь. — Эй! — возмутился Драко, едва удерживая достоинство, — я, между прочим, наследник одной из самых старинных чистокровных семей! Со мной выходит только гордость — никакого уродства! — В жопу твою аристократию! — фыркнула Гермиона, закатив глаза. — Плевала я на неё с высокой башни! Думаешь, меня впечатляет твой родословный список? Она резко развернулась к нему — и, не дав и слова вставить, уверенно обхватила его руку чуть выше локтя. Движение вышло одновременно твёрдым и осторожным, будто она и вела, и в то же время боялась, что он в любую секунду выдернет руку и уйдёт, оставив её стоять посреди коридора. Не проронив больше ни звука, Гермиона потянула его вперёд, задавая темп. Драко, несмотря на ноющие синяки, усталость, въевшуюся в кости, и раздражение, которое так и искрило вокруг него, шёл всё с той же своей фирменной поступью — лёгкой, чуть надменной, подчеркнуто гордой. Спина прямая, будто на ней держался весь его мир: чуть ссутулься — и вся броня рассыплется в пыль. От этого упрямого, почти тщеславного жеста у Гермионы сама собой проступила улыбка — тёплая, искристая, с озорной искоркой. Она тут же попыталась её спрятать, но уголки губ всё равно предательски дрогнули. Позади, в такт их шагам, двигались Пэнси, Тео и Блейз. Их смех не просто звучал — он будто рвал воздух на лоскуты: то срывался короткими фырканьями, то захлёбывался, затихал на долю секунды — и снова вспыхивал, ещё громче, ещё веселее. Он отражался от холодных каменных стен, скакал по коридору, как живой, цеплялся за каждый выступ и возвращался обратно, подливая масла в огонь. А в этом смехе пряталась не злая насмешка, а жадное, почти нежное злорадство — как у зрителей, которым посчастливилось попасть на лучший спектакль сезона. Они прекрасно понимали, какое редкое зрелище сейчас разворачивается перед ними: Драко Малфой — всегда такой отстранённый, ледяной, гордый до хруста — идёт рядом с Гермионой Грейнджер и, по сути, подчиняется ей. Видеть, как он, обычно такой уверенный и высокомерный, сейчас шагает чуть скованно, будто сам не до конца понимает, что делает, — это было настолько роскошно, что отвести взгляд просто не получалось. — Ты только посмотри на него, — тихо прошептала Пэнси, прикрыв рот ладонью, чтобы хоть как-то сдержать рвущийся наружу хохот. — Он даже не знает, куда смотреть. То ли на неё, то ли сквозь неё, то ли вообще в стену. — Да он краснеет, как первокурсник, который впервые увидел запретный отдел в библиотеке, — вставил Тео, едва сдерживая усмешку. — А ведь минуту назад грозился разнести полгостиной. — И всё это — ради свидания! — выдохнул Блейз — и тут же согнулся пополам от смеха, поспешно зажимая рот обеими ладонями. Но было поздно: звук уже вырвался, громкий, раскатистый, и эхом покатился по коридору. Драко резко обернулся. Его взгляд вспыхнул, как фитиль, подожжённый искрой. Губы скривились, челюсть напряглась так, что, казалось, вот-вот треснет. Пальцы сами собой сжимались и разжимались, будто искали, за что бы ухватиться, чтобы не сорваться. — Тссс! Вы что, совсем с ума сошли?! — рявкнул он, голос дрогнул от смеси злости и смущения. — Заткнитесь, или я… Договорить он не успел. Смех друзей, до этого сдерживаемый, вдруг прорвался лавиной. Коридор будто ожил: звуки ударялись о стены, перекатывались, дрожали в воздухе, накатывали волнами, накрывая всех подряд. Смех был колкий, искренний, по-злодейски весёлый — и невыносимо заразительный. Драко застыл на месте. Раздражение и смущение прокатились по нему горячей, обжигающей волной. Кулаки сжались ещё сильнее — он был готов наброситься на любого, кто посмеет хихикнуть ещё хоть раз. Но новая вспышка хохота только подлила масла в огонь — и одновременно дала понять: они его не боятся. Не сейчас. И тут, словно раскат грома среди ясного неба, Гермиона — та самая, что минуту назад шла рядом спокойная и собранная — вдруг тихонько хмыкнула. Сначала робко, едва слышно, будто сама не верила, что смеётся. Но этот смешок расправил крылья, стал громче, теплее, свободнее — и вскоре её смех уже катился по коридору, искрясь в воздухе мягким светом, который совершенно не вязался с его кипящей злостью. Глаза у неё блестели, плечи подрагивали, и она даже на шаг остановилась, пытаясь поймать дыхание. — А ты чего смеёшься?! — взорвался Драко. Голос сорвался, в нём прозвучала не только злость, но и растерянность — такая откровенная, что от неё становилось почти неловко. — Не знаю… — Гермиона запнулась, всё ещё давясь смехом, и махнула рукой, будто пыталась этим жестом унять веселье. — Просто ты сейчас такой… такой… — она не смогла подобрать слово, только снова хихикнула и покачала головой. — Такой смешной. Драко застыл. Глаза сузились, брови сошлись, а по щекам медленно, без спроса, разлился румянец. Сердце забилось быстрее, сбиваясь с привычного ритма, и вдруг — на одно короткое мгновение — он забыл обо всём: о боли, о синяках, о хаосе, что творился в гостиной. Остался только её смех и странное ощущение, будто внутри него что-то сместилось, дрогнуло, сдвинулось с места. — Смешной?! — его голос стал ниже, слабо прорывающейся угрозой, но в нём уже скользнула доля растерянного недоумения. — Ты... серьёзно? Гермиона лишь улыбнулась и незаметно подтолкнула его локтем. Её смех снова прокатился по коридору — мягкий, чистый, с серебристым оттенком игривости. Он вспыхивал тихо, почти робко, но затем расправлялся, ширился, будто тёплая волна, от которой любой прохожий непременно обернулся бы. Она явно старалась не рассмеяться во весь голос, прикусив губу, но в глазах плясала откровенная, искренняя насмешка — та, что одновременно дразнит и будто бы освобождает от тяжести последних минут. Драко, сжимая кулаки и нахмурив брови, чувствовал, как привычное напряжение внутри него распадается, смешиваясь с каким-то странным, неподдающимся объяснению смятением — колким коктейлем злости, удивления и почти неосознанного восхищения.