Ветер с суши

Утро нового дня встретило Дазая запахом дыма и сакуры. Он вышел на палубу рано, когда город ещё только просыпался, зевая ставнями, хлопками дверей и первыми выкриками торговцев. Волны лениво плескались о борт, обдавая влагой деревянные доски причала. Он стоял, облокотившись на шершавые деревянные перила палубы, слегка сутулясь, словно неся на плечах невидимую тяжесть раздумий. В его руке покоилась простая керамическая кружка, наполненная ещё горячим, дымящимся чаем, аромат которого смешивался с запахом соли и влажной древесины. Его взгляд был устремлён вдаль, за пределы причала, туда, где раскинувшийся город ещё медленно просыпался, утопая в лёгкой, серебристой утренней дымке, сквозь которую едва проступали очертания крыш и мачт. Нежный утренний бриз ласково трепал тёмные пряди его волос, слегка растрепав их после ночи. За долгие годы странствий он давно привык к бесконечной смене незнакомых городов, к шумной суете портов, полных говора и движения, и к лицам, которые мимолётно смотрят с мимолетным интересом, но никогда не задерживаются в памяти. Йокогама, однако, с первых минут показалась ему чем-то отличным от всего виденного прежде. Здесь ощущалось меньше показной роскоши, меньше напускной важности, больше какого-то естественного, глубокого дыхания жизни — не такого спертого и искусственного, как в надменных столичных городах. Он просто жил своей собственной, неторопливой жизнью, со своими устоями и ритмами. Спрыгнув с высокого трапа на твёрдую землю пристани, Дазай не стал торопиться. Он позволил себе долгую, неспешную прогулку вдоль причальной линии, внимательно разглядывая пришвартованные корабли и снующих портовых рабочих. Затем он свернул в лабиринт узких, петляющих улочек старого города, с любопытством наблюдая за тем, как постепенно просыпается его повседневная жизнь. Где-то вдалеке раздалось бодрое утреннее пение петухов, возвещающее начало нового дня, где-то уже слышалось тихое шипение кипящих котлов с ароматным супом мисо, из окон доносились приглушённые голоса. В укромных переулках звучал звонкий детский смех, и стайка ребятишек азартно гоняла по мостовой самодельный шар из скрученных тряпок, едва не врезаясь в его невозмутимо идущие ноги. «Здесь живут. Не ждут. Просто живут…» — подумал он, подходя к оживлённому рынку. На Дазая обрушилась целая волна разнообразных, насыщенных запахов, характерных для любого оживлённого портового рынка: резковатый аромат свежей рыбы, смешивался со сладковатыми нотками экзотических пряностей, терпким дымком от жаровен с углями и манящим запахом свежеиспечённого хлеба, только что вынутого из печи. Его внимательные глаза неторопливо скользили по многочисленным лавкам и прилавкам, заваленным разнообразными товарами — от морских деликатесов до ярких тканей и глиняной посуды. Он ничего конкретно не искал, просто наблюдал за этой бурлящей жизнью, впитывая её атмосферу. Порой он едва заметно кивал в ответ на приветствия настойчивых торговцев, бросал в ответ несколько ленивых, ничего не значащих фраз, но при этом всегда оставался чуть в стороне от всеобщей суеты, словно невидимая граница отделяла его от этого шумного мира — как, впрочем, и всегда. Он как раз проходил мимо прилавка, живописно заваленного горой спелых, оранжевых фруктов, когда произошло неожиданное столкновение. Оно оказалось довольно ощутимым — кто-то, двигаясь с неожиданной резкостью, вывернул из-за высокой плетеной корзины, доверху наполненной сочной хурмой, и прежде чем Дазай успел хотя бы на шаг отступить, он столкнулся с этим кем-то плечом к плечу. — Ай! — восклик прозвучал почти мгновенно после столкновения, резкий, как удар хлыста, и полный искреннего возмущения. — Прошу прощения… — машинально проговорил Дазай, невольно оборачиваясь на звук. Перед ним стояла девушка, хрупкая на вид, но с таким выражением лица, которое, казалось, могло испепелить опавшие осенние листья одним лишь гневным взглядом. Её рыжие волосы, яркие, словно пламя, были небрежно завязаны на затылке, и несколько непокорных прядей живописно обрамляли её лицо. Тонкая, чёткая линия бровей была сердито сдвинута к переносице, выдавая её раздражение. На ней было кимоно насыщенного цвета запечённой глины, строго запахнутое и подпоясанное широким оби. Она смерила Дазая пронзительным взглядом с головы до ног, словно в доли секунды взвешивая все возможные варианты действий — то ли наградить его болезненным ударом изящного веера, заткнутого за оби, то ли отчитать, как нерадивого школьника, посмевшего нарушить её покой. — Смотрите, куда идёте, чужестранец! — бросила она, её голос звучал резко и холодно, словно острый нож скользнул по тонкому льду. — А я-то, признаться, подумал, что это коварная хурма внезапно кинулась на меня из своей корзины, — спокойно, почти лениво отозвался Дазай, на его губах скользнула едва заметная, ироничная полуулыбка. Девушка прищурилась, её глаза сузились, выражая крайнее недоумение. Она явно не ожидала подобной шутки, особенно от человека, чьи руки и шея были аккуратно забинтованы и от которого явственно пахло свежим морским ветром и солью. — Очень смешно, — буркнула она себе под нос, демонстративно отворачиваясь, но почему-то не спешила сразу же уйти, словно какая-то невидимая сила удерживала её на месте. Дазай слегка склонил голову набок, внимательно разглядывая её. Черты её лица были резкими и выразительными, словно искусно выточены по чьей-то давней памяти. Голос звучал с явным характером, в нём чувствовалась внутренняя сила и независимость. Она определённо принадлежала к тому типу людей, которых невозможно было забыть после первой же мимолётной встречи. — У вас острый язык, как у хорошего меча. Или вы тоже из порта? Она бросила на него короткий взгляд. — Я из здешних мест. — Это многое объясняет. Город с таким ветром не мог вырастить кого-то скучного. Теперь она уже точно собиралась уйти. Но прежде чем шагнуть, на миг задержалась — как будто хотела что-то сказать, но передумала. Он проводил её взглядом. Ветер трепал подол её кимоно, и прядь волос соскользнула ей на щеку. Она не поправила. А он, оставшись стоять у корзины с хурмой, впервые за долгое время почувствовал, как в груди что-то пошевелилось. Не шторм, не тревога. А… интерес. Чистый, как глоток весеннего воздуха. Кто она такая? Капитан ещё долгое время неподвижно стоял у прилавка с сочной хурмой, делая вид, что тщательно выбирает самые спелые плоды — хотя мысли его давно уже витали далеко за пределами фруктового ряда. Его внимательный взгляд скользил по мелькающим в толпе лицам прохожих, по их жестам и движениям, пытаясь уловить что-то неуловимое. Но яркая рыжая копна волос больше не попадалась ему на глаза среди пёстрой людской массы. Он не собирался спрашивать. По крайней мере, не сейчас, не сразу. Однако его ноги, словно повинуясь какому-то внутреннему, неосознанному импульсу, сами собой повели его в сторону небольшой лавки, где обычно располагалась словоохотливая старушка Фуми, с которой он познакомился ещё во время своего прошлогоднего визита в Йокогаму. Он нашёл её сидящей на той же покосившейся деревянной скамеечке у самого входа в её крохотную закусочную. Она неторопливо разглядывала бурлящую рыночную площадь, словно наблюдая за давно знакомой пьесой, которую она видела уже сотни раз и знала назубок каждую реплику и каждое движение актёров. Когда капитан приблизился, она прищурила свои проницательные глаза и добродушно хмыкнула: — А, наш заморский капитан снова разгуливает без шляпы. Смотри, так и сгоришь на этом солнце, как жирный карась на раскалённых углях. — Доброе утро, Фуми-сан, — с вежливой, чуть ироничной полуулыбкой ответил он, слегка склонив голову в знак приветствия. — Сегодня просто чудесная погода. — Уж ты мне расскажи, капитан, про чудесную погоду, — проворчала старушка, не отрывая взгляда от рынка. — Ха! Да у тебя такое лицо, будто само небо тебе что-то на ухо шепчет. Не иначе, как опять какая-нибудь морская история приключилась? Или, может, на суше приключение нашёл? Вон как глаза блестят. Он уселся рядом, подогнув ногу, взял горячий пирожок, поблагодарив лёгким кивком. Ему нравилась её манера — с поддёвкой, с шуткой, но проницательная. — Сегодня на рынке я чуть не сбил девушку. Маленькая, вспыльчивая. Рыжая. Знаете такую? Фуми-сан подняла брови, но не сразу ответила. Она отпила из своего пиалушки чай и только потом прищурилась: — Рыжая, говоришь? Не с веером ли ходит? А глаза как у лисицы? Он кивнул. — М-м… — протянула старуха, прикрывая улыбку рукой. — Это, должно быть, Чуя. Дочь семьи Накахара. Живёт тут недалеко, ближе к вишнёвому саду. Умная. Упрямая, как мул. И если ты её задел — считай, сам виноват. Мальчишки из лавок до сих пор вздрагивают при её приближении. — Она производит… впечатление, — тихо сказал Дазай, и Фуми-сан фыркнула. — Да на тебе на лбу написано: «впечатлило». Думаешь, у старой Фуми глаз не наточен? Он слегка рассмеялся, не отрицая. Ветер снова потянул за полу его плаща, а в животе приятно заныла горячая корочка пирожка. — Спасибо, Фуми-сан. — Не благодарят, когда судьба цепляется за рукав. Лучше скажи: ты надолго в Йокогаме? Он не ответил сразу. Лишь посмотрел в сторону переулка, где за исчезающим утром скрылась она. — Пока ветер держит паруса на берегу, — сказал он наконец. Фуми-сан усмехнулась, но уже ничего не сказала. Только наливала себе чай, а глаза её смотрели чуть дальше рынка. Туда, где встречаются пути. *** ...Её быстрые, резкие шаги гулко отдавались по старым, шершавым деревянным доскам рыночного помоста, словно чёткая, ритмичная отбивка барабана, внезапно зазвучавшая в её взволнованной груди. Она шла стремительно, почти сердито. Каждый её шаг говорил о внутреннем напряжении, о желании поскорее покинуть это место, где её так неожиданно выбили из колеи. Какой дерзкий тип. Чужак с этими своими фразочками. Думал, что может вот так — врезаться и отпускать шуточки? И этот взгляд… глаза, как будто в них уже целая история, и ты — всего лишь следующая строка. Тьфу. Чуя мотнула головой, как от насекомого. Слишком резко — рыжая прядь соскользнула на щёку, и она злобно заправила её за ухо. — Надо было дать ему веером по носу, — пробормотала себе под нос, — вместо того чтобы стоять, как дурочка. Она не любила, когда её равновесие нарушали. А этот чертов моряк — он в ней что-то толкнул. И не физически. Свернув в сторону, она остановилась у колодца, чтобы умыть лицо. Вода была прохладной, бодрой, словно хотела стряхнуть с неё этот налёт чужого присутствия. Всё. Хватит. Он просто какой-то проходимец. Такие приходят — и уходят. Волны уносят. Но внутренний голос — тот, что редко вмешивался — шепнул ей на самой грани тишины: Ты ведь снова посмотришь, правда? Захочешь увидеть, пройдёт ли он снова тем же путём. Чуя сжала кулаки и в сердцах прошипела: — Да чтоб он подавился хурмой. Но сердце уже отбивало не гнев, а ритм другого рода. Она ещё не знала, что к чему. Просто шла, быстро, домой, будто удирая. Только от кого — от него или от себя — она бы и сама не ответила. Но гнев, вспыхнувший было ярким пламенем после неожиданной встречи, уже начал уступать место иной, более сложной и тревожной мелодии, звучавшей в унисон с учащённым биением её сердца. Это был не яростный ритм негодования, а скорее сбивчивый, торопливый перестук замешательства и внезапного, непонятного волнения. Она ещё не могла толком осознать, что именно произошло, какие струны её души затронул этот странный чужестранец с бинтами и ленивой улыбкой. Она просто шла, очень быстро, почти убегала, обратно к тишине и спокойствию своего дома, словно спасаясь от какой-то неведомой угрозы. Только вот от кого она пыталась скрыться — от этого незнакомца с пронзительным взглядом или от собственных, внезапно пробудившихся чувств, — она бы и сама сейчас не смогла дать чёткого ответа. В её душе царила странная, непривычная сумятица, заставлявшая её ускорять шаг, словно пытаясь бегством обрести ясность.