До первых всполохов

С самого раннего утра в густом, влажном воздухе витала особенная, непривычная суета. Это было не то обычное оживление, характерное для шумных рынков и многолюдных пристаней с их вечной торговлей и криками чаек, а нечто более звонкое, приподнятое, почти праздничное — как если бы сами узкие улочки перешёптывались друг с другом, передавая известие о грядущем вечере и затаённо предвкушая его яркое наступление. Глухие, ритмичные удары барабанов доносились откуда-то из самой глубины городских кварталов, их низкий гул плавно растекался от одного тёмного переулка к другому, словно пробуждая каждый древний камень мостовой от дневной дремоты. По узким, извилистым улочкам с развевающимися на ветру полотняными вывесками то и дело пробегали стайки возбуждённых мальчишек, размахивая маленькими бумажными флажками пёстрых расцветок. Над дверями домов медленно, словно распускающиеся бутоны цветов, поднимались разноцветные бумажные фонари, цепляясь своими хрупкими каркасами за тонкие шнуры, натянутые между черепичными крышами. Грациозные женщины в лёгких летних юкатах, украшенных изящными узорами, с особым старанием украшали входы в уютные чайные домики свежими цветами, искусно сложенными в небольшие, яркие узелки ткани — алеющие, словно закатное солнце, нежно-голубые, как весеннее небо после дождя, цвета молодой листвы. На просторной центральной площади, обычно служившей местом для торговли и встреч, кипела работа — там спешно собирали высокий деревянный помост, который вечером должен был стать сценой для музыкантов, где громкие барабаны взревут в едином ритме с первыми оглушительными залпами праздничного фейерверка. Опытные мастера уже ловко устанавливали высокие стойки для пиротехнических установок, осторожно разлаживали многочисленные ящики, плотно обёрнутые в плетёные рогожные маты, предохраняющие драгоценный груз от случайных искр. Работали быстро, но при этом необычайно аккуратно, с тем особым уважением, которое издавна полагалось своенравной и могущественной стихии огня. По мощёным улицам неспешно двигались тяжёлые телеги, гружёные разнообразными товарами, возницы громко перекликались между собой, перебрасываясь шутками и деловыми распоряжениями. Глухо гремели о деревянные борта охапки дров и туго свёрнутые рулоны ткани, в воздухе смешивались аппетитные запахи варёного риса, сладких бобовых паст, тлеющего древесного угля и едва уловимая горечь — предвкушение той самой огненной ночи, которая должна была вскоре озарить тёмное небо над городом. Даже обычно ворчливые старики сегодня сидели на своих низких крылечках не с привычным недовольством на лицах, а с тихими, задумчивыми улыбками, словно погружённые в приятные воспоминания о своей далёкой молодости, будто этот волшебный вечер был способен на миг вернуть им то безвозвратно ушедшее время. Дети же, возбуждённые предвкушением зрелища, все как один свято верили, что каждый яркий, распускающийся в ночном небе огненный цветок салюта непременно исполнит их самые заветные, сокровенные желания. Город будто держал дыхание. И в каждом взгляде, в каждом движении рук — от завязывания лент до развешивания бумажных журавлей — чувствовалось: этот день будет особенным. *** Чуя уже проснулась. Солнце только пробивалось сквозь занавеси, оставляя тонкие полосы света на полу. Она лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь. Внутри было лёгкое напряжение, будто сегодня не просто день, а… что-то большее. Не тревога — ожидание. Невнятное, но отчётливое. Она села, поправляя сползшее с плеч одеяло, и несколько секунд смотрела на стену, прежде чем встать. Умывание — холодной водой из кувшина. Волосы — быстро, ловко заплетаются в тугую косу, которую она потом аккуратно поднимает, фиксируя шпильками. В её движениях не было суеты, только сосредоточенность. Сегодня в городе фестиваль, и значит, работы будет больше — и на рынке, и в доме, и в голове. На небольшо кухне уже витал тёплый, успокаивающий аромат свежезаваренного чая. Чуя неспешно налила себе полную пиалу своего любимого сорта, отличавшегося лёгкой, едва уловимой горчинкой, которая помогала окончательно прогнать остатки сна и пробудиться для нового дня. К простому, но сытному завтраку она быстро обжарила на сковороде несколько круглых рисовых лепёшек, щедро посыпанных хрустящим кунжутом, и аккуратно положила рядом несколько глянцевых, тёмно-бордовых сладких маринованных слив. Она ела медленно, сосредоточенно, не отвлекаясь на посторонние мысли, скорее "ощущая" наступление нового дня всеми своими чувствами. Словно внутренне прислушивалась к какому-то едва уловимому, невидимому ритму, задающему тон её предстоящим делам. После неторопливого завтрака наступило время для привычной утренней уборки. Чуя тщательно протёрла деревянные полы влажной тряпкой, удаляя мельчайшие пылинки, бережно смахнула пыль с многочисленных полочек, на которых стояли её любимые книги и памятные мелочи, не пропустив даже резные рамы с засушенными полевыми цветами, напоминавшими о быстротечности лета. Затем она вышла в небольшой, но ухоженный сад, где с заботой приподняла поникшие под собственной тяжестью крупные бутоны пионов, поправила мягкие верёвочки, которыми были аккуратно привязаны к бамбуковым столбикам молодые, вьющиеся побеги глицинии, готовящейся к пышному цветению. Тёплое утреннее солнце ласково согревало её шею, а лёгкий, едва ощутимый ветерок игриво щекотал щёку. Она ненадолго замерла, подняв голову и вглядываясь в плавное покачивание зелёных ветвей деревьев, словно пытаясь уловить в их шелесте какое-то скрытое послание, что-то важное, что они пытались ей тихо прошептать. На улице суета уже нарастала. Соседи хлопотали, кто-то вешал фонари, женщины переговаривались о кимоно, о лентах,о том, с кем придут на фестиваль. Чуя вышла из дома с корзиной — не за продуктами, как обычно, а чтобы купить рисовые пирожки. Её кимоно сегодня было повседневное, но аккуратно подогнанное. Пояс затянут крепко — как будто напоминание себе: всё под контролем. Когда её позвали с крыльца, она обернулась. Это была Сачико — соседка, улыбающаяся широко, с лентой в волосах. — Чуя-чан, ты уже слышала? Сегодня на главной улице салюты будут раньше — говорят, из-за чужеземного гостя. - Такой высокий, красив. Ха-ха, видела бы ты! — Не интересует, — отрезала она, будто бы слишком резко. Сачико фыркнула. — Ну-ну. А глаза у тебя странно блестят. Ты не заболела ли, м? Чуя ничего не ответила. Только отвернулась и пошла дальше, чуть сильнее сжав ручку корзины. Она не хотела думать о вчерашнем. О столкновении. О взгляде. О голосе. *** ..Он шёл медленно, будто ища нечто между складками суеты. Праздничный шум не раздражал — напротив, умиротворял. Здесь всё происходило по своим, особым законам: кто-то громко спорил о цене ткани, дети пробегали с бамбуковыми дудочками, из чайной доносилась звонкая рулада — кто-то распевался к вечернему выступлению. Он неторопливо шёл сквозь праздничную толпу, оставаясь наблюдателем, но не чувствуя себя посторонним. Лёгким кивком головы благодарил уличных торговцев за предложенные угощения, едва заметно улыбался в ответ на любопытные взгляды, которыми его одаривали прохожие, но в глубине его глаз неизменно читалось отсутствие всякой суетливости. Он просто внимательно наблюдал за происходящим вокруг — с лёгкой отстранённостью человека, привыкшего к мимолётности встреч, и одновременно с осторожным, изучающим вниманием. Казалось, он стремился не столько увидеть, сколько понять саму суть этого дня, запомнить его мельчайшие детали, впитать его атмосферу каждой клеточкой своей кожи. У величественных ворот центрального храма несколько монахинь в строгих серых одеждах сосредоточенно развешивали длинные белые бумажные полосы, исписанные каллиграфическими пожеланиями. Одна из них — совсем старенькая, с лицом, покрытым глубокими морщинами и напоминавшим сморщенный лепесток сакуры, заметила его среди толпы. Она подошла к нему, протягивая тонкую бамбуковую кисть, измазанную тушью, и приветливо предложила: — Запишите своё самое сокровенное желание. Сегодня — особенный, самый благословлённый день для молитв и надежд. Он молча принял предложенную кисть, задумчиво взглянул на гладкую, белоснежную поверхность пустого бумажного листа… и не написал ни единого иероглифа. Лишь бережно вернул кисть обратно старой монахине, слегка склонив голову в знак благодарности и уважения. — Моё желание уже в пути, — тихо произнёс он, скорее самому себе, чем ей, словно веря в неизбежность грядущих событий. И, не задерживаясь, прошёл дальше, плавно скользя сквозь плотную толпу празднующих. Мимо аппетитно пахнущего прилавка с жареным тофу, мимо мелодичных звуков флейт, доносившихся из открытых окон, и мимо ритмичного грохота деревянных досок, которые спешно сколачивали для вечерней сцены. Все эти многообразные звуки и запахи не отвлекали его, а скорее вели в каком-то неопределённом направлении — не к конкретной цели, а в ожидании той самой заветной возможности, которую он предчувствовал. Внутри него царила странная тишина, почти полный штиль, словно он затаил дыхание в предвкушении чего-то важного. Но под гладью воды всегда скрывается течение. *** Толпа, заполнившая центральную площадь, бурлила и жила своей собственной, многогранной жизнью. Здесь звучали беззаботный смех и сердитые перепалки с назойливыми торговцами, обеспокоенные родители то и дело одёргивали своих непоседливых детей, заставляя их держаться рядом и не теряться в людском море. Дазай плавно скользил сквозь этот живой, шумный водоворот, не прилагая ни малейшего усилия, словно его несла невидимая, спокойная река — как человек, которому совершенно некуда спешить, но который при этом точно знает, куда он в конце концов должен прийти. Он не предпринимал никаких сознательных попыток её отыскать. Это не было его намеренной целью. Просто его взгляд, рассеянно блуждавший по пёстрой картине площади, вдруг неожиданно выхватил из общей, калейдоскопической мозаики ту самую, единственную фигуру. Это произошло так внезапно и безошибочно, словно его собственный глаз мгновенно узнал знакомые очертания, которые будто были запечатлены в его памяти на самом глубоком, почти инстинктивном уровне, на уровне дыхания. Она стояла у деревянных перил, словно тёмный силуэт на фоне алеющего заката, одетая в глубокого синего цвета хаори, украшенное россыпью мелких белых цветов, напоминавших далёкие мерцающие звёзды на вечернем небе. Её плечи были слегка напряжены, выдавая внутреннее беспокойство, а взгляд, устремлённый куда-то за пределы площади, казался острым и настороженным, словно она кого-то ждала или собиралась куда-то идти. Её лицо, сосредоточенное и слегка раздражённое, было при этом удивительно живым и выразительным, подчёркивая её сильный характер. Дазай остановился в нескольких шагах от неё, замер на мгновение, просто наблюдая за её напряжённой фигурой. Лишь спустя пару секунд он неторопливо двинулся вперёд, приближаясь к ней без всякой спешки и пафоса, с тем самым фирменным ленивым спокойствием, которое, казалось, сопровождало каждое его движение и слово. — Какая неожиданная встреча, — проговорил он негромко, но достаточно отчётливо, чтобы его голос достиг её ушей, несмотря на шум площади. Чуя резко обернулась на звук его голоса. На её лице мимолётно отразилось удивление, быстро сменившееся привычным недовольством. — Опять ты, — фыркнула она с явным раздражением и тут же демонстративно отвернулась, всем своим видом показывая, что не желает продолжать этот нежданный разговор. Уголки губ Дазая приподнялись. — Признаться, я надеялся, что ты меня узнаешь. — А я надеялась, что ты меня не найдёшь, — бросила Чуя, не глядя на него. Он хмыкнул, чуть наклонившись вперёд, чтобы заглянуть ей в лицо: — А чего это ты тут одна? Все уже сбежались, ждут начала. Или ты — не из "всех"? — Жду подругу, — буркнула она, — хотя, скорее всего, не придёт. Уже довольно прилично опаздывает. Как обычно. Осаму на мгновение задумчиво прикрыл глаза, словно взвешивая все возможные варианты развития событий. Затем он чуть склонил голову, демонстрируя нарочитую, почти театральную вежливость, и предложил с невозмутимым спокойствием: — Тогда, может быть… позволите мне составить вам компанию? Пока ещё не началось это долгожданное зрелище? — Нет, — отрезала Чуя быстро, безапелляционно, даже слишком поспешно, словно боялась, что, замешкавшись, даст слабину. Осаму ничуть не удивился её категоричному отказу. Он лишь пожал плечами с видом человека, который ничего и не ожидал. — Не настаиваю ни в коем случае. Просто… считайте это своего рода моральной компенсацией за то неловкое столкновение на рынке. Не люблю оставаться в долгу, пусть даже таком незначительном. Она бросила на него короткий, пронзительный взгляд, словно пытаясь испепелить его одним лишь движением глаз. Но затем — что-то внутри неё, казалось, немного отступило, словно поддавшись какому-то невидимому внутреннему убеждению. Она не сдалась, нет, её гордость по-прежнему стояла на страже. Просто… разрешила себе сделать крошечное исключение, уступить совсем немного. — Хорошо, — процедила она сквозь зубы, отворачиваясь и скрестив руки на груди. — Но только лишь потому, что смотреть такой грандиозный фейерверк в полном одиночестве — это уже совсем глупо и как-то… жалко. — Разумный аргумент, — кивнул Дазай. — Обещаю молчать. Почти. Чуя скрестила руки на груди и отвернулась к ярко освещённой площади, где уже начинало собираться всё больше людей, предвкушающих вечернее зрелище. — Только попробуй заговорить со мной хоть о чём-то, — бросила она через плечо, её голос звучал предостерегающе, — так и знай, улетишь прямиком в один из тех фонарей. Он усмехнулся её угрозе. — Подозреваю, это будет самый поэтичный и романтичный способ покинуть этот бренный мир из всех когда-либо существовавших. Представляю заголовки завтрашних газет: "Незнакомец, очарованный красотой пиротехники, вознёсся к небесам в объятиях бумажного дракона". После этой странной перепалки они двинулись в сторону центральной части площади. Их шаги звучали почти в унисон, но между ними сохранялось расстояние. Они шли не слишком быстро, чтобы не спугнуть внезапно возникшее хрупкое перемирие, и не слишком медленно, чтобы не привлекать излишнего внимания. Иногда они обменивались короткими, ничего не значащими фразами, чаще — мимолётными взглядами, в которых всё ещё сквозила взаимная осторожность и необъяснимое любопытство. — Эй, — вдруг сказала Чуя, внезапно повернув голову в его сторону,— а мы ведь так и не представились друг другу. Даже не знаем имён. Он чуть усмехнулся, будто нарочно ждал этого вопроса. — Дазай Осаму. Капитан. Временно без корабля, но с хорошим настроением. — Чуя Накахара, — ответила она, приподняв подбородок. — Просто Чуя. И без приставки «мисс», если не хочешь получить локтем. — Принято, "просто Чуя", — кивнул он, не скрывая улыбки. Они медленно продвигались сквозь плотные ряды праздничных палаток, разглядывая пёстрый ассортимент товаров. Густой воздух был насыщен аппетитными ароматами жареного в кипящем соевом масле тофу, приторно-сладким запахом фруктовых сиропов, и тонким, завораживающим дымком тлеющих благовоний, создававшим ощущение таинственности. На прилавках, подсвеченных мягким светом бумажных фонарей, красовались изящные лакированные коробочки с замысловатыми рисунками, расписные шёлковые веера с изображениями мифических существ и цветущих сакур, лукавые маски лисиц с хитрыми прорезями для глаз и бесчисленные безделушки, украшенные звенящими колокольчиками, издававшими при малейшем движении мелодичный перезвон. Всё вокруг мерцало и переливалось в причудливом свете фонарей, отбрасывая на мостовую танцующие тени и создавая волшебную, почти сказочную атмосферу, в которую они словно случайно шагнули из обыденной реальности. Казалось, что вот-вот из-за угла появится дух леса или промелькнёт лисица-оборотень в человеческом обличье. — Это каждый год такое? — спросил Дазай, задержав взгляд на киоске с изогнутыми трубочками карамели. — Угу, — кивнула Чуя. — Только каждый раз всё кажется немного другим. Люди растут, меняются, влюбляются, уезжают… Он взглянул на неё. Она тут же отвернулась. — …а ярмарка — как будто та же, — добавила она, не глядя. Чуя внезапно остановилась возле небольшого тира, пестро украшенного разноцветными флажками и гирляндами. Внутри, среди беспорядочного нагромождения всевозможных плюшевых игрушек — зайцев, медведей и неведомых мохнатых зверушек — её внимание привлёк странный лис, висевший на самом видном месте. Игрушка была одета в миниатюрное кимоно яркой расцветки, а на его оранжевой мордочке красовалась нагло вышитая чёрными нитками самодовольная ухмылка, словно лис только что провернул какую-то дерзкую шалость. — Это вообще кто выдумал такую нахальную физиономию… — пробормотала Чуя себе под нос, прищурив свои голубые глаза и скрестив руки на груди, рассматривая ухмыляющегося лиса с явным неодобрением. — Попасть в него? — неожиданно спросил Дазай, беря из рук улыбчивого продавца старенькую пневматическую винтовку с потёртым прикладом. — Уверена на все сто процентов, что ты промажешь, — с ехидной усмешкой парировала Чуя, наблюдая за его действиями. В её голосе звучала неприкрытая ирония и лёгкое вызов. Дазай не ответил. Он спокойно вскинул винтовку, тщательно прицелился, на мгновение задержав дыхание. Раздался негромкий хлопок выстрела. Первая картонная мишень, изображавшая смешного осьминога, качнулась и упала. Последовал ещё один выстрел — и вторая мишень, на этот раз в виде удивлённой рыбки, последовала за первой. Третий выстрел — и вниз полетел нарисованный краб, растопыривший клешни. Наконец, четвёртый, последний выстрел — и плюшевый лис в кимоно с наглой ухмылкой с тихим хлопком оторвался от верёвки и упал в груду других игрушек. Несколько человек, оказавшихся рядом, одобрительно зааплодировали меткому стрелку. — Ну, бывает, — пожала плечами Чуя, — везёт дуракам. — Или тем, кто просто привык стрелять точно в цель и в нужный момент, — спокойно отозвался он и, не дожидаясь её язвительного комментария, расплатился с продавцом и, взяв со стойки того самого плюшевого лиса с наглой ухмылкой, протянул его Чуе. — Не надо, — быстро сказала она, видя его жест и инстинктивно отступая на шаг. — Зачем он мне? Что я с ним потом делать буду? Пыль собирать? — Примешь, — мягко, но с непреклонной настойчивостью сказал он, продолжая держать игрушку в протянутой руке. — Это не трофей победителя. Просто… небольшое напоминание об этой самой первой, пусть и не совсем удачной, совместной прогулке, которую я, уверен, всё равно буду вспоминать с большим удовольствием. — Слишком много лишних слов, капитан, — пробормотала она, всё же неохотно принимая из его рук плюшевого лиса. Её пальцы на мгновение случайно коснулись его ладони — лёгкое, почти невесомое прикосновение, после которого она тут же отдёрнула руку, словно обожглась. — Ты покраснела, — с едва заметной, лукавой улыбкой заметил он, наблюдая за её реакцией. — Нет, что ты выдумываешь! Это просто от духоты и жары. Или от слишком яркого света этих дурацких фонарей. Или… или ты меня просто злишь своим самодовольством. Неважно, — быстро проговорила она, стараясь скрыть смущение за привычной резкостью. Но странную игрушку из рук она так и не выпустила, крепко сжимая её в пальцах. Почувствовав, что шум и яркий свет центральной улицы начинают утомлять, они свернули в один из боковых переулков и вскоре вышли к небольшой, едва заметной возвышенности, откуда открывался спокойный вид на тёмную гладь реки и мерцающие огни дальней части праздничной площади. Здесь было значительно тише — до них доносился приглушённый гул толпы и отголоски музыки, но уже не давил на уши. — Ты часто приходишь на фестиваль? — спросил Дазай, обводя взглядом открывшееся пространство. Мягкий свет фонарей то и дело скользил по его лицу, но в глубине его глаз по-прежнему мерцала та самая неразгаданная, манящая глубина. Чуя в ответ лишь неопределённо пожала плечами. — Каждый год. Иногда с кем-то, иногда одна. Это… традиция. Как чай утром, или смена сезонов. Что бы ни происходило, ты просто приходишь и смотришь в небо. Он кивнул. — А что ты загадываешь, когда первый, самый яркий фейерверк с оглушительным треском взмывает в тёмное небо, рассыпаясь там мириадами сверкающих искр? — с любопытством спросил Дазай, внимательно наблюдая за её реакцией. Чуя хмыкнула, слегка наклонившись к нему, словно делясь каким-то сокровенным секретом, хотя в её голосе звучала лёгкая насмешка. — А ты всё ещё веришь во все эти детские сказки? Желания, которые исполняют падающие звёзды, удачные выстрелы в пыльном тире, волшебные превращения под бой курантов? Неужели в твоём возрасте это ещё работает? — Я ведь капитан, — с лукавой усмешкой отозвался Дазай, его глаза блеснули в отблесках далёких огней. — По долгу службы я просто обязан верить в сказки и волшебство. Иначе, боюсь, я окончательно сойду с ума от всей этой порой слишком прозаичной и жестокой реальности. Чуя посмотрела на него с явной долей недоверия, изучая его лицо в мерцающем свете фонарей. Но что-то в его словах, возможно, искренность в глазах или лёгкая грусть в голосе, заставило её взгляд смягчиться. — Тогда, может быть… в этом мы с тобой немного похожи, — тихо проговорила она, отводя взгляд и устремляя его на тёмное небо, словно впервые задумавшись о чём-то важном. Между ними повисла тишина. Чуя задумчиво покачала плюшевого лиса, которого всё ещё крепко держала в руке. Его пушистый оранжевый хвост лениво болтался из стороны в сторону, словно маленький маятник, отсчитывая секунды их странного, неожиданного общения. — Спасибо… за это, — проговорила она негромко, почти шёпотом, и в её голосе впервые прозвучала непривычная для неё нотка смущения и неуверенности. Дазай чуть наклонился к ней, его лицо стало серьёзнее, а взгляд — более внимательным. — Не стоит благодарности. Он просто… чем-то напомнил мне тебя. — Что?! — резко обернулась Чуя, её глаза вспыхнули возмущением. Но Дазай уже успел отступить на шаг, сохраняя на лице свою фирменную беззастенчивую улыбку. — Упрямая мордочка и такой же гордый, пронзительный взгляд. Только вот когтей пока не видно. Она едва сдержала рвущийся наружу смех, покачала головой с деланным укором и, отвернувшись, снова устремила взгляд на тёмную, мерцающую огнями реку. — И почему ты такой… раздражающе спокойный? Он ответил не сразу. — Потому что ты слишком красивая, чтобы злиться рядом с тобой. Она замерла. Потом — снова фыркнула, но в голосе её уже не было злости. Только лёгкое, едва заметное волнение. И они снова пошли вперёд, медленно, по дороге к тому месту, где небо скоро озарит первая вспышка. Пока всё было тихо. Только она и он. Только звук шагов. Только вечер. Достигнув края смотровой площадки, они остановились у самой кромки парапета, откуда открывался завораживающий вид на тёмную гладь реки, плавно несущей свои воды в ночную даль. Снизу, со стороны реки, медленно поднимался тонкий, прозрачный пар, окутывая всё вокруг невидимой тёплой дымкой — словно ласковые объятия наступившего вечера. Многолюдная толпа за их спинами постепенно замерла в предвкушении грядущего волшебства, внезапно прервав свои громкие разговоры, беззаботный смех и торопливые шаги. Всё вокруг будто притихло, замедлилось, погрузилось в какое-то благоговейное ожидание — словно сам огромный город на мгновение затаил дыхание, готовясь стать свидетелем чуда. И вдруг тишину разорвала первая ослепительная вспышка. Высоко в тёмном небе, распустившись яркой, лучистой золотой хризантемой, первый фейерверк величаво расцвёл, сопровождаемый лёгким, хрустальным звоном, словно само ночное небо внезапно раскололось на мириады сверкающих осколков. Чуя невольно приподняла голову, её лицо мгновенно озарилось золотистым отблеском, а в расширившихся глазах отразилось завораживающее пламя. Её огненно-рыжие волосы, распущенные под вечерней прохладой и слегка растрепавшиеся от лёгкого ветерка, едва заметно дрогнули. — Началось, — пробормотала она тихо, словно загипнотизированная зрелищем. Голос её звучал необычно мягко, почти хрупко, без привычной резкости. — Ты всё ещё хочешь загадать желание? — не отрывая взгляда не от неба, а от её лица, спросил Дазай, его глаза мерцали в отражённом свете. — Если и загадывать, то только сейчас, в этот самый миг, — сказала она, едва заметно улыбнувшись краешком губ. — У нас же есть только один шанс, чтобы это сработало, не так ли? И в тот же миг вторая ослепительная вспышка — на этот раз глубокого красного цвета, словно распустившийся бутон камелии — на мгновение озарила всё вокруг багряным светом. Не успело это зарево погаснуть, как в небе расцвёл ещё один огненный цветок — насыщенно-синий, за ним последовал изумрудно-зелёный, а затем ввысь взметнулся целый каскад ослепительного серебра. С тёмного неба посыпались сверкающие искры, словно волшебный дождь из какого-то далёкого, неземного мира. Дазай сделал полшага ближе, стоя рядом, но не прикасаясь. Просто был рядом. Он смотрел вверх — и в то же время чувствовал, как близко к нему она, как у неё слегка дрожат пальцы на игрушке-лисе. — Чуя, — тихо произнёс он. Она не ответила — только посмотрела на него, в свете фейерверков её глаза казались не просто яркими — они были полны живого света. — Я всё думаю, — продолжил он, не отводя взгляда. — Мы ведь с тобой только вчера встретились… и уже не совсем чужие. — Вина тира, — пробормотала она, но без укола. Просто как оправдание. — Или судьбы, — добавил он. Она посмотрела на небо, вздохнула. — Или ты просто слишком влюблён в красивые фразы. — А ты — в сложных людей, — мягко ответил он. В небе взорвалась золотая корона, от которой вниз посыпались длинные волны искр. Толпа ахнула. Чуя не шевелилась. Она всё ещё стояла рядом. Всё ещё с ним. И в этот момент — этого было достаточно. Они не говорили больше. Просто смотрели в небо. Молчали. И в этой тишине было куда больше смысла, чем в сотне слов.