Как строилась ловушка для Гермионы

Рон стиснул зубы, его сердце колотилось так, что казалось, слышно было каждый удар. Рядом стояли Римус Люпин и Нимфадора Тонкс, а вокруг них несколько Орденцев Феникса — люди, которым они доверяли, но сейчас все это доверие казалось эфемерным. Штаб Орденцев был практически уничтожен — будто кто-то стёр с лица земли всё, что когда‑то жило и дышало в этих стенах. Обугленные балки нависали над провалами комнат, словно рёбра обгорелого зверя. Разбитые окна зияли чёрными проёмами, и сквозь них вползал не столько дневной свет, сколько тусклая, безжизненная серость. По полу вперемешку валялись обломки мебели, разрозненные книги с покоробленными страницами и свитки, чьи края свернулись от жара, будто пытались спрятаться от случившегося. Пыль висела в воздухе плотным, неподвижным облаком, смешиваясь с остатками дыма. Из‑за этого всё вокруг казалось размытым, будто мир накрыли мутной вуалью — предметы теряли очертания, сливались в одно серое пятно, и приходилось щуриться, чтобы различить хоть что‑то. Дневной свет, пробивавшийся сквозь прорехи в стенах, не разгонял эту мглу, а лишь подчёркивал её, делая тени глубже, а тишину — тяжелее. Воздух был густым, тяжёлым, пропитанным запахом гари, горьким следом магических вспышек и въевшейся сыростью, которая оседала на коже и цеплялась за одежду. Каждый вдох давался с трудом: он царапал горло, отдавал пеплом и чем‑то ещё — тем самым ощущением, когда понимаешь, что здесь только что бушевала сила, с которой не совладать. В этой тишине, нарушаемой лишь редким потрескиванием остывающих углей, чувствовалась не просто пустота — а зияющая, оглушающая потеря. Казалось, само пространство помнило, каким оно было раньше, и теперь скорбело по ушедшему, храня в себе отголоски голосов, планов и надежд, которые рассыпались вместе с камнями и деревом. Внезапно, словно тень, появилось окружение врагов. Пожиратели, скользя между обломками, замкнули кольцо вокруг группы. Их лица были скрыты масками и капюшонами, в глазах мерцала злоба. Главные среди них, стоявшие впереди, были видны чётко: фигура с высоко поднятой головой, взгляд, полный холодного расчета, движения выверенные и уверенные. Именно они держали ситуацию под контролем, а остальные, как тёмные тени, лишь повторяли их движения. Рон взглянул на Люпина и Тонкс: каждый понимал, что выхода нет. Даже заклинания, которыми они владели, сейчас были ограничены тесным кольцом врагов, а любое неверное движение могло стоить жизни. Внутренне они подготовились к бою, сжали палочки, и в напряженном молчании ощутили, как пульсирует магия в воздухе — неясная, тяжёлая, почти ощутимая руками. Неожиданно одна из фигур сделала резкий шаг вперёд, нарушив напряжённое молчание. Уизли почувствовал, как кровь мгновенно застыла в жилах, а сердце забилось быстрее. Он сглотнул, стараясь удержать дыхание, и поднял палочку, руки дрожали — предательски, почти не слушаясь. Он сделал шаг назад, стараясь сохранить дистанцию, и рефлекторно свободной рукой прикрыл младшего Орденца, стоявшего за ним, как щит. Из-под маски раздался тихий, ехидный смешок, который пронизывал воздух, словно стальной клинок. Этот смех был слишком знакомым, слишком болезненно узнаваемым для Рона — он слышал его бесчисленное количество раз за последние шесть лет. Звук отдавался в голове эхом, вызывая мгновенное напряжение и холодок по спине. Маска медленно приподнялась, и перед ним возникло лицо — белоснежное, с идеальными чертами, но искажённое каким-то ледяным, почти садистским удовлетворением. Серые глаза смотрели прямо на него сквозь дым и пыль, сверкая так, что казалось, магия самой яростью исходила от взгляда. — Малфой… — прошептал Рон, сжав зубы так, что чувствовалась каждая мышца в челюсти. Уизли ощутил резкий прилив гнева и страха одновременно. Все предыдущие воспоминания о дерзости и высокомерии Драко нахлынули волной: издевательства, насмешки, попытки контролировать ситуацию — и теперь, в этом разрушенном штабе, он стоял перед ними, словно демон, пришедший из прошлого, чтобы разжечь хаос здесь и сейчас. Он сделал ещё один шаг назад, но Малфой двигался легко, грациозно, почти паря над обломками, как будто игнорируя физические препятствия. Вокруг них магическая энергия стала плотнее, воздух дрожал от напряжения. У Рона перехватило дыхание — кожа покрылась мурашками. Это был не обычный противник. Это был враг, с которым нельзя было сражаться по правилам. — Где Грейнджер и Поттер? — прошипел Малфой. Его голос был ровным, лишённым эмоций, и от этого казался ещё опаснее. Люпин и Тонкс одновременно напряглись у плеча Рона. Палочки подняты — на сантиметр выше обычного, с готовностью к мгновенной атаке. В каждом движении чувствовалась сдерживаемая тревога: дыхание ровное, но внутри — частые, гулкие удары сердца, как барабаны перед бурей. Младшие Орденцы, стоявшие позади, инстинктивно отступили на шаг, не отводя глаз от Драко. Его присутствие будто сжимало пространство вокруг, уплотняя воздух так, что им становилось труднее дышать. Рон сжал палочку так сильно, что костяшки побелели. Внутри его рвало на части — страх за близких, ярость, жгучее отрицание и отчаянное желание защитить друзей любой ценой. Он наблюдал, как Малфой продвигается вперёд: уверенно, плавно, с почти хищной грацией. В дымных тенях руин он выглядел так, будто сам был частью этого кошмара — фигурой, вырастающей из огня и разрушений. — Пожалуйста, пусть вы будете далеко… — мелькнуло у Рона, резкое и болезненное. Он стиснул зубы, готовясь к первому же движению Малфоя. Драко остановился резко, как будто наткнулся на невидимую преграду. Глаза сузились до острых щелочек, и пространство вокруг будто застыло — натянутое, хрупкое, почти дрожащее. Его взгляд прорезал каждого, кто стоял перед ним, словно он мог просканировать их изнутри, прочитать мысли, страхи, слабости. Напряжение стало почти осязаемым, даже дым клубился тише. — Я спрашиваю, — рявкнул он, и голос его взорвался в помещении, разорвав тишину на куски. — Где Грейнджер с Поттером?! Эхо прокатилось по разрушенному штабу, тяжёлое и гулкое, словно удар молота по пустоте. Люпин невольно сдвинулся на полшага, Тонкс подняла палочку выше, Рон почувствовал, как сердце рванулось к горлу. Даже обломки под ногами будто откликнулись — мелкая пыль посыпалась с балок, словно здание вздрогнуло вместе с ними. — Где они?! — повторил Драко. В его голосе прорвалась дикая сила — не оформленная ярость, а вспышка инстинкта, подпитанная страхом и чем-то слишком личным, чтобы быть произнесённым вслух. Он застыл, словно натянутая тетива: плечи сведены, пальцы побелели, дыхание сдержанное и рваное. Казалось, ещё миг — и накопленное напряжение вырвется наружу, сметая всё вокруг. Его взгляд был жёстким и острым, и от этой безжалостной сосредоточенности Рону одновременно захотелось сделать шаг назад — и рвануться навстречу. Штаб, казалось, задержал дыхание. Пыль в воздухе застыла, огоньки на обломках мерцали ровнее, будто сами стихии внимательно наблюдали за этим мгновением. Даже Пожиратели за спиной Малфоя притихли — они тоже понимали, что сейчас на него лучше не дышать лишний раз. Люпин шагнул на полшага вперёд — медленный, осторожный, как будто приближался не к мальчишке, которого когда-то знал, а к существу, загнанному и опасному. Тень от рухнувшей балки легла ему на плечи, подчеркивая каждую морщину, каждую трещину усталости на лице. Он заслонил собой Рона так естественно, будто это движение было страховым рефлексом, выработанным за долгие годы опасностей. — Не делай глупостей, Драко, — сказал Люпин тихо, почти шёпотом, но этот шёпот пробил магическую дрожь, что висела в воздухе, как натянутая струна. Его голос всегда умел удерживать людей от бездны — но сейчас он звучал тускло, как будто ослабленный чужой яростью. — Подумай. Здесь слишком много тех, кто погибнет, если ты сделаешь неверный шаг. Ты ведь не… — Мне плевать! — взорвался Драко. Воздух словно треснул. Магия содрогнулась, ударив по грудям присутствующих глухой волной. Орденцы вздрогнули, крепче сжимая палочки. Пыль с обугленных балок поднялась вверх, закрутилась вихрями, словно откликаясь на его бешенство. — Плевать на всех! — выкрикнул он, и отчаяние в его голосе было таким острым, что от него немело сердце. — Я не хочу никого! Только их! Этих двоих! Грейнджер. И Поттер. Где они?! Он почти захлёбывался воздухом. Лицо — белое, как пепел. Глаза — раскалённый металл. Рука с палочкой дрожала — не от страха, а от силы, которой стало слишком много, будто она готова вырваться наружу и уничтожить всё на пути. Рон шагнул вперёд и встал рядом с Люпином. Горло у него сжало, но взгляд он не отвёл. — Ты их не получишь, — сказал он глухо, но абсолютно уверенно. — Никогда. Малфой не просто дёрнулся — на мгновение он словно перестал быть собой. В его взгляде что-то надломилось с сухим внутренним хрустом: ярость стала чище, холоднее, осмысленнее. Он чуть склонил голову, и уголок рта дрогнул в улыбке — медленной, неправильной. По спине Рона пробежали мурашки. — Ты? — прошептал он почти ласково, словно искренне удивляясь. — Ты собираешься меня остановить, Уизли? Слова прозвучали так тихо, что от них хотелось отступить сильнее, чем от любого крика. Рон не шелохнулся. Но Люпин видел: пальцы сжались до побелевших костяшек, грудь резко вздрогнула от сдержанного вдоха. Видел страх — живой, почти осязаемый — и вместе с ним упрямую готовность стоять до конца, лишь бы не выдать друзей. Магия вокруг Малфоя сгущалась, как туман перед грозой: тёмная, вязкая, давящая. Камни под ногами еле слышно хрустнули, словно пол тоже не выдерживал напряжения. — Они мне нужны, — повторил Драко, но теперь его голос был тише, ровнее и от этого только страшней. — Я должен знать, где они. Сейчас. Иначе… — Иначе что? — Уизли шагнул вперёд, вызывающе вскинув подбородок. — Ты нас убьёшь? Или ты вправду решил, что мы сами приведём тебя к ним, раз уж ты так топаешь ножками?! Он усмехнулся — криво, отчаянно, почти на грани. Это была не храбрость, а злость, загнанная в форму шутки. — Рон, — Люпин едва шевельнул губами, — не… Но было поздно. Малфой поднял палочку — медленно, слишком медленно, как будто растягивал этот миг, чтобы насладиться каждым дрожащим вдохом вокруг. Тонкс стиснула зубы, её плечи напряглись, но она не двинулась. Младшие орденцы даже не моргали. Никто не смел. Драко выпрямился, как клинок. — Если понадобится, — произнёс он почти ласково, как будто делился секретом, — я сделаю гораздо хуже, чем смерть. — Драко, — сипло сказал Люпин, — ты не понимаешь, что делаешь. Ты сейчас не в себе. Ты… — НЕ МОГУ! — сорвался Малфой. Это не был крик угрозы и не демонстрация силы. Это был вопль человека, которого разрывает изнутри. Пальцы побелели — казалось, палочка вот-вот треснет под давлением. Он сделал шаг вперёд — медленно, почти спокойно, но сила в движении была такой, что воздух перед ним словно сжался. — Где она?! — сорвалось у него с отчаянной болью, будто эта фраза прожигала его изнутри. — Где Грейнджер? Рон поднял подбородок. Он видел эту боль. Но уступать не собирался. — Она далеко, — твёрдо сказал он. — И ты до неё не доберёшься. На этот раз Малфой уже не кричал. Он просто произнёс: — Я тебя убью. Пожиратели, до этого стоявшие неподвижно, вдруг сорвались одновременно, как будто одна мысль прошлась по всем их телам: нападать. Чёрные силуэты рванули к орденцам с молниеносной точностью, словно хищники, ощущающие запах крови. Рон почувствовал, как холодный ком ужаса сжался у него в груди, дыхание стало прерывистым, пальцы инстинктивно сжали палочку — и казалось, что его сердце вот-вот разорвётся. Первое заклятие прорезало воздух визгливым свистом, словно рвущаяся струна, ударив где-то за спиной Рона. Он услышал хриплый крик, удар тела о пол, скрип обломков — и тут же второе заклятие, третье. Вспышки зелёного и красного, запах озона, гари, палёной древесины — и пространство вокруг стало трещать, как стекло. Крики, стоны, хриплые вдохи и злые вскрики переплетались в безумный хор, который рвал сознание. Рон пытался удержаться на ногах, но земля под ним качалась, руки дрожали так, что палочка выскальзывала, а дыхание становилось невозможным: каждый вдох отдавался жгучей болью в лёгких, пропитанной магией, кровью и пылью. Перед ним рухнул Орденец — мужчина лет сорока, которого он знал. Он скрючившись, закрыл глаза, словно это могло спасти его. Над ним внезапно сверкнуло: — Круцио! Крик, вырвавшийся у мужчины, был нечеловеческим, хриплым, рвущим душу. Рон вздрогнул всем телом, ощущая, как звук прошёл по коже игольными уколами. Волшебные пути пожирателей, невидимые, как змеиная кожа, сжали тело Орденца, не давая ему пошевелиться. Он корчился, пытался вырваться, но магические цепи били по каждой мышце, сжимали, рвали, заставляли кричать снова и снова. Слева Тонкс пыталась отбросить несколько Пожирателей, выкрикивая заклинания: — Протего! Импедимента! Её щит вспыхнул ярким светом, но мгновенно треснул. В ту же секунду над ней пронеслось: — Авада Кедавра! Тонкс успела перекатиться, но рядом кто-то другой был захвачен волшебными путями. Они обвили тело, как невидимые руки, поднимая его вверх, переворачивая, сжимая в невольной агонии, пока стон не превратился в хриплый вопль. Тело рухнуло, а образ остался в сознании Рона, как нож, резанувший глаза. Люпин стоял чуть впереди, лицо сжатое, бледное, как камень. Он метал заклинания одно за другим: — Ступефай! Протего! Редукто! Но каждое новое усилие давалось ему всё тяжелее: дыхание срывалось, крупные капли пота стекали по вискам. Мерзкие волшебные пути Пожирателей хватали каждого, кто осмеливался вырваться, скрючивали тела, словно тряпичные куклы, лишая движения — палочки, ноги, руки сводило судорогой. Рон видел, как Люпин задыхается — не от страха, а от невозможности успеть прикрыть всех сразу. Уизли застыл, будто врос в землю. Вокруг всё захлёбывалось криками, ослепляющими вспышками заклинаний, хрустом костей и резкими хлопками. Мир сузился до гулкого, болезненно отчётливого стука его собственного сердца — будто ударов в пустом каменном коридоре. Он видел, как Люпин едва держится, как заклинания Пожирателей смыкаются на его друзьях, а тела тех, кого касались эти омерзительные пути, выгибались так, словно их ломали изнутри. И только когда один из путей рванулся к нему, почти коснувшись плеча,— жгучий вихрь, от которого мгновенно по коже пошёл мороз,— Рон наконец сорвался. Внутри что-то хрустнуло — не заклинание, не кость, а оцепенение. Он резко вдохнул, будто возвращаясь в собственное тело. — Так, ну уж нет… — он поднял палочку, руки дрожали, но взгляд стал ясным, злым. Он шагнул вперёд, намереваясь прикрыть бок Люпина, и уже готовился ударить «Конфринго!» или «Экспульсо!», когда прямо перед ним возникла тень. Быстро, резко — словно выскользнула из дыма. Малфой буквально впечатался в него грудью, резким толчком отбрасывая назад, перехватывая движение, как будто специально стал заслоном — между Роном и рванувшейся с краю волной заклинаний. — Куда ты собрался, Уизли? — его голос был острым, сорвавшимся на яростный хрип. — Прочь с дороги, пока не прибил, сволочь такую! — прорычал Рон. Его разрывало от злости и от того, что где-то за спиной Люпин уже задыхался под плотным огнём Пожирателей. — Ты что себе позволяешь, поганий Уизли?! — Малфой скривился, как от удара. Рон рванулся вперёд снова, но Драко успел выставить руку, схватив его за мантию. Пальцы вцепились так сильно, что у Рона перехватило дыхание. — Не смей! — выдох Малфоя был почти рёвом. В голосе — сорванная, звериная нота. — Ты туда не пойдёшь, слышишь?! Стой здесь, пока тебе голову не оторвали! — Да я тебе сам сейчас оторву! — Уизли вырывался, плечи ходили ходуном не от страха — от чистой, кипящей ярости. — Люпин там! Они все… — Да пусть подохнут как один, — прошипел Драко и навалился сильнее, будто пытаясь вдавить Рона в пол. — Это не мои проблемы! — Они мои друзья! — Мне плевать на твоих друзей! — Малфой рывком оттолкнул его назад, почти швырнул. Глаза лихорадочно блестели, в голосе трещали нервы. — Только попробуй двинуться — я сам тебя вырублю. Я. Тебя. Положу. Рон едва удержался на ногах. Пыль висела в воздухе, где-то рядом грохнуло «Редукто!», кто-то кричал, и всё это только сильнее распалило его. Он поднял палочку, взгляд стал жестким, как сталь. — Попробуй, — выдохнул он. — Тронь меня хоть раз — и узнаешь. Малфой ухмыльнулся — коротко, криво, не скрывая вымотанности и злобы. — С радостью, Уизли. Заклинания вокруг рвали пространство на клочья, но для них мир сузился до нескольких футов — узкой полоски пола, на которой двое стояли лицом к лицу, сжимая палочки, дрожа от злости и напряжения. Первым двинулся Малфой. — Эверте статум! Вспышка сорвалась с его палочки так ярко, что на мгновение ослепила. Рон просто не успел подумать — только поднял щит. — Протего! Удар был такой силы, что щит треснул по краям, как лёд под каблуком. Рона отбросило назад, ботинки заскользили по камню, и он едва удержался на ногах. — Отойди! — Рон бросился вперёд, но Драко, будто предугадывая, шагнул ему навстречу и ударил плечом, перехватывая импульс. — Ты никуда не пойдёшь! — Да пошёл ты! Экспульсо! Сгусток магии рванул вперёд. Драко успел выставить «Протего», но удар врезался в щит так, что тот треснул и швырнул его в сторону. Он глухо ударился спиной о колонну, по плечам посыпалась каменная крошка. Малфой зашипел — низко, зло, по-звериному — и поднялся. Глаза сузились, стали холодными и острыми, как лезвие. — Вот значит как, Уизли… — Малфой шагнул вперёд, тень его фигуры растянулась на разорванной магией каменной плите. — Думаешь, прорвёшься? — Думаю, что я надеру твой тощий зад! — рыкнул Рон, сжимая палочку, но его слова утонули в глухом грохоте магических взрывов. Заклятие, выпущенное Малфоем, встретило его первым: вспышка света сожгла воздух, удар прошёл по щиту, заставляя его трещать, словно тонкий лёд. Рон едва устоял на ногах, а в следующую секунду Драко послал удар, сильный, холодный, как сталь: он сбил его с ног. Затем ещё одно. И ещё одно. Рон летел по каменному полу, словно тряпичная кукла, каждый удар отбивал дыхание и рвал силы. Пыль и осколки камня сыпались на его волосы и лицо, ослепляя, смешиваясь с потом и кровью, что уже потекла из маленьких ран на руках и щеках. Он лежал на холоде, едва дыша, тело дрожало, а сердце билось так, что казалось, вот-вот выскочит из груди. Он попытался поднять палочку, слабую, дрожащую, чтобы выкрикнуть хоть одно заклинание, но тяжёлая нога Малфоя обрушилась на его руку. Стон вырвался из груди, боль пронзила до костей — каждый сустав будто лопался под давлением. — Неужели ты забыл, что я всегда был лучше любого из Гриффиндорцев по защите от тёмных искусств? — злорадно сказал Малфой, тяжело дыша после множества заклятий, плечи дергались, лицо бледное и измождённое, а глаза сверкали ледяной жестокостью. — Не лучше Гарри и Гермиони… — с хрипом выдохнул Рон, ухмыльнувшись сквозь кровь и пыль, хотя ситуация была далеко не благоприятной. Его щеки были исцарапаны, волосы слиплись от пота и грязи, рука дрожала, но взгляд сиял так, словно в груди пылал огонь. Малфой наклонил голову, и его губы расползлись в кривой ухмылке — медленной, ледяной, пропитанной ядом. Он вытер тыльной стороной руки кровь с подбородка и хрипло рассмеялся. — Да… эти двое всегда были воплощением силы и ума, — произнёс он тихо, почти задумчиво, но в каждом слове слышалась ядовитая насмешка. — Именно поэтому и смогли сбежать от сотни Пожирателей. Он сделал шаг ближе, так что тень от его фигуры легла на лицо Рона, на его дрожащую руку, на его разбитые губы. — Но благодаря тебе, — Малфой медленно наклонился вперёд, глядя Рону прямо в глаза, — думаю, мы быстро их найдём. Рон замер. Сердце стукнуло больно, будто внутри что‑то оборвалось. — Не бросят же они своего лучшего друга… — усмехнулся блондин, скользнув взглядом по его израненному телу. — На растерзание Пожирателям. Воздух между ними стал обжигающе холодным. Заклинания где‑то позади грохотали, разрывали стены и плоть, но Рон слышал только эти слова, будто они были направлены прямо в ребро, в самую слабую точку. Его пальцы побелели на рукояти палочки. Боль в руке отступила перед другой — острее, глубже. И Малфой это видел. Он наклонился ещё чуть, почти касаясь взглядом. — Они придут за тобой, Уизли. И тогда… — он слегка качнул палочкой, ухмылка стала шире, страшнее, — мы возьмём их всех. Рон сделал вдох — короткий, сдавленный. Огонь внутри вдруг рванулся вверх, охватывая грудь, плечи, мышцы, заставляя тело подниматься, несмотря на боль, несмотря на удары. Голос сорвался почти на рычание: — Я… не наживка. И их вы не получите. Малфой скривился, как будто Рон сказал нечто очень глупое. — Уже отдал, Уизли.

***

В голове у Малфоя лениво кружились приятные фантазии. Мадам Помфри, конечно, быстро приведёт его в порядок после «столкновения» с Кормаком, завтра — короткий разговор с Макгонагалл, пара строгих взглядов, и он наконец-то сможет отправиться с Гермионой на свидание в Хогсмид. Эта мысль грела изнутри, как мягкое, скрытое под кожей пламя. Она отвлекала и от поддёвок Блейза с Тео, и от ехидных реплик Пэнси, и даже от тихого смеха самой Гермионы. Смех этот, к его удивлению, был одновременно поддерживающим и чуть насмешливым — будто она сочувствовала ему и в то же время безошибочно ставила на место. Но реальность оказалась куда жёстче. Едва они переступили порог медкрыло, мадам Помфри бросила на Малфоя один-единственный взгляд — и глаза её распахнулись так, будто она увидела не подбитое лицо, а проклятие. Отшатнувшись, она сорвалась с места и почти бегом кинулась прочь, унося с собой бормотание и ужас. Через минуту по коридорам уже прокатились светящиеся всполохи палочек — слишком яркие для такой глубокой ночи. Деканы — поднятые с постелей, полуодетые, раздражённые — буквально ввалились в помещение: сначала Макгонагалл, а за ней Снейп. Воздух наполнялся резкими голосами, строгими командами и возмущёнными воплями, движением, словно само медкрыло внезапно ожило и пришло в ярость. Какие-то двери хлопали, где-то падала мебель, кто-то громко требовал объяснений, а Малфой стоял посреди всего этого хаоса и только сейчас начал подозревать, что Кормак нанёс ему куда больше вреда, чем он рассчитывал. И уж точно больше, чем позволяла его фантазия о завтрашнем свидании. Вскоре все виновные оказались в кабинете Макгонагалл. Деканы и преподаватели собрались плотным кольцом, словно невидимый суд, которому предстояло решить, почему Кормак счёл возможным настолько жестоко наброситься на Малфоя, устроить вечеринку с алкоголем и втянуть туда ещё десяток учеников. Воздух был тяжёлым, натянутым, будто сам кабинет затаил дыхание. Кормак сидел с нагло выставленным подбородком, но уверенность выглядела на нём как плохо сшитая мантия — слишком велика и неловка. Он начал жаловаться: что слизеринцы якобы избивают его регулярно, что их бесконечные вечеринки создают хаос, что старосты закрывают глаза — а иногда, по его словам, ещё и поощряют. Голос его дрожал от раздражённого высокомерия, но под этой показной бравадой пряталась тонкая, едва уловимая нота страха. Кормак понимал: последствия этой ночи могут быть куда серьёзнее, чем очередное взыскание. Малфой же стоял неподвижно, руки скрещены на груди — поза упрямая, но осторожная. Он изо всех сил старался не выдать, как ноет каждая мышца его лица. Он видел, как Пэнси и Блейз бросались тревожными, быстрыми взглядами друг на друга, как Тео поджимает губы, удерживая на них усмешку, которая совершенно неуместна в этой обстановке. Гермиона стояла рядом — спокойно, сосредоточенно, будто живой барьер между ним и несправедливостью. Её присутствие действовало как ледяная рука на разгорячённую кожу: сдерживало, но не успокаивало. Напряжение росло, сгущалось в воздухе. Деканы требовали подробностей, сверяли показания, вызывали очевидцев — мальчишки из разных факультетов нервно ёрзали на стульях, прятали глаза, будто надеялись раствориться в воздухе. Слова Кормака то и дело прерывались острыми, как нож, репликами Макгонагалл, ледяными вопросами Снейпа, чьё раздражение становилось ощутимым почти физически. Но чем дольше длился этот словесный хаос, тем отчётливее становилось, что Кормак запутывается в собственной же браваде. Он то повышал голос, то сбивался, то пытался сделать вид, будто всё под контролем. Однако каждый раз, когда Макгонагалл резко прищуривала глаза или Снейп наклонялся вперёд, его уверенность трескалась — мелкими, но слышными трещинами. — Значит, по-вашему, мистер Маклагген, — протянула МакГонагалл, её голос был холоден, как декабрьское утро, — вечеринка была лишь… ответной мерой на угрозы? Вы ведь именно так выразились? Кормак открыл рот, но слова застряли где-то между горлом и страхом. — Я… Я имею в виду… — Он метнулся взглядом к однокурсникам, ища хоть тень поддержки. Никто не двигался. — Потрясающе, — выдохнул Снейп, скрещивая руки. — Непревзойдённая логика гриффиндорца. Вам угрожают — вы организовываете пьянку на полшколы и нападаете на ученика. Весьма… изящно. Блейз тихо кашлянул, будто прятал смешок, и тут же получил тяжёлый взгляд МакГонагалл. Пэнси сжала пальцы в замок, не отрывая глаз от Кормака. Тео наклонился вперёд, словно готовый вмешаться при первом же неправильном шаге. Гермиона, стоявшая чуть ближе к Малфою, подняла руку — медленно, но уверенно. — Профессор, — произнесла она ровно, без малейшей дрожи, — Кормак лжёт. Никаких вечеринок со стороны факультета Слизерина не было. Если бы были — я бы сообщила вам первой, вы это знаете. Не думаю, что за годы учёбы я дала вам хоть один повод сомневаться в моей честности. — А что касается той несанкционированной вечеринки, которую устроил сам Маклагген… — вставила Пэнси, глядя прямо на Кормака. Тот дернулся, словно её слова ударили его. — Ни Малфой, ни кто-либо из нас никому там вреда не причинили. Мы пришли только для того, чтобы обсудить бесчеловечность произошедшего с нашим другом в наше отсутствие и вернуть палочку Малфоя, которую Кормак отобрал. — Я это подтверждаю! — добавила Гермиона. — Как только меня оповестили о вечеринке, я пришла и увидела, как Пэнси, как староста, остановила её, а Тео, Блейз и Драко разговаривали с Кормаком, пытаясь уладить ситуацию. Кормак почувствовал, как кровь стыла в жилах. Слова Гермионы и Пэнси звучали словно удары, каждый из которых разрушал его хрупкую уверенность. Он открыл рот, но из горла вырвался только хриплый звук. Никто не шевельнулся в его защиту: однокурсники опустили головы, стараясь не встречаться взглядом с деканами, а серебряный квартет вместе с Гермионой, хоть и напряжённые, твёрдо оставались на стороне Малфоя, не давая Кормака оправдать. — Вы… вы… — застрял голос, срываясь на визг. Кормак пытался найти хоть один аргумент, но слова растворялись в холоде кабинета, среди строгости МакГонагалл и бесстрастного, пронизывающего взгляда Снейпа. Профессор шагнула вперёд, её длинный плащ тихо зашуршал о полу. — Мистер Маклагген, — произнесла она ровно и безэмоционально, — вы позволили себе организовать мероприятие, которое едва не привело к опасности для других учеников, а затем пытались оправдаться словами об «ответной мере». Вы понимаете, насколько это глупо звучит в условиях, когда у нас есть свидетели и доказательства? Кормак закашлялся, будто пытался вдохнуть хоть частичку воздуха для защиты, но комната была наполнена напряжением, которое делало любое движение болезненным. Он почувствовал взгляд Малфоя на себе — холодный, отстранённый, но пронзающий насквозь, с лёгкой насмешкой, словно предупреждая: «Ты проиграл». — И что же, — тихо, но с ядом, произнёс Снейп, — вы считаете, что это оправдывает ваши действия? Вашу наглость и безответственность? Вашу попытку манипулировать друзьями и однокурсниками? — А как насчёт Нотта? — вырвалось у парня, почти на грани паники, как последняя попытка спастись от надвигающегося краха. — Как насчёт того, что он пару дней назад избил меня? И не впервые! МакГонагалл скептически перевела взгляд сначала на Теодора, стоящего в стороне, а затем снова вернулась к Кормаку. Её холодные глаза сжигали почти как ледяной ветер: — Если Нотт напал на вас, — спокойно произнесла она, — то почему же он весь в ссадинах, а вы… совершенно невредимы? Кормак нахмурился, лицо горело румянцем, дыхание прерывисто срывалось, и он поспешно пытался выкрутиться: — Это… не моя вина, что у этого слизеринского выродка нет денег на лечебные зелья. Я вратарь Гриффиндора! Мне важно выглядеть безупречно! — Так вот что вас действительно беспокоит, — ледяным, безжалостным тоном произнесла МакГонагалл, поднимая бровь, — юноша для вас важнее не последствия своих действий и не опасность, которую вы создали, а имидж и статус вратаря. — Да, — тихо, почти невнятно пробормотал Кормак, не отрывая взгляд от пола, — мне… важно, как я выгляжу, но... — Какие «но»? — сказала она, словно ставила диагноз и одновременно выносила приговор. — Вы приписали себе роль жертвы, оправдывая свои действия ложной моралью. Вы устроили вечеринку, напали на других учеников и обвиняли их, чтобы отвлечь внимание от собственной мелкой тщеславной обиды. Комната словно сжалась вокруг него. Каждое слово МакГонагалл было словно холодный клинок, и Кормак чувствовал, как его уверенность тает на глазах. Он стоял, сжав кулаки, пытаясь удержать осанку, но взгляд упорно цеплялся за пол — страх, стыд и бессилие смешались в одно тяжёлое, удушающее ощущение. — Я… я… — зашептал он снова, голос дрожал, хриплый и прерывистый, — извиняюсь… Даже эти слова прозвучали фальшиво, как жалкая попытка выгородить себя. Снейп, стоявший в стороне, сверкнул глазами, холодно наблюдая за каждым движением юноши, словно оценивая каждую каплю слабости. Ни малейшей жалости, ни намёка на понимание — только чистый, оценивающий взгляд, который пронзал насквозь. — Извинения — это лишь слова, мистер Маклагген, — произнесла МакГонагалл так ровно, что даже пламя в камине будто дрогнуло. — Действия имеют последствия. И теперь вам придётся отвечать за свои поступки. Она сделала шаг вперёд, её тень упала на Кормака, словно отделяя его от остальных. — Я отстраняю вас от тренировок по квиддичу на полгода. Слова хлестнули, как ледяной порыв сквозняка, пробежавший по залу. Маклагген резко вскинул голову — впервые за всё время, пока длился разговор, — и в его широко раскрытых глазах вспыхнуло неподдельное, почти детское отчаяние. Он будто не мог поверить, что наказание настигло его по-настоящему, а не пронеслось стороной, как обычно. — Ч-что?.. Профессор, пожалуйста, я… — его голос дрогнул, изломанный, лишённый привычной самоуверенности. Но МакГонагалл не дала ему даже надежды на смягчение. — Ваше место займёт кто-то другой, — отчеканила она так твёрдо, будто уже видела, как кто-то другой летит на его метле сквозь дождь и ветер. — Команда Гриффиндора заслуживает игрока, который способен думать дальше собственного отражения в зеркале. Профессор продолжила — медленно, методично, словно зачитывала статью закона: — Кроме того... — Она подняла палец, давая всем понять, что произнесённое ею прежде было лишь прелюдией. — Вы проведёте ближайший месяц на дополнительных дежурствах по замку — после уроков и по выходным. Уборка коридоров, сортировка книг, инвентаризация кладовых. Всё под наблюдением преподавателей. Слова повисли в воздухе тягучими каплями, и Кормак едва слышно втянул воздух — не всхлип, нет, а болезненный глоток поражённого самолюбия. Лицо его исказилось, будто наказанием стала не работа, а признание своего ничтожества. Снейп, не теряя случая вставить своё, наклонился вперёд. Его глаза блеснули ледяной, колкой насмешкой: — Могу предложить его на смену в подземельях. Там особенно… много работы. В его голосе скользнул едва уловимый, почти сладостный оттенок. Кормак побледнел — мгновенно, резко, словно предложение Снейпа было не о дежурстве, а о публичной казни на глазах всего Хогвартса. Но хуже было впереди. — И последнее, — твёрдо сказала Макгонагалл. — Вы принесёте личные извинения каждому, кого втянули в этот скандал. Профессорам… старостам… и мистеру Малфою, который сегодня едва не лишился половины лица из-за ваших необдуманных действий. Все взгляды автоматически обернулись к Драко. Он стоял, опираясь на косяк, бледный, иссечённый царапинами, с распухшими губами и подбитым глазом, который уже начал наливаться тяжёлой фиолетовой тенью. Но в его осанке было что-то вызывающе прямое. Почти гордое — как будто он и не пострадавший вовсе, а свидетель обвинения, пришедший вершить правосудие. Он смотрел на Кормака так, будто тот был не соперником, а недоразумением. Ошибкой природы. Шумом, который пора приглушить. Гермиона рядом слегка сжала его локоть — жест мягкий, но решительный. Она поддерживала его и одновременно удерживала от едкого комментария, который уже рвался со скоростью выстрела. Маклагген открыл рот — то ли для оправдания, то ли для протеста, — но встретился с холодным, предупреждающим взглядом МакГонагалл… и смолк. Так резко, будто кто-то перерезал нить его слов. Профессор подвела итог: — Ваша попытка скрыть свои проступки закончилась провалом, мистер Маклагген. Учитесь признавать собственные ошибки. Это — куда более ценно, чем ваши уловки, пустые оправдания и блестящая форма вратаря. После её слов тишина вернулась в кабинет, но тишиной она не была — густая, давящая, почти зримая, как туман, она разлилась по комнате, заставляя каждого чувствовать свой собственный вес. Кормак стоял посреди кабинета — маленький, потерянный, ослабленный не столько наказанием, сколько непоколебимостью тех, кто сегодня смотрел на него как судьи. А за его спиной слизеринцы почти физически дрожали от сдерживаемых улыбок — тех самых, широких, победных, которых им велели не показывать… но которые всё равно прорывались в блеске глаз.

***

Студенты начали расходиться из кабинета декана, каждый тише другого — будто лишний звук мог спровоцировать новый всплеск силы, ещё витавшей в воздухе. Лица были серьёзными, шаги осторожными. Даже половицы казались более хрупкими, чем минуту назад. Кормак вышел первым — спотыкаясь, бледный, словно выжатый до последней капли. Его дыхание судорожно рвалось наружу, а плечи были так сжаты, будто он пытался исчезнуть в собственной тени. За ним, переговариваясь вполголоса, потянулись гриффиндорцы: кто-то с облегчением, кто-то с сочувствием, кто-то — с мрачной удовлетворённостью. Слизеринцы же не спешили уходить. Четвёрка Драко — Малфой, Тео, Блейз и Пэнси — остановилась в коридоре, в тени факелов, где свет колебался, цепляясь за края мантии, и рисовал мягкие отблески на зелёных эмблемах. Они стояли плечом к плечу, слаженной линией — как будто их объединяла не просто форма факультета, а общее, недосказанное переживание. Блейз, скрестив руки, занял позицию защитника, будто отгораживая их небольшую компанию от всего мира за дверью. Тео с лёгким наклоном головы прислушивался к последним шагам удаляющихся студентов. Пэнси, аккуратно поправив мантию на плече, не отводила взгляда от двух фигур, задержавшихся ближе всех к кабинету. Гермиона. И Драко. Гриффиндорка уже повернулась, готовая уйти, когда почувствовала лёгкое — почти невесомое — касание к тыльной стороне руки. Настолько деликатное, что оно могло бы быть просто случайным движением воздуха… если бы не тепло. Малфой не удерживал её. Не просил остановиться силой жеста. Просто коснулся — робко, едва ощутимо — словно человек, который всю жизнь говорил шипами, впервые решился прикоснуться к цветку. И теперь сам боялся, что от неловкости всё испортит, что цветок увянет прямо у него под пальцами. Гермиона замерла. — Грейнджер… — тихо сказал он. Голос был хриплым, сорванным напряжением последнего часа, грубоватым, но лишённым привычной колкости, той самой язвительной брони, за которой он прятался годами. Рана на губе наливалась краснотой, царапины на лице бросали острые тени в неровном свете факелов, но взгляд… взгляд был удивительно ясным. Честным, пусть и дававшимся ему с трудом, как будто каждое искреннее слово приходилось выдирать из себя по крупице. Она повернулась к нему полностью — медленно, будто этот момент можно было распугать резким движением. Сердце пропустило удар. — Да? — осторожно ответила она, намеренно удерживая в голосе нейтральность, чтобы не испугать то, что только-только начало рождаться. Драко медленно выдохнул, как будто готовился произнести заклинание, требовавшее всей его силы. — Спасибо, — сказал он негромко, но так, что слово прозвучало будто лишено привычной защиты. — За то, что вмешалась. И… за то, что встала на нашу сторону, хоть это и стоило кучу очков Гриффиндору… Последние слова он будто выдавил, но не с раздражением — скорее с осторожной неловкостью человека, который не привык признавать, что ему помогли. Гермиона чуть наклонила голову, коротко выдохнула, будто сбрасывая напряжение, которое всё ещё висело в воздухе. — Плевать на очки, — произнесла она, и голос прозвучал неожиданно спокойно. Тонкие уголки её губ дрогнули, мелькнув тенью усмешки — быстрой, почти невидимой, но настоящей. — Мы всё равно их вернём. Главное — что Кормак получил по заслугам. Он… перешёл черту. Драко шагнул ближе. Свет факела упал ему на лицо, подчеркивая линию скул, делая взгляд особенно резким. Он смотрел на неё так внимательно, будто видел впервые — и как будто не совсем понимал, что именно видит. — Ты тоже перешла черту, — сказал он тихо. Гермиона вскинула бровь. Не вызывающе — скорее настороженно, прямо. Она не играла, не пряталась — умела смотреть в лицо проблеме, даже если та приходила в виде Драко Малфоя, с его гордостью, его шрамами и его вечной потребностью держать дистанцию. — В смысле? — спросила она, чуть нахмурив лоб, и в этом движении была вся она — та, что сначала хочет понять, а уже потом решать, обижаться или нет. Драко сделал едва заметный вдох. Подбородок поднялся — привычный жест, но лишённый надменности. Он будто сражался с собственными словами, прежде чем произнести их вслух, как будто каждое из них было острым осколком, который можно было случайно уронить и пораниться. — Ты соврала, — сказал он. Слово упало между ними тяжело, глухо, как камень в стоячую воду, и по воздуху пошли круги. Пауза протянулась, звеня от невысказанного. — Соврала всем. Даже МакГонагалл. Только чтобы выгородить нас. В его голосе не было обвинения — наоборот: в нём сквозила растерянность, которую он ненавидел в себе, и уважение, которого он никогда не планировал испытывать к ней. А под этим — ещё что-то более тонкое, острое, опасное. Признание, которое он сам, возможно, ещё не понял. — Не сделай я этого, — тихо сказала Гермиона, — вряд ли бы смогла оправдать вас. Её голос был ровным, убеждённым — без тени сомнения, будто это был единственный возможный исход, и она ни на секунду не жалела о своём выборе. Драко смотрел на неё долго — слишком долго для того, кто обычно бросал взгляды как оружие: быстро, остро, и никогда дольше, чем необходимо. Сейчас же он задержал взгляд так, будто пытался разобрать её до последнего слоя, понять, что скрывается под привычной гриффиндорской праведностью. — Ты готова пойти на такие жертвы ради нас? — произнёс он тихо, но в этой тишине чувствовалось больше, чем в любой выкрик. Там было недоверие — как у человека, который привык, что мир его не выбирает. Недоумение — словно он сам не понимал, зачем задаёт этот вопрос. И, возможно… едва ощутимая тень надежды, от которой он тут же хотел бы отмахнуться. Гермиона закусила нижнюю губу. Это было привычное движение — но сейчас оно не означало ни раздражения, ни готовности спорить. В нём было колебание. Сомнение. Такой редкий для неё момент, когда правильный ответ не был очевиден. Она отвела взгляд — на короткий, почти незаметный миг. Лишь вдох-выдох. Затем подняла глаза снова, уверенная, собранная. — Я сделала это ради справедливости, — сказала она мягко, но в этой мягкости стояла сталь. — Я уже объясняла. Пауза. — Да и я понимала, что Кормака отстранят от квиддича… Рон так хотел стать вратарём… — Конечно, — медленно протянул он, — Уизли будет этим безмерно рад. Уголки его губ дернулись, пропуская наружу насмешку. — Особенно его девчонка… как там её… Блеванда? Гермиона так резко закатила глаза, что Тео за его спиной тихо фыркнул, едва сдерживая смех. — Лаванда, — поправила Гермиона с той усталой строгостью, которой она обычно одаривала Гарри, когда тот забывал домашнее задание. — Да-да, Лаванда, — лениво отозвался Драко. — Как будто это хоть что-то меняет. Гермиона нахмурилась — не резко, не раздражённо, а мягко, почти невесомо, словно смутное сомнение проявилось на лице в привычной её строгости. Бровь приподнялась чуть-чуть, а взгляд стал пристальным, внимательным, как у охотника, замечающего детали, которые другим ускользают. — Что ты этим хочешь сказать? Драко замер — едва заметно, но достаточно, чтобы это мог увидеть тот, кто знал, куда смотреть. Как будто его собственные слова ударили в него же, выбив воздух из груди. Секунда. Две. Глаза чуть дёрнулись — не к ней, а прочь, в сторону, будто он искал спасения в обычных тенях стен. — Ничего, — сказал он слишком поспешно, почти срываясь с фразы. Слово прозвучало сухо, резко, но с неуловимой тенью нервозности. Слишком. Он сделал шаг, разворачиваясь, будто его сила — в уходе, в контроле над расстоянием между ними. Но пальцы на мантии сжались чуть сильнее, чем нужно, дыхание сбилось на долю секунды. И в этот момент, не оборачиваясь, не позволяя себе показать ни капли того, что на самом деле происходит внутри, он добавил: — Спасибо ещё раз. Он сделал шаг прочь. Потом второй. И уже почти растворился в тени коридора, когда, не оборачиваясь, бросил так легко, будто говорил о чем-то обычном, а не о взрыве, брошенном ей под ноги: — Жду тебя в главном дворе к двенадцати… для свидания. — Для свидания... — прошептала про себя Гермиона, глядя блондину в спину. Слова прозвучали странно — не вслух, а где-то глубоко, будто она пробовала их на вкус, проверяла на прочность. Свидание. Такое простое, почти обыденное слово, и всё же оно эхом отозвалось в груди, нарушая выстроенный порядок мыслей. Она не двинулась с места. Коридор медленно возвращался к жизни: шаги, приглушённые голоса, скрип старых камней. А Драко всё удалялся, растворяясь в тенях, оставляя после себя ощущение недосказанности — тёплой и тревожной одновременно. Гермиона выдохнула, только сейчас заметив, что всё это время задерживала дыхание. В голове всплывали десятки вопросов, каждый — чёткий, логичный, требующий ответа. Почему так внезапно. Почему сейчас. Почему с той почти небрежной лёгкостью, за которой она слишком ясно чувствовала напряжение. К двенадцати, повторила она мысленно, словно отмечая время в невидимом расписании. Губы сами дрогнули — не в улыбке и не в хмуром раздумье, а в чём-то промежуточном, новом для неё. Гермиона поправила выбившуюся прядь и медленно направилась дальше по коридору, прекрасно понимая: как бы она ни убеждала себя в обратном, к полудню она уже будет смотреть на часы чаще, чем позволила бы себе признать. И это осознание пугало её куда сильнее, чем само слово — свидание.