Часть 4. День Девы. (Флешбек)

Ночь была полна огней и смеха. В лагере лорда Гормона Хайтауэра у Шепчущего залива царило веселье: вокруг большого костра кружились танцоры, сновали слуги с кувшинами вина, а молодёжь Староместа распевала многоголосые молитвы. Вино лилось рекой. Освещённую статую Девы - септы, одетые в белое, омывали благовониями. Молодые красавицы из благородных семей запустили в небо десяток белокрылых голубей, как символ своей чистоты. Турнир в честь праздника, перенесённый загород, в прохладу, доносящуюся от пролива Редвинов, уже кончился. Гвейн тогда не слышал ни смеха, ни музыки, не радовался собственной победе. Замер один, поодаль, рассматривая танцующих, жадно проглатывая согревающее медовое вино, чувствуя, как сладкая тяжесть кружит голову и окутывает дымкой. Лисса стояла в стороне, выбежала из толпы танцующих девиц — босая, разгорячённая и румяная. Блеск в глазах сверкал растопленным цитрином, когда она смеялась, запрокидывая голову. Она была прекрасна и очень пьяна: в меди волос белели маленькие цветы, а в тонких руках — венок. Венок, который, по традиции, она должна была отдать тому, кого выберет своим рыцарем. И ему стало… невыносимо. Он видел, как юноши украдкой бросали взгляды в её сторону, как ей вручали кубки с золотым вином, как кто-то осмеливался взять её за руку. Она принадлежала им всем и никому. Но в то же время… всё ещё была — его. Гвейлисс обернулась, и их взгляды встретились. Гвейн знал этот взгляд. — Ты меня избегаешь, братец? — Её голос прозвучал мягко, но в нём слышалась насмешка. Она была растрёпанна и весела. Он шагнул ближе, нарушая границы дозволенного. — Ты собираешься отдать венок кому-то из этих мальчишек? — И что с того? Хочешь его? — Лисса играла с ним, протянула сплетение белоснежных цветов ближе к его ладоням, а потом молниеносно отняла, звонко смеясь. Гвейн не пошевелился, только смотрел, не отводя тёмных глаз, а потом стиснул её запястье так, что Лисса пискнула от неожиданности, но не вырвалась. Гвейн потянул её за собой сквозь ряды шатров и костров, сквозь запах медовухи и пряных жареных орехов. Они бежали в прохладу ночи, прочь от шума, прочь от чужих глаз. — Эй, куда же ты меня ведёшь? — Спросила она, но голос её был полон смеха, а не страха. Гвейн не ответил. Она не сопротивлялась. Она смело шагала за ним в темноту.

***

Они бежали сквозь ночь по мягкой высокой траве, сбивая босыми ногами росу, ускользая от мира, в котором оставались братом и сестрой. Смех Лиссы звучал подобно манистовому звону. Вдалеке ещё гремели голоса, доносились звуки лютней, плескались кувшины с вином. Старомест щедро почитал Деву — святую и непорочную, но здесь, в этой темноте, под чёрным небом, озарённым рогатым месяцем, не было места чистоте. Запах её волос смешался с ароматами мяты и шалфея, ночной ветер пробирался под тонкую ткань её платья, под его рубаху, лаская кожу лучше любого любовника. Гвейн знал, что вино всё ещё жжёт горло, но не сильнее, чем желание её коснуться. Он должен был остановиться, должен был вернуть её назад, но не мог. — Мы слишком далеко ушли… — прошептала она, оглядываясь на зарево костров далеко за их спинами. Гвейн не отвечал. Лишь смотрел. Он не мог не смотреть. Лунный свет делал её белой, почти призрачной, глаза сияли, а губы были распухшими от вина. Праздник, смех, ночной воздух — всё дурманило, смешивалось в единый туман. — Значит… ты не возьмёшь мой венок? — улыбнулась она и закружилась, раскинув руки, упиваясь свободой и ночным воздухом. Он покачал головой, не отрывая взгляда. — Нет. Лисса остановилась и выпустила из пальцев белоцветную корону. Венок рассыпался у его ног, сливаясь с высокой травой. — Тогда он останется без хозяина этой ночью… В ответ на это он сделал шаг, коснулся её пальцев. Она не отдёрнула руку. Гвейн сглотнул. Её кожа была горячей, дыхание — частым. Сотни раз он ощущал возбуждение к женщинам, что бросались в его постель. Но это была Лисса, и желание становилось острее. Он чувствовал, как пульсирует вино в его венах, как клокочет в груди что-то большее, чем искушение, большее, чем страх. И тогда он схватил её — рывком, жёстко, без сожаления. — Гвейн… — Прошептала она, запоздало реагируя. Голос её дрожал. Он не дал ей договорить. — Скажи, чтобы я остановился… — Прохрипел он у её уха, принимаясь покрывать тонкую шею поцелуями, так что она вздрогнула. — Умоляю, останови меня! Она молчала. Миг — другой, окончательно размякнув. И тогда его губы завладели её — требовательно, жадно, с той тоской, которую он не осмеливался озвучить долгие годы. Её руки вцепились в его плечи, он ощутил, как она выгибается, как мягкость её тела поддаётся, как дыхание становится рваным. Они повалились в высокую траву, прячась от марева костров и летящего смеха. Пальцы Лиссы путались в его волосах, Гвейн высвобождал её от одежды, пока под его руками не осталось только её горячее тело. Ноготки царапали его спину. Гвейн целовал выступающие ключицы, покусывал и облизывал кожу, ласкал языком грудь, спустился к животу. А потом ниже, ниже и ниже...пока не добрался до самого сокровенного, самого горячего и шелкового, припадая губами. Гвейлис изогнулась дугой, не имея сил удержаться, порочно застонала, прямо в расколотое звёздами небо. Позже он не увлек её за собой, слабую, мокрую и дрожащую. Она легко обхватила его бёдра коленями, притянула подбородок ближе, так что они снова упали в траву. Целовались, как сумасшедшие, плавясь в руках друг друга и рвано дыша. Гвейн снова оказался сверху, между её ног. Далекие огни праздника плясали тенями на его разгоряченном теле, освещая рельефные плечи, жилистые руки, подтянутый живот. — Взгляни на меня…— Попросил он и Лисса подняла глаза: сладко, горячо, мягко. Жидкий мёд пролился в цитрины. Целый миг они изучали друг друга, словно встретившись впервые. А затем он ворвался в неё – глубоко и резко, заполняя воздух вокруг мучительным безумным стоном. Гвейлис зажмурилась от боли – сильной, разрывающей, заставляющей окаменеть под теплом его тела. — Тише…расслабься…не сжимайся так. — Он гладил её по голове, по груди. Его руки блуждали всюду, пытались усмирить эту пытку, уменьшить оглушительное жжение внутри. Его много, слишком, это не помогает! Ей больно, ей плохо! Слабо соображая она старалась следовать его советам. — Ли-сса…— Гвейн это чувствует, пытается сдержаться, не шевелится, позволяя ей привыкнуть, но долго так не может. Ожидание слишком мучительно. — Пекло…— Выскальзывает осторожно и снова двигает бёдрами вперёд. Искусывая губы, она немного расслабляется, подаваясь навстречу, влажные локоны-змейки волнисто липнут к белой шее. Лисса тянет воздух сквозь сжатые зубы, впиваясь ногтями в его спину, но мужественно терпит. Гвейн задыхается. Удовольствие сочится сквозь её приоткрытые губы, заставляет его терять голову, он начинает двигаться яростнее и быстрее. Ей больно, но остановиться он уже не может, слабо замечая, как в глазах Лиссы затлевает далёкое удовольствие. Маленькая, гибкая, стойко отвечающая на его движения…его Лисса. Где-то, в этой горячей гонке, краем сознания, он замечает, как сжимает её худые запястья, вдавливая их в примятую траву. Слышит её хриплые стоны, чувствует, как она прогибается под ним, как его горячий лоб прижимается к её влажной шее. Ещё, ещё и ещё… Гвейн смеживает веки, обессиленно стонет, навалившись на неё сильнее и тело пронзает резкое, почти болезненное удовольствие. Свежий ночной ветер возносится к мириадам звёзд. Трава колыхаясь, укрывает их, как в колыбеле, а вдалеке продолжается празднование в честь Девы. Святой. Не поруганной. Такой, какими им уже никогда не стать. Здесь, затерянная в поле, под бесконечным небом, Лисса уже не была его сестрой. Она просто была – его. Только этой ночью.

***

Гвейн проснулся от холода. Трава под ним была мокрой от росы, а воздух стал свеж и резок, как клинок. Туман тёк между травинками, колыхался над полем, лениво укутывая землю в серебряную дымку. Пахло костром, где-то лаяли гончие. Лисса уже не спала. Она сидела, закутавшись в плащ, сгорбившись, словно птица под дождём. Волосы её спутались, губы были покусаны, взгляд утопал в тумане. Гвейн знал: она слышала, как он сел. Слышала его дыхание. Но не обернулась. — Утро холодное. — Наконец произнёс он, настороженно улыбнувшись. Лисса кивнула. — Да. Гвейн провёл рукой по лицу, стирая остатки сна, но ночные тени не уходили. Они всё ещё лежали между ними, прячась в смятых травах, в запахе увядших цветов, в следах чужих рук на чужой коже. Он искал слова. Их не было. — Нам пора возвращаться, — тихо сказала Лисса. Её голос был ровным, почти обычным. Слишком обычным. Внутри у Гвейна что-то сжалось. — Всё… всё ведь хорошо? Лисса вздохнула медленно, как будто ей пришлось напомнить себе, что нужно дышать. — Всё, что приходит ночью, уходит с рассветом, — сказала она. — Разве ты не знаешь? Он усмехнулся, но в этой усмешке не было радости. — Ты всегда говорила, что не веришь в приметы. — Я поверила бы в любую, если бы она помогла. Она повернулась, и свет коснулся её лица, выбелил усталость и… тёмную тень сожаления в глазах. Гвейн знал этот взгляд. — Это было… нашей ошибкой? Гвейлис не ответила. Он почувствовал, как в животе завязался узел, как грудь наполнилась глухой, терпкой болью. — Лисса… Она поднялась, расправляя плащ, отряхивая ладонями колени. — Нам пора. — Лисса!? Гвейн вскинулся с места, вытягиваясь. Ветер растрепал его волосы, больно резанул по слезящимся глазам. Она не ответила. Гвейн смотрел, как она уходит, как её лёгкие шаги утопают в траве, как шлейф плаща цепляет капли росы. Ещё несколько часов назад он думал, что наконец обрёл её. А теперь понял, что потерял её навсегда.