1

      Матерь мягко опустилась на землю. Под ее ногами что-то глухо хрустнуло, но богиня не обратила на это внимания. И они тоже. Она глубоко вздохнула, а на выдохе ее голос раскатисто разнесся по всем мирам, проникая в самые мелкие трещинки и самые глубокие ямы:       — Все кончено.        Матерь чуть развела плечи, из-за чего стала только выше: красно-оранжевые облака обнимали ее ключицы. Мягкая, нежная улыбка прорезала лицо богини, она снисходительно усмехнулась, а после обвела взглядом поле, на котором шел бой, в котором она, Матерь жизни, естественно, одержала абсолютную победу. На земле поломанными куклами лежали бессмертные — ангелы и демоны, метисы, — так отчаянно хватавшиеся за свои жизни. Их пугали бесконечность и небытие, они не понимали, что после смерти все настоящее теряло смысл. Теперь им не нужно было думать о поступках, словах, чувствах. Они погрузились в блаженную тишину, успокаивавшую все существо. И если остатки их душ все же достигли небытия, то им оставалось только возносить слова благодарности той, что освободила их от бремени, ускорила их путь в точку невозврата. Ведь рано или поздно они все равно оказались бы там.        Счастливые.        Глупые.        У них была возможность попасть в небытие. У Всадников же иное предназначение. Они направляли, учили, объясняли. Наказывали непослушных детей, которые возомнили себя сильнее Вселенной. Но при этом все равно они были вознаграждены за свое непослушание Небытием. А что оставалось им, Всадникам? Законы времени и пространства не действовали на них. Они не могли умереть, но могли исчезнуть, оказаться во всеразрушающей пустоте. Это не пугало. Однако оказаться в там значило совершить ошибку. В пустоте и без того их замершее время останавливалось, сводило с ума и вынуждало молить Матерь о прощении.        Достигают ли молитвы ее ушей было неизвестно.       Голод вздохнул и потянулся к карману, где лежала пачка сигарет. Однако он замер, когда услышал тихое, предостерегающее хмыкание Войны: ней смей. Матери не нравилась эта человеческая привычка. Что ж. Он мог подождать, ведь он умел это делать лучше других. Голод слегка провел пальцами по выступающей ткани, проверяя, лежит ли там маленькая коробочка, а после перевел уставший взгляд на брата. Война выглядел изможденно. Еще бы. Они сражались целую вечность. Глупые бессмертные обезумели в своем желании жить и все же смогли нанести урон Всадникам, пусть и незначительный. Ран и ссадин уже не было видно: на них все заживало, как на собаках.        — Ты же знаешь, что она не любит этого, — предостерегающе произнес Война. — Потерпи, когда останешься один. Или только среди нас.        Голод ничего не ответил. Уголок его губы нервно взметнулся вверх. Он сомневался, что теперь ему выдастся возможность побыть одному: Матерь все и всех видит. И он не обращал внимание на уже обыденный укол в ребрах. Одиночество. Слово, отдававшее горечью и пеплом на языке. Оно накатывало резко, но быстро впитывалось в кожу, мышцы и кости Голода. Было частью его, братьев и сестры. Да, они были вместе, объединились ради общей цели, помогали матери. Однако чувство одиночества рядом с семьей только усиливалось.        Голод обвел равнодушным взглядом поле. Сухая трава краснела под лучами заходящего солнца и утопала в пролитой крови. Когда-то потрескавшаяся земля теперь напиталась густой влагой и теперь мягко проседала под тяжестью мертвых тел. Мужчины, женщины, дети. Чьи-то лица были искажены страданиями, глаза их были плотно закрыты, а кто-то умер тихо, спокойно. А ведь всего этого можно было избежать, просто приняв предложение Матери.        Взгляд Голода задержался на девушке-ангеле. Ее когда-то каштановые волосы слиплись от бурой крови, в ясных голубых глазах застыло удивление, будто она даже представить не могла, что умрет. Пухлые губы были чуть приоткрыты, в уголках засохла кровь. Она застыла в решительной позе защитницы. Голод осмотрел ее изломанные крылья, на которых почти не осталось золотых перьев. Руки и ноги девушки были неестественно вывернуты, будто ее кто-то растянул на дыбе. Почему-то Голоду хотелось верить, что ее смерть была быстрой. Недалеко от ангела лицом в землю лежал демон. Видимо, он отчаянно тянулся к этой девушке, желая защитить. Глупец. Ведь когда бессмертные бросили вызов Матери, они подписали себе смертный приговор. И им оставалось только надеяться, что той не захочется поиграть, растянуть удовольствие во время бойни.        Почему-то Голод никак не мог отвести взгляд от этих ангела и демона. В том, как лежала она, как тянулся к ней он, было что-то завораживающее, интригующее, непонятное. Что-то пробуждавшее в Голоде. Странное чувство, название которому он конечно не знал. И он не был уверен, что хотел бы разобраться в этом. Он хлопнул себя по карману, будто пытался привести в сознание, прикрыл глаза, стараясь забыть пальцы демона и удивленный взгляд ангела, но из образы ясно отпечатались в его сознании и мерцали под веками. Это нужно выбросить из головы. Он не мог, не умел сочувствовать этим букашкам. Он тряхнул головой и сделал глубокий вдох. Голод не вздрогнул, когда Война положил на его плечо свою тяжелую ладонь. Он хотел было уже повернуться, чтобы послушать, что еще брат может сказать, когда голос Матери разрезал пространство:        — Дети мои, подойдите ко мне.        Всадники вздрогнули и быстрыми шагами двинулись к площадке, на которой не было ничего: ни травы, ни тел, ни крови. Пустырь. Они выстроились перед Матерью, готовые внимать каждому ее слову. Никто не осмеливался поднять на нее взгляд. Рядом с ней каждый из них чувствовал себя совсем маленьким и ничтожным. Возможно, она отчитает их, как непоседливых детей, а может, даст ценный урок, который они должны принять и пойти дальше по своей бесконечной жизни с новым знанием.        — Посмотрите на меня, — дождавшись, когда Всадники устремят на нее свои взгляды, Матерь продолжила. — Сегодня был сложный день. Но вы не только доказали свою любовь и преданность, но и в очередной раз убедились: не стоит противиться судьбе, ведь она все равно настигнет, только удар ее будет мощнее.        — Да, Матерь, — ответили всадники и чуть склонили головы.        Богиня продолжила:       — Эти дни были сложными. Ангелы и демоны сражались против нас, пытались доказать, что они выше. Ничтожные. За подобные мысли они попали в Небытие, где тщетно будут пытаться докричаться до меня. Попытаются попасть в мой новый, более совершенный мир. Может, им удастся это, а может, и нет. Однако, чтобы создать нечто новое, нужно разрушить старое до основания. Рай и Ад пали. Остались лишь те, кто еще более жалок, чем эти букашки — смертные.        Последнее слово она буквально выплюнула. Всадники одновременно подняли свои головы, внимая Матери.        — Я могу просто щелкнуть пальцами, и мы с вами окажемся в сингулярности, а после можем приняться за работу. Однако, я бы хотела, чтобы вы усвоили новый урок. Терпение, — она улыбнулась, что по коже Голода невольно пробежал холодок. Бессмертный медленно моргнул и расправил плечи. Он готов.        — Этого часа я ждала много столетий. Знала, как все обернется, поэтому ничто не могло вывести меня из равновесия, — голос Матери усыплял и впивался в каждую клеточку существа Всадников. — Существует легенда, что один бог создал мир за шесть дней, а на седьмой он удалился на покой, оставив свои творения самим вершить свои судьбы. Будто ему было интересно узнать, к чему приведут их решения. Мы с вами не будем сейчас уничтожать мир смертных. Это слишком просто. Вы будете учиться наблюдению, терпению. Может, иногда вмешиваться. Но я хочу, чтобы вы видели, как ничтожные решения этих созданий разрушат их же жизни.        — Но Матерь, — подала голос Чума. Она чуть тряслась, и Голод знал, что это не от страха, а от мрачного предвкушения. Сестра чуть взвизгнула: — Как мы сможем повлиять на них, как… Как помочь им разрушить мир?       — Они созданы по нашему образу и подобию, но в них так много чувств… стоит лишь коснуться их, как они вспыхнут, как свечи. Вы сможете пробуждать в них инстинкты, что-то более низменное. Вы посеете среди них болезни, превращающие их в примитивных созданий. Вы вскроете их самые темные желания. Вы залезете в их души.        Вы — мои совершенные дети, не разочаровавшие меня. Вы ценой своих жизней боролись за меня. За это я награжу вас. Выведу ваши способности на новый уровень, чтобы вы смогли повлиять на смертных, а после наблюдать.        Голод боковым зрением уловил, как в глубоком поклоне дернулась Чума. Он услышал, как надменно усмехнулся Смерть.  Война молчал, но, как послушный солдат, склонил голову. Сам же Голод стоял смирно, чуть прикрыв глаза, принимая слова Матери. Позволяя им проникнуть в его мысли.        — Чума, — в голосе Матери слышалось торжество. — Раньше тебе были подвластны все болезни. Ты заражала людей лишь одним касанием, без шанса на исцеление. Теперь же ты можешь создавать более сложные вирусы, которые пробуждают в людях их примитивную, звериную сущность. Они превратятся в животных, целью которых будет только создать стаю себеподобных. Их тело будет функционировать, хотя мозг умрет. Это посеет хаос среди людей. И никакие лекарства им не помогут.        Всадница благоговейно закатила глаза и стала рассыпаться в благодарностях, не замечая презрения, которое мелькнуло в глазах ее трех братьев. Матерь лишь усмехнулась, а после посмотрела на следующего.       — Война, — его имя она произнесла мягко, успокаивающе. — Ты разжигал ярость и в бессмертных, и в смертных. Люди проливали реки крови. Каково же теперь будет одному человеку, внутри которого бушует ярость и война? Когда все его жалкие поступки не дают ему даже дышать? Он просто захочет разорвать себя, лишь бы перестать все это ощущать.        — Благодарю, Матерь, — просто ответил Война и выпрямился, словно в его спину вбили железный кол.         — Смерть, — Матерь обратилась к своему старшему сыну. — Что может быть хуже мертвой души?       — Ничто, — ответил Смерть и улыбнулся жуткой улыбкой.        Так было всегда. Матери не нужно было много объяснять ему. Она задавала вопросы, на которые Смерть быстро находил ответы.        — Голод, — Матерь посмотрела на своего сына. Он почувствовал, как ее взгляд пронзает всего его, достигает самых потаенных мест, проверяет, изучает.        Из всех ее детей Голод был самым непонятным. Он много молчал, много думал, но всегда безукоризненно исполнял ее приказы. Он не задавал вопросов, но его взгляд иногда пугал. Голод много учился, запоминал. Пожалуй, ему этот урок терпения не был нужен вовсе. Однако он был готов познать новые грани себя. Поэтому, когда Матерь обратилась к нему, он лишь склонил голову и, прошептав ее имя, сделал шаг вперед.        — Сын мой, — чуть мягче произнесла Богиня. — То, что я дарую тебе, покажет тебе, что такое дикость и ярость. Что такое борьба и первобытность. Когда-то ты делал людей и бессмертных беспомощными. В твоем присутствии они теряли свои силы. Теперь же ты будешь пробуждать в них голод, который ничто не может подавить. Они будут грызть друг друга, рвать зубами, это будет сводить их с ума. Однако и это не сможет насытить. Сильнейшие из них будут жить до тех пор, пока не столкнуться с кем-то более сильным.        Голод поклонился:       — Я не заслуживаю такого, Матерь, благодарю тебя, — произнес он, а после вернулся к братьям.        — Также вы теперь можете контролировать свои способности, —  сказала Матерь и склонилась к своим детям, коснулась голов каждого.        Голод почувствовал, как внутри него зародился огонь. Он разгорался по всему телу. Всаднику казалось, что он не выдержит, что его вот-вот разорвет от боли. Ему хотелось закричать, однако он лишь тяжело выдохнул и, чтобы удержать равновесие, сделал пару шагов вперед. Два его брата, Смерть и Война, также стойко приняли дары Матери. Чума же не сдерживалась. Будучи более эмоциональной, она позволила себе выразить всю боль, которую она принимала. На миг Голод представил, что сестра пропускает через себя и все ощущения братьев. Ее крик вибрировал в его теле, обволакивал голову, звенел. Спустя мгновение Чума затихла.        — Дети мои. Мои любимые творения, — голос Матери звучал как будто издалека.        Голод поднял голову и увидел, как матерь растворяется в пространстве.        — Учитесь терпению, учитесь наблюдать. И тогда мы построим с вами лучший мир, что когда-либо существовал.        Тишина накрыла их резко. Будто кто-то сверху опустил на них звуконепроницаемый купол. Чума упала на колени и стала возносить молитвы Матери.        — Встань, — рявкнул на нее Смерть. — Тебе повезло, что Матерь дала тебе второй шанс. Ты доказала ей, что ты выше всех чувств к этим бессмертным. Но если ты оступишься еще раз, она не простит тебе эту ошибку.        — Я ее не совершу, — презрительно ответила Чума и поднялась. — Уж теперь я не упущу возможность доказать ей свою любовь.        Голод молчал, глядя куда-то перед собой. Он механически извлек из кармана пачку, вытащил сигарету. Он быстро затянулся и, наконец, позволил себе расслабиться, когда ментоловый дым проник в его легкие.        — Нам стоит убедиться, что тут действительно больше нет никого живого, — сказал Война и вытащил из-за спины меч. — А после давайте-ка наведаемся на Землю. Посмотрим, на что теперь мы способны.        Его улыбка была безумной и заразительной. Голод почувствовал, как его собственные губы разъезжаются в ядовитом оскале.