Часть 3. Летние дети.

В Староместе все называли их "летние дети", и с первого вздоха в этом мире они были неразлучны. Две нити одной ткани, два голоса одной песни. Где был он – там была и она. Где плакала она – там сжимались его кулаки. В детстве они вместе забирались на старые башни родового замка, дразнили служанок, прятались в садах, купались в солнечных лучах на белых мраморных ступенях, ведущих к главным вратам. Они знали друг о друге всё: как Гвейн поднимает бровь при попытке солгать, как Гвейлис теребит рукава платья, смущаясь, что рассмешит его, а что доведёт её до слёз. Все шрамики, созвездия родинок, каждую ресничку. Никто во всех Семи Королевствах не был ближе. И они не знали, что значит одиночество, пока не потеряли мать. Смерть Алерии ударила по их семье тяжёлой рукой. Гвейн не плакал. Отец и дядюшка давно внушили ему это: мужчины Хайтауэров не льют слёз, даже если внутри всё разваливается на куски. Но когда в ту ночь он услышал, как Лисса рыдает в темноте, свернувшись калачиком в материнской постели, что-то внутри него сломалось. Он лёг рядом, обнял её хрупкое тело, согревая, защищая, утешая. — Я всегда буду с тобой. — Шепнул он ей на ухо. И она легко поверила ему. А потом у них отняли Алисенту. Им нужно было возвращаться в Старомест. Так решил Отто. По стенам Красного замка ползли шепотки, как побеги ядовитого плюща: — Не слишком ли много Хайтауэров вьётся у королевских покоев? Гвейлис тогда вцепилась в старшую сестру, не желая прощаться, но дядюшка Гормон увёл близнецов, возвращая домой. Их вырвали из привычной жизни подле отца, разлучили с родными сердцами, выдворили прочь, как нежеланных гостей, а Алисента исчезла за стенами Красного замка. С того дня они с Лиссой стали ещё ближе. Она держала его за руку на каждом балу, пряталась за его спиной, когда мужчины пытались заговорить с ней. А он учил её стрелять из лука, управляться с кинжалом, кататься верхом так, как не подобает благородной леди. Слуги гнусили, почти не размыкая губ: — Они слишком привязаны. — Не разлей вода. — Это странно… Но Гвейн плевал на их слова. Лисса была его.

***

Осознание пришло позже. Вчерашним жарким летом Лисса была его взъерошенной сестрёнкой, а сегодня, в золотое осеннее утро, он вдруг заметил, что платье облегает её тело иначе, чем раньше. Солнце висело высоко над Староместом, окутывая всё медовым светом. Они убежали из замка к Медовичке, как делали это сотни раз в детстве. Вода была прохладной, ласковой, уносила с собой усталость и жар. Гвейн нырял, резал воду сильными движениями, а Лисса, смеясь, брызгала в него недалеко от берега. Всё было, как всегда. Пока она не вышла из воды. Сначала он не понял, что именно изменилось. Но потом… Капли стекали с её волос по мраморной шее, скользили вниз, собираясь в хрустальные ручейки на ключицах. Рубашка, промокшая насквозь, облепила её тело, вырисовывая каждый изгиб, каждую линию. Под тканью угадывалась округлость её груди, розоватые вершинки сосков, вздымающиеся от холода. Она подняла руки, отжимая волосы, и тонкая талия изогнулась. Гвейн застыл. Он видел её тысячи раз. Но не так. Этот образ являлся к нему ночью, во сне, когда он вскакивал с постели в холодном поту. Гвейн начал злиться на неё безумно. За то, что она взрослеет. Что её голос стал ниже, мягче, чуть хрипловатее. Что её губы, когда она хмурилась, выглядели соблазнительно, а не сердито. За то, что чужие взгляды задерживаются на ней дольше, чем раньше. За то, что её тело больше не принадлежит только ему – её брату, её двойнику. — Ты ведёшь себя глупо, — сказал он ей однажды. — Глупо? — Янтарные глаза сузились. — Потому что я хочу танцевать, как другие девушки? Потому что я хочу, чтобы на меня смотрели? — Потому что ты ведёшь себя как... — Он осёкся. Лисса прищурилась. — Как кто? — Как женщина! Она рассмеялась. Не как раньше, а игриво и лукаво. — Я и есть женщина, Гвейн. Он хотел возразить. Сказать, что для него она не женщина. Но не смог. Потому что это было бы ложью. Он знал это с того самого дня, как увидел её выходящей из воды в одной тонкой рубашке, которая прилипла к её телу. С того дня, как заметил, что его пронзает ядовитый гнев, когда она улыбается спутнику в танце. С того дня, как услышал собственный тихий вздох, когда она случайно провела пальцами по его плечу. Он гнал эти мысли прочь, как гончая свору волков. Терзался, ненавидел это чувство, что вздымалось в груди, стоит ей оказаться рядом. Что с ним происходило, во имя Семерых? Это же была его сестра! Наивная, смешная и неловкая – та, что облизывала пальцы, когда ела ягодные пироги, что звонко смеялась, слушая его рассказы о прошедшей охоте, чьи глаза были так похожи на его собственные. Его Лисса. Вот только его мальчишеское тело больше не соглашалось с этим.