7

      Голод спускался в разные города, но его ежедневная работа превратилась в досадную необходимость. Раньше он жил моментом. Он питался страхом, отчаянием, слабостью. Он был художником, который писал полотна из человеческих страданий. Теперь же он спешил сделать все быстро. На автомате. Он не вглядывался в лица. Не впитывал ароматы ужаса. Он просто ставил галочки в своем внутреннем списке. А иногда он вовсе не обращал внимания на смертных. Не потому, что жалел их. А потому, что иначе он мог опоздать.       Время стало врагом. Раньше вечность была его союзницей. Теперь он смотрел на городские часы, на положение солнца, на направление ветра. Он торопился.       Он приходил в магазин. Иногда рано, иногда поздно. Иногда она ждала его. Иногда засыпала, сидя на полу, обнимая колени. Но он был рад любому моменту. Рад встрече, рад, что она открывает ему душу.       Он не сожалел о невыполненном долге. Он не боялся отчета перед Матерью Жизни. Он просто... не мог поступить иначе. Встреча с Эль была для него не отдыхом, а наркотиком. Чем-то, что придавало смысл его существованию.        Он стал плохим Всадником. Он перестал быть идеальным. Он стал... другим. Со слабостями, тайнами и желанием продлить мгновение. И это было прекрасно. И страшно одновременно.        Эль много говорила. Она рассказывала о прошлом. О детстве в деревне, где весной цвели яблони. О книгах, которые читала в университете. О музыке, которую любила слушать. О своем брате. О том, как он просил сходить в парк и послушать птиц.       Голод слушал. Он не перебивал. Он не спорил. Он просто впитывал эти истории, как песок впитывает влагу. Он узнал, что она любит рисовать. Что обожает играть на пианино. Что верит в существование параллельных вселенных.       Они часто выходили в Сад слез. Сидели под ивой, слушали, как капли падают в воду. Она говорила, что здесь красиво. Что здесь чувствуется присутствие чего-то живого, даже в этом мертвом мире.       — Здесь я не одна, — признавалась она. — Здесь я не думаю о том дне. О последнем дне.       И Голод понимал. Он не помогал ей забыть. Он просто давал ей возможность перевести дыхание. Быть здесь и сейчас. И это было... приятно.       Иногда они спорили. Она доказывала, что жизнь прекрасна. Он настаивал на законе баланса. Но он всегда уступал. Не потому, что соглашался. А потому, что ему нравилось видеть, как загораются ее глаза. Как оживает ее голос.       Они могли молчать часами. Сидеть на земле, смотреть на воду. И это молчание не было неловким. Оно было правильным. Целебным.       И в эти моменты он чувствовал то самое странное чувство. Легкость. Тепло. Безопасность. Он назвал это комфортом. Но в глубине души знал: это было намного больше. Это было первое за вечность доказательство того, что он способен не только разрушать. Что он способен... быть нужным.       Однажды они сидели в саду слез. Дождь ненадолго стих, и редкие солнечные лучи пробивались сквозь облака, окрашивая воду в пруде в золотистые разводы. Голод курил, вдыхая прохладный воздух. Эль сидела рядом, опершись подбородком на колени.       Она смотрела вдаль, но взгляд был рассеянным. Вдруг она придвинула руку к лицу и принялась рассматривать пальцы. Длинные, тонкие, с узловатыми суставами от постоянного холода. Палец с содранной кожей — видимо, зацепилась за проволоку.       — Скажи, у меня красивые пальцы? — спросила она, не отрывая взгляда от рук.       — У тебя красивые пальцы, — ответил мужчина, оглядывая руку девушки. Что-то в нем затрепетало.        — Когда-то я играла на пианино. Я любила это. Хотела стать музыкантом.        Он помолчал, а после произнес:        — Мне жаль, что судьба так сложилась и теперь ты не сможешь сыграть.        — Да, — вздохнула она. — Но, может, это к лучшему.        Эль замолчала. Она смотрела на свои руки, которые все еще продолжали легкие движения в воздухе. Солнце выглянуло из-за облаков, и ее волосы окрасились в бронзовый оттенок.       Она глубоко вдохнула, и в ее голосе прозвучала осторожность. Словно она боялась, что слова разобьют хрупкий сосуд, который они построили.       — Знаешь... — начала она, не поднимая глаз. — Может, это просто отчаяние. Или страх одиночества. Или просто тоска по нормальности. Но порой во мне просыпается чувство.       Она замолчала, подбирая слова. Голод не двигался. Он просто слушал, чувствуя, как его внутренняя пустота наполняется чем-то горячим и тревожным.       — Это чувство... странное. Неправильное, наверное. Я не должна испытывать его к тому, кто приносит смерть. К тому, кто чуть не заставил убить брата.       Она подняла взгляд. В ее карих глазах плясал солнечный блик.       — Но я чувствую. И мне кажется, что это сильнее обычной симпатии. Это безумие. Но это... настоящее. Ты правда нравишься мне.        Она снова опустила взгляд.       Голод смотрел на нее. Он не знал, что ответить. Он не знал слова «симпатия» или «любовь». Но он чувствовал, как его сущность, состоящая из пустоты, начинает вибрировать от этих слов. Слов, которые означали, что он стал... кем-то.       Голод не знал, что ответить. Он не был человеком. Он не умел подбирать правильные слова. Он просто смотрел на нее, и в его глазах  отражалось замешательство.       На щеках Эль вспыхнул легкий румянец. Он был похож на первые слабые мазки на холсте, который еще предстоит дорисовать. Она опустила взгляд, теребя край своей рубашки. Ее пальцы, только что рисовавшие музыку в воздухе, теперь казались напряженными.       — Я... — начала она, но замолчала. В ее голосе звучала неловкая обида. Будто она ждала от него чего-то другого — любой другой реакции. Но он не мог дать ей то, чего она хотела. Голод сглотнул. Его горло перехватило. Он не знал, как выразить благодарность. Он не знал, как сказать «я тоже». Он просто... не знал.       — Спасибо? — произнес Всадник с легким вопросительным оттенком. Словно проверял, подходит ли это слово.       Эль подняла взгляд. В ее глазах мелькнула тень разочарования, но тут же исчезла.       — Не обязательно что-то отвечать, — слишком быстро сказала она, натянув улыбку. — Я просто... хотела, чтобы ты знал.       Она отвернулась, глядя на воду. Ее плечи напряглись. Она ждала. Ждала, что он уйдет. Или скажет что-то, что даст ей надежду. Что угодно.        Голод сидел рядом. Он не мог уйти. Он не мог сказать нужные слова. Он просто смотрел в ее висок, на мокрые пряди волос, на то, как незаметно подрагивает ее тело.       И в этот момент он понял: он не знал, как поступить, не знал ответа, не знал названия тех ощущений, что зашевелились в его груди. Но он знал, что не хочет, чтобы она уходила.       Однако Всадник лишь кивнул на ее слова, принимая их. Воздух между ними стал густым, как сироп. Напряжение можно было резать ножом.       Эль поднялась с земли. Движения были резкими. Она явно хотела уйти. Закончить этот разговор, который выворачивал ее наизнанку. Она хотела сбежать, а поэтому сделала шаг в сторону, однако Голод тоже поднялся. Он возвышался над ней, высокий, угрожающий, но в его фигуре не было угрозы.       — Мне пора, наверное, — нервно выпалила смертная, отводя взгляд. — Я устала.       — Я провожу тебя, — ровно прозвучало  в ответ.       — Не надо, — отозвалась Эль, вытянув руку в защитном жесте. — Я дойду сама.       Наступила пауза. Пауза, в которой обе стороны ждали чего-то. Голод не мог понять, чего именно. Он просто стоял и вглядывался в ее лицо, на то, как дрожит ее нижняя губа.       — Прежде чем уйду... — выдохнула она. — Хочу сделать еще одну глупость.       Она шагнула к нему. Ее глаза блестели не от слез, а от решимости. Она подняла лицо и приподнялась на цыпочках. И прежде чем он успел среагировать, ее губы коснулись его.       Это был короткий поцелуй. Сухой, горячий. Он не был страстным. Он был отчаянным.       Голод замер. Его губы были холодными, как металл. Он не ответил на поцелуй. Он просто стоял, чувствуя, как ее тепло передается ему, как ее дыхание смешивается с его собственным.  Этот поцелуй пах цветами и был сладкий, как мед.        Она отстранилась. Опустила взгляд. На ее щеках пылал румянец, но в глазах читалось облегчение. Она сделала то, что хотела. И теперь могла уйти.       — Пока, — прошептала она и рванула прочь, не оглядываясь.       Голод смотрел ей вслед. Он не пошел за ней. Он просто стоял под дождем, чувствуя, как его губы медленно начинают согреваться.       Он не пошел за ней. Ему тоже захотелось сбежать. Поэтому Всадник вернулся на небеса. И он еще не знал, что совсем скоро он пожалеет об этом решении.

***

      Вечером Голод вошел в гостиную, где собрались его братья и сестра. Он специально решил провести свое бессмысленное время с ними — хотел отвлечься от мыслей об Эль. Последние сутки он не мог собраться с мыслями. Он прокручивал в голове ее слова: «чувства», «симпатия», «больше, чем просто». Он не понимал, что это значит, не знал, как на это реагировать; ему хотелось понять, почему это так сильно его беспокоило.       Обычно комната кипела энергией. Война швырял ножи в стену лишь бы не слушать сестру, а Чума хохотала над результатами своих экспериментов, а Смерть молчал, как всегда, изучая Всадников. Сегодня же атмосфера была иной.       Чума расположилась в кресле, сцепив пальцы, и смотрела в окно. Ее смех, похожий на треск гнилого дерева, сегодня не звучал вовсе.       Война сидел на кожаном диване, запрокинув голову и прикрыв глаза. Его огромные кулаки были расслаблены. Он выглядел... обеспокоенным.       Голод нахмурился. Он не привык к такому состоянию. Он уже хотел было протянуться за пачкой сигарет, чтобы вернуть хоть что-то привычное в этот вечер, как вдруг перед ним выросла фигура Смерти.  Буквально выросла из тени. Он не подошел — он материализовался. Его фигура была огромной, сутулой. Череп, обтянутый тонкой пленкой кожи, излучал абсолютный холод.       — Следуй за мной, — прохрипел он, в его голосе, похожем на шелест старых страниц звучал беспрекословный приказ.       Голод не стал возражать. Если брат велел идти — значит, надо. Возможно, он хотел передать ему какое-то поручение Матери.        Всадники вышли из гостиной, миновав молчаливую Чуму и задумавшегося Войну. По коридорам школы гулял ледяной ветер. Он шел за Смертью по лестнице, ведущей вниз. Вглубь.       Там, в самом низу, находился Зал Хранения. Место, где когда-то хранили артефакты прошлых веков. Сейчас же Смерть перетащил сюда истории апокалипсисов. Камни с именами погибших цивилизаций. Песочные часы, заполненные песком из сожженных планет. И карты. Карты текущих событий.       Смерть остановился у большого стола. На нем лежала карта города. Обычная бумажная карта, но на ней пульсировали красные точки. Горячие точки. Местоположения очагов жизни.       Смерть говорил медленно, тщательно выговаривая каждое слово. И каждое вонзалось в душу, как гвоздь:       — Эй, ты слышишь звон цепей? — начал он, и в его пустых глазницах плясали отблески пламени. — Ты слышишь их? Ты слышишь, как они звенят в твоем сознании? Ты видишь тысячи огней? Огней, которые ты тушил?       Он навис над Голодом.       — В тебе яд, — продолжил он. — Яд сомнений. Ты вдыхаешь его. Ты ешь его. И ты создаешь свой личный ад. Ад, в котором нет ни войн, ни эпидемий. Только боль. Боль от того, что ты... изменился.       Он указал костлявым пальцем на карту.       — Ты был простым Всадником, — произнес он, и в его голосе не было осуждения, а лишь диагноз врача. — Ты был механизмом. Лжецом. Лицедеем. Ты делал то, что должен. И мне было наплевать. Сначала. Ведь ты просто развлекался. Но теперь...       Он подошел вплотную. Его дыхание пахло землей и пеплом.       — Ты стал слабым. Ты заразился болезнью. Болезнью, которую мы называем «человеколюбием». И эта болезнь убивает тебя. Она разъедает твою суть.       Он схватил Голода за воротник. Его хватка была железной, но не причиняла боли, лишь стыд.       — Ты губитель судеб! — прошипел брат. — Ты зверь, который прятался среди людей. Ты сеял страх. Ты был жесток. Ты был слеп. Ты был оружием в руках Матери Жизни. Но потом ты перестал видеть, что творишь.       Он отпустил воротник и отошел на шаг.       — Ты предал нас, нашу миссию, Матерь, — продолжил он, и в его голосе зазвучали металлические нотки. — Ты предал свой долг. И теперь ты стоишь на грани.       — Я могу помочь, — сказал он тихо. — Я могу выжечь эту опухоль. Я могу вернуть тебя к норме. К тому, кем ты был. К тому, кем ты должен быть.       Он сделал шаг вперед, и лезвие приблизилось к груди Голода.       — Ты палач, — прошептал он. — Ты убийца.       — Ты хочешь исцелиться? — спросил Смерть, и его голос стал мягче.       И Голод замер. Застыл на перекрестке двух путей. Пути возвращения к своему призванию и пути неизвестности. И в этот момент он понял: он уже сделал выбор. Задолго до этого разговора.       Голод не мог смотреть в пустые глаза Смерти. Он смотрел в пол.       — Я просто отвлекся, — медленно и ровно сказал он, пытаясь придать голосу привычную холодность. — Я заигрался. Погряз в сантиментах. Больше этого не повторится. Я верен нашей миссии. Я служу Матери Жизни. И ничто не помешает мне довести дело до конца.       Он поднял голову. В его глазах не было блеска. Только усталость.       — Я не подвел. Я не предал. Я просто... увлекся.       Смерть не двигался. Он просто стоял, и его молчание было тяжелее любого обвинения.       — Ты врешь, — выплюнул он наконец. — Я наблюдал за тобой. Я видел, как ты меняешься. Как ты переходишь от наблюдения к участию. Ты уже не тот Всадник. Ты... Как смертный.       Он сделал шаг вперед. Его тень накрыла Голода, как саван.       — Я приготовил для тебя подарок, — сказал он, и в его голосе прозвучала нотка предвкушения. — Подарок, который ты не сможешь отвергнуть.       Он указал костлявым пальцем на карту. На столбе, где пульсировала красная точка — знак жизни. Точка, которая обозначала Эль.       — Смотри, — произнес он. — Твоя... подруга. Она жива. Но ее точка... она тухнет. Быстро. Смертельно быстро.       Голод метнул взгляд на карту. Его пальцы коснулись красного огонька. Он чувствовал, как тот трепещет, как последняя искра свечи.       — Что это? — прошипел он. — Что с ней?       Смерть улыбнулся. Улыбка была страшнее любого оружия.       — Это и есть твой подарок, — только и произнес он.       Он отступил на шаг, давая Голоду рассмотреть карту.       — Решение за тобой, — закончил он. — Ты либо принимаешь этот подарок, либо отказываешься от нее навсегда.       Голод замер. Он смотрел на красную точку. На последний остаток жизни той, кто подарила ему те неизвестные чувства. И в этот момент он понял: он уже сделал выбор. Он просто не знал цену. Но все же он растворился в тенях. Он спешил к Эль. 

***

      Он перенесся к магазину. Но здания не было. Он стоял на краю тротуара, и его сердце — или то, что его заменяло, — сжалось от ужаса.       Здание просто... рухнуло. Крыша провалилась внутрь, увлекая за собой стены. Верхние этажи сплющились, как листы бумаги. Окна, в которых он столько раз видел отражение Эль, теперь были забиты бетоном и штукатуркой.       Голод шагнул вперед. Его сапоги утопали в рыхлом цементе. Он видел, как провода висят, как змеи, а арматура торчит из стен, как ребра гигантского скелета. Дождь капал с балок, образовывая грязные лужи.       Он не кричал. Он не бежал. Он просто шел, методично передвигая ноги. Он искал. Искал малейший след. Любую зацепку.       И он нашел. Под кучей досок. Старая тряпка. Тот самый мешок, которым она укрывала брата. Он был мокрым, грязным. На нем запеклась кровь. Свежая кровь.       Голод замер. Он не чувствовал радости от добычи. Он чувствовал... пустоту. Первородную, абсолютную пустоту.       Мужчина хотел, чтобы она улыбалась ему. Он хотел, чтобы она была рядом. В новом мире. В любом мире. Теперь он понял, что должен был ответить       А теперь... теперь он стоял среди разрушения. Среди руин, которые он сам же и создал. Он участвовал в создании этого этой разрухи. И теперь он заплатил за это. Потерял единственное, что имело значение.       Он опустился на колени. Его пальцы сжали мокрый мешок. Он не плакал. Он не мог. Он просто смотрел на кирпичи, которые похоронили ее. И в этот момент он понял: он не просто Всадник. Он — убийца. Убийца, который случайно полюбил свою жертву.       Звук был едва различимым. Судорожный вдох, похожий на скрип старой двери. Он раздался из-под груды кирпича и арматуры.       Голод замер. Он не поверил своим ушам. Он прислушался. И снова — тихий, влажный вздох. Он шел из центра обвала.       Он ринулся вперед. Его руки действовали автоматически. Он отбрасывал кирпичи, как пушинки. Ломал арматуру голыми руками. Раскалывал бетон, не чувствуя боли. Он рылся в обломках, как дикий зверь, охваченный паникой.       И вот он увидел ее. Под балкой, которая чудом не раздавила ее, а лишь пригнула к земле. Она лежала на боку. Ее левая нога была вывернута под невозможным углом. Рука, которой она пыталась защититься, была сломана. Лицо покрывала грязь, смешанная с кровью. Но она дышала.       Голод опустился на колени. Он осторожно, миллиметр за миллиметром, освободил ее от остатков бетона. Он боялся дотронуться. Боялся, что любое движение причинит ей боль.       Она приоткрыла глаза. Движения век были слабыми, как взмах крыльев бабочки. Она смотрела на него. Не с ненавистью. Не с радостью. С равнодушием. С тем особым равнодушием человека, который уже попрощался с жизнью.       — Ты... — прошептала она, и звук был похож на шелест бумаги. — Ты пришел.       Ее дыхание было неровным. Силы стремительно таяли. Он видел, как синеют ее губы. Как расширяются зрачки.       — Тише, — сказал он хрипло.        Он знал, что помощи нет. Он знал, что она истекает кровью. Он знал, что ее позвоночник поврежден. Но он не мог признать поражение. Он не мог отпустить ее.       — Я... — она попыталась улыбнуться, но губы лишь дрогнули. — Я знала, что ты придешь. Я ждала.       И в этот момент он понял: она не просто жертва. Без нее не будет и его. Не будет для него нового чистого мира. Ведь она стала для него всем за такое короткое время.        — Твоя любовь похожа на кислоту, — сказал он хрипло. — Она разъедает меня изнутри. Я не просил этого. Я не хотел этого. Но я не могу от этого отказаться.       Он говорил не поэтично. Но что-то было в этом… особенное.        — Ты украла мое сердце, — продолжил он, и в его голосе прозвучала боль. — Ты заставила меня сомневаться. Ты заставила меня чувствовать. И я... я не знаю, что с этим делать.       — Время стонет, мысли воют, — продолжал он. — Ты не обязана доверять мне. Ты не обязана забывать. Но ты вольна выбирать. Вольна ненавидеть или любить. И я... я хочу быть с тобой. Без тебя я не существую. Я… я стал верить…       Он коснулся ее щеки. Кожа была горячей, влажной. Он чувствовал, как ее жизнь вытекает, как вода из разбитого стакана.       — Я отказываю небесам, — прошептал он. — Я отказываю Матери Жизни. Я отказываю всему, что велит мне быть бездушным. Я выбираю тебя. Я выбираю боль.       Эль смотрела на него. Ее глаза были полуприкрыты. Она улыбнулась. Улыбка была слабой, но настоящей.       — Самые красивые слова, — прошептала она. — Я услышала их от ангела смерти.       Она слабо подняла руку. Движение было медленным, как у куклы с поломанным механизмом. Ее пальцы коснулись его холодной скулы.       — Поцелуй меня, — попросила она. — В последний раз.       Он наклонился. Прикоснулся к ее губам. Поцелуй был соленым. Соленым от ее крови. Соленым от его слез. Он был не медом, как раньше. Он был лекарством. Горьким, необходимым.       — Ты украла мое сердце, — прошептал он, не отрываясь от ее губ. — Верни его. Верни мне его! Я не знаю, как теперь мне…       Она улыбнулась шире. В ее глазах блеснула последняя капелька жизни.       — Я верю, — сказала она. — Я верю, что мы встретимся. По крайней мере... мне хочется в это верить. И тебе... советую поверить.       Она замолчала. Ее рука упала на землю, дыхание стало прерывистым. А потом прекратилось.       Голод отшатнулся. Он сполз по стене, прислонившись к ней спиной. Его взгляд невольно поднялся к небу. Он смотрел на на него, на облака, которые собирались в огромную тучу.       — Не бросай меня. — выдохнул он в пустоту. — Не бросай меня в этой пустоте одного. Вернись… И верни… мое сердце.        Но Эль молчала. Все вокруг низ замерло.       Ударил гром. Первый за долгое время. Он расколол небо надвое, и в этот момент наступила тишина, такая абсолютная, оглушающая. Тишина, в которой не было места ни для молитв, ни для проклятий. Только для боли.