6

      С тех пор он приходил к ней почти каждый вечер. Не подходил близко, но был рядом. Эль с братом так и не ушли из того разрушенного магазина. Вероятно, думал Голод, это связано с постепенно ухудшающимся состоянием ребенка. Малыш реже смеялся, все чаще беспокойно спал, иногда болезненно постанывая. Всадник наблюдал, как сидевшая рядом с ребенком Эль поглаживала его спину, ласково теребила волосы. Порой, шмыгая, девушка укутывала ребенка в какую-то грязную ткань, возможно мешок, который ей удалось где-то отыскать. Она шмыгала носом, проводила своими тонкими пальчиками под глазами и тихо напевала грустную песню, похожую на колыбельную. Голос Эль подрагивал.       Слушая ее внутри Голода что-то сжималось.       Это была не боль. Он не знал каково это ощущать физическую муку плоти. Это было что-то иное, древнее и холодное, словно в самой его сущности, сотканной из праха и небытия, все сильнее и сильнее разрастался ледяной кристалл.        Голод отшатнулся от невидимой преграды, которую сам же и воздвиг между собой и миром живых. Он попытался ухватиться за привычную, спасительную ярость. За задание Матери.        «Слабость. Жалость. Отвратительная сентиментальность», — убеждал себя он, впиваясь когтями в собственную тень. «Они — ничто. Ресурс, за которым я зачем-то наблюдаю, но который должен быть потреблён. Чего я добиваюсь? Их время вышло. Этот мир — гнилой плод, и я здесь, чтобы он упал с ветки».       Он заставил себя вспомнить другие лица. Тысячи лиц. Перекошенные в беззвучном крике рты, пустые глаза матерей, когда они вгрызались в тела своих же детей. Он помнил вкус их отчаяния, пьянящий аромат их последнего вздоха. Это было его пиршество, его истинная природа. Так почему же сейчас этот образ размывался?       Он снова перевёл взгляд на Эль. Она перестала петь. Теперь она просто смотрела на спящего брата, и в её глазах, покрасневших от слёз и усталости, не было ни ненависти к миру, ни проклятий в адрес богов. В них была лишь бесконечная, всепоглощающая любовь и тихая, обречённая нежность. Она поправила самодельное одеяло так осторожно, словно боялась разбудить не брата, а саму надежду.       В этот момент ледяной кристалл внутри Голода треснул.       Это было похоже на то, как если бы в абсолютной темноте его сущности зажглась крошечная, уродливая искра. Он ненавидел её. Не понимал ее. Но чувствовал, что она была живой. А оттого в его груди начинала клокотать ненависть. Она не имела права там находиться. Он был вестником конца, он выполнял задание, должен был создать новый и чистый мир, а не стать свидетелем начала привязанности.       «Я должен это прекратить, — мысль обожгла его холодным огнём. — Я должен подойти к ней сейчас же, пока эта слабость не стала невыносимой. Я должен показать ей истинное лицо этого мира. Пусть она увидит пустоту в моих глазах, пусть почувствует могильный холод моего присутствия. Пусть её любовь к брату разобьётся о скалу неизбежного. Это будет милосердием по сравнению с медленной агонией».       Он сделал шаг из своего укрытия в углу. Ноги, не знавшие усталости тысячелетиями, вдруг налились свинцовой тяжестью. Он остановился. Сжал челюсти так, что если бы он был человеком, они бы раскрошились.       «Нет, — прошептал он беззвучно в пустоту ночи. — Не сегодня».       Он развернулся и растворился во тьме переулков, оставив за собой лишь едва уловимый запах озона и сухой пыли. Но он знал, что вернётся завтра. И послезавтра. Он будет приходить и смотреть на эту нелепую, обречённую привязанность двух пылинок в урагане конца. Он будет наблюдать за ними издали, как за диковинными зверьками, которые почему-то отказывается умирать, даже когда смерть уже занесла над ним когтистую лапу.       А маленькая искра внутри него все тлела, отравляя его вечность ядом сомнения.       Дни слились в однообразную серую ленту, и каждый вечер Голод возвращался. Он не искал их, они просто были там, в своей бетонной коробке, словно застрявшие в янтаре насекомые.        Картина почти не менялась, но детали, эти крошечные шестеренки механизма увядания, становились всё более пугающими в своей неотвратимости.       Раньше голос Эль был для него просто фоном, тихим, дрожащим звуком. Теперь он стал почти неслышимым. Это был уже не голос, а шелест — едва уловимое движение воздуха. Она больше не пела. Ее губы беззвучно шевелились, произнося слова, обращенные к брату или к самой себе, а из горла вырывался лишь едва слышный хрип. Она тратила последние силы не на слова, а на то, чтобы просто быть рядом.       А мальчик... Голод смотрел на него с холодным, отстранённым интересом учёного, наблюдающего за угасанием звезды. Мальчик становился все меньше. Не просто худее — его тело, казалось, сжималось, теряло объем. Он был похож на хрупкую фарфоровую статуэтку. Его руки, когда он пытался обнять сестру или поправить на ней старую кофту, были тонкими, как веточки. Но самое страшное было в его глазах. В них все еще тлел огонек, но это был уже не костер надежды, а догорающий уголек.       И этот уголек заставлял его бороться. Иногда, заметив потухший взгляд сестры, мальчик находил в себе силы. Он садился ровнее, хотя это явно причиняло ему боль, и говорил преувеличенно бодрым голосом:       — Эль, смотли! Я сегодня почти не кашлял. Плавда! А ещё я видел... видел во сне большую-большую собаку.       Это было жалко и почему-то величественно одновременно. Этот крошечный человечек, чье тело предавало его с каждой секундой, пытался быть щитом для своей сестры. Он был стойким оловянным солдатиком на треснувшем постаменте. И он знал. Где-то в глубине своего иссушенного голодом и болезнью сознания он уже понимал, что уже все кончено.       Голод наблюдал за этим и снова чувствовал нечто новое. Не жалость. Не сочувствие. Это было невольное уважение. К этому маленькому существу, которое в свои последние дни не думало о еде или спасении, а тратило последние искры жизни на то, чтобы утешить другого. В этом было больше жизни, чем во всех криках и мольбах, других людей, этих жалких насекомых.       — Эль... — голос мальчика был похож на шорох сухих листьев. Он взял ее за руку своей невесомой ладонью. — Когда мы пойдём дальше? Я так устал тут.       Эль медленно повернула к нему голову и посмотрела в его глаза, вложив в свой взгляд всю оставшуюся нежность. Это далось ей с видимым трудом.        — Скоро, милый. Очень скоро.       — Я хочу в палк, — прошептал он, и его глаза на мгновение зажглись детской мечтой. — Помнишь, ты лассказывала пло палк? Я хочу туда. Я хочу слушать птиц. Я люблю птиц.       — Да, родной... Там много птиц... — её голос был становился все тише и тише. Она погладила его по голове, и её рука безвольно упала.       В этот момент Всадник понял: они все трое знают правду.       Мальчик знал, что у него нет сил дойти даже до выхода из магазина. Эль знала, что её «скоро» — это ложь во спасение, последнее одеяло, которым она укрывает брата от ледяного ветра реальности. А Голод... Голод знал это лучше всех. Он был воплощением этой реальности. Он видел их финал так же ясно, как видел трещины на потолке над их головами.       Он смотрел на них — на смертную женщину и умирающего ребёнка — и впервые за вечность его собственная сущность показалась ему пустой и бессмысленной. Их трагедия была абсолютной и тихой. А его предназначение — громким и пустым шумом. Он отвернулся и растворился в сгущающихся сумерках, унося с собой эту тихую картину обречённости и странного, неуместного уважения к стойкости маленького оловянного солдатика.

***

      Три дня. Три дня он не был там. Он заставил себя не быть там. Голод с маниакальной, почти исступлённой яростью выполнял задание Матери Жизни. Он находил последние анклавы выживших, эти жалкие, дрожащие личинки в сгущающейся тьме, и давил их. Он не просто убивал — он иссушал. Он пил их страх, их отчаяние, их последнюю надежду, пока от них не оставались лишь пустые оболочки, которые пусто смотрели вокруг себя после кровавого пиршества и иступленно орали, осознавая, что натворили. Он был идеальным инструментом. Безупречным. Беспощадным. Это была его суть. Но вместо этого перед его глазами вспыхивал бледный силуэт той картины: Эль, укутывающую брата в свою кофту. Их трагедия была личной. Их смерть была бы милосердием. А то что он делал с другими смертными... это было просто статистикой.       Он сбежал от того магазина. Его добровольное изгнание из того переулка превратилось в изощрённую пытку. Он пытался заполнить пустоту, образовавшуюся на месте ежевечернего ритуала, но все, что он делал, казалось ему фальшивкой. Он был Всадником, он был концом, и любая попытка отвлечься лишь острее подчёркивала его одиночество, которое резко стало ощущаться.        Вечером он возвращался в их общий дом — в уже ненужную школу вне времени, вне пространства.       Чума была в своём репертуаре. Она с упоением, театрально жестикулируя, расписывала свои последние «успехи». Как она элегантно выкосила целый город. Как её новые споры нашли способ обходить даже самый стойкий иммунитет.       — Это было божественно! — восклицала она, кружась по залу. — Они даже не поняли, что вдохнули свой конец!       Война был другим. Он сидел в углу, полируя свой огромный клинок, и его тяжёлый взгляд то и дело останавливался на Голоде. Он чувствовал. Этот громила, сотканный из ярости и грохота битв, обладал звериным чутьём на слабость. Он видел, что лезвие затупилось. Он молчал, но его молчание было громче крика. Он переливал из пустого в порожнее, пытаясь спровоцировать ссору, но Голод игнорировал его выпады. Любая эмоция сейчас была опасна. Хотя всадник понимал, Война пытался его расшевелить. Помочь. Отвлечь.        Война не умел переживать так, как это делают смертные. У него не было для этого ни слов, ни тонких эмоций. Его беспокойство было сродни грохоту сходящей лавины или дрожи земли перед извержением вулкана — мощным, разрушительным и абсолютно прямолинейным. Он не мог понять, что за невидимая хворь гложет его брата, но он видел, что Голод ломается. А сломанный Всадник — это угроза всему их порядку.       Иногда, когда вокруг не было ни Чумы, ни Смерти, он старался заговаривать с братом. Однажды он застал Голода в коридоре. Тот стоял, прислонившись к холодной каменной стене, и безучастно смотрел на свою косу, прислонённую к стеллажу с клинками. Оружие, бывшее продолжением его воли, сейчас казалось ему просто куском мёртвого металла.       Война не стал ходить вокруг да около. Он подошёл и с грохотом опустил свою закованную в сталь ладонь на плечо брата. Удар был такой силы, что обычный человек превратился бы в кашу, но Голод лишь слегка пошатнулся.       — Хватит, — пророкотал Война. Его голос был подобен скрежету металла по камню. — Выглядишь как дохлая крыса.       Голод медленно поднял на него взгляд. В его глазах не было привычного ледяного огня, лишь тусклая, серая пустота.       — Я в порядке, брат. Просто устал.       — Устал? — Война фыркнул, и из его ноздрей вырвались струйки раскалённого пара. — Мы не устаём. Мы — стихия. Мы — константа! Ты не устал. Ты... гниёшь. От тебя несёт не тленом, а чем-то... чужим.       Голод отвёл взгляд. — Я думаю о задании Матери Жизни. Я выполняю его.       — Лжец! — рявкнул Война, и от его голоса задрожали стены. Он схватил Голода за грудки и с силой впечатал его в камень, выбив из того облачко сухой пыли. — Я знаю тебя дольше, чем существует эта проклятая школа! Чем этот мир! Это... это не ты. Ты стал жалким, как побитая псина! Где твоя ярость? Где твоя жажда очищения?!       Голод не сопротивлялся. Он просто висел в стальной хватке брата и смотрел на него снизу вверх.        — Я... я очищаю мир, брат. Так, как должно, — просто ответил он.        Война с отвращением оттолкнул его. Голод сполз по стене на пол.        — Ты слабак, — уже тише, но не менее грозно произнёс Война. В его голосе смешались гнев и что-то похожее на первобытную тревогу. — Ты позволяешь их слабости просочиться в тебя. Их надежда — это яд для нас! Она разъедает твою суть! Если ты не остановишься, ты станешь ничем. Пустым местом.       Война навис над ним тёмной горой.        — Так возьми себя в руки! Вспомни, кто ты! Или я сам тебя встряхну так, что от тебя только пыль останется! Не позволяй тебя ломать.        Это была неуклюжая, грубая попытка заботы от существа, чьё единственное лекарство от любой хандры было насилие и разрушение. Он не понимал природу болезни брата, но видел её симптомы и пытался бороться с ними единственным известным ему способом — через силу и ярость. Он боялся не за судьбу человечества. Он боялся потерять своего брата в этой странной, тихой тине человеческих чувств.       Если Война был подобен грохочущей лавине, а Чума — назойливому рою ядовитых мух, то Смерть был абсолютной, звенящей тишиной. Он не просто наблюдал за Голодом. Он препарировал его. Медленно, методично и без единого лишнего движения.       Смерть не сидел в кресле. Он не читал книг. Он просто был. Он мог стоять в углу комнаты часами, превратившись в одну из теней, отбрасываемых тусклым светом. Его чёрный балахон не колыхался от ветра, потому что в его присутствии воздух становился вязким и неподвижным. Его капюшон всегда был надвинут так низко, что вместо лица виднелась лишь непроницаемая тьма. Но Голод чувствовал его взгляд. Это было не зрение в привычном понимании. Это было ощущение скальпеля, который медленно, слой за слоем, снимает с тебя оболочку, добираясь до самой сути.       Смерть не задавал вопросов. Он не делал замечаний, как Война, и не отпускал ядовитых шуток, как Чума. Он просто фиксировал. Для него Голод перестал быть братом и стал случаем. Интересным, аномальным случаем. Голод мог бы поклясться, что иногда видел Смерть за своей спиной в коридорах школы. Тот не шёл, а скользил, не издавая ни звука. Он останавливался ровно в тот момент, когда Голод замирал, чувствуя его присутствие. Они могли стоять так минуту, пять, полчаса. Смерть просто смотрел. Он смотрел на то, как Голод пытается вести себя как обычно — как он механически кивает на лекции Архивариуса или как он с преувеличенным вниманием слушает хвастовство Чумы.       В эти моменты Голод ощущал себя насекомым под микроскопом. Смерть видел всё: как дёргается его веко, когда он пытается подавить воспоминание о тихой песне Эль; как на долю секунды меняется ритм его дыхания, когда он думает о ее глазах; как он инстинктивно сжимается, пытаясь закрыться от этого бесстрастного анализа.       Это было хуже любого допроса. Война требовал ответов. Смерть же просто молча требовал быть подопытным образцом. В его безмолвном присутствии любая мысль о смертных казалась Голоду преступлением. Не потому, что это было неправильно по меркам их мира, а потому, что Смерть это видел.       Однажды вечером Голод сидел в своей комнате и пытался медитировать. Он сидел в позе лотоса, закрыв глаза, и пытался достичь абсолютного нуля. Внезапно он почувствовал холод. Не тот привычный космический холод его сущности, а могильный, пробирающий до костей холод присутствия.       Он медленно открыл глаза. Смерть стоял прямо перед ним. Он стоял в дверном проеме совершенно неподвижно, и его фигура казалась вырезанной из самого мрака мироздания. Он склонил голову набок — единственное движение за всё время.       Голод чувствовал это давление. Оно было физически мучительным. Ему казалось, что из него вытягивают не воспоминания, а саму душу, раскладывая её на столе прозекторской для изучения.       Смерть не стал ходить вокруг да около. Он не тратил время на театральные паузы. Он просто стоял и смотрел, а затем его голос, похожий на скрип несмазанных петель старого склепа, нарушил тишину.       — Ты изменился.       Голод медленно поднял голову. В его пустых глазах не было ничего, кроме усталости.       — Я выполняю свою функцию, — проскрипел он в ответ. — Я очищаю.       Смерть сделал шаг вперёд, выйдя из тени на тусклый свет. Его рука описала в воздухе медленный полукруг, словно указывая на самого Голода.        — Нет. Твоя функция — энтропия. Ты — процесс распада, доведённый до абсолюта. Но то, что я вижу сейчас... это не распад. Это... дефект. Ты перестал быть чистым вихрем. В тебе появилась... привязанность.       Голод сжал челюсти так, что будь он смертным, они бы треснули:        — Просто тяжелый день. Немного отвлекся. Заигрался. Бывает.        Смерть приблизился ещё на шаг, нависая над сидящим на полу братом. От него исходил не холод, а полное отсутствие температуры — абсолютный ноль.        — Я наблюдал за тобой. Ты тратишь энергию не на разрушение, а на созерцание. Это нелогично. Это... неэффективно. Твоя суть — брать, а ты...       Смерть протянул руку и костяным пальцем почти коснулся лба Голода.       — В тебе проснулось что-то... сентиментальное. Жалкое, слабое чувство. И я нахожу это... чрезвычайно интересным объектом для изучения. Как патоген может выработать иммунитет к самому себе? Как вестник конца может начать ценить то, что ему положено уничтожить?       Голод молчал. И надеялся, что он сможет избавиться от того, что мучало его.        Чаще всего Всадник запирался в своей комнате. Здесь не было ничего, кроме старого камня. Он садился на пол, привалившись спиной к стене, и доставал свою единственную привычку — сигарету. Ее дым был не сизым, а чёрным, с запахом ментола и праха. Он смотрел в потолок и пытался думать о новом мире.       «Чистый лист, — твердил он себе. — Пустыня, ждущая нового семени. Никакой гнили. Никакой слабости. Только сила и первозданный порядок».       Он представлял себе этот мир до мельчайших деталей: безжизненные равнины под серым небом, тишина, которую нарушает лишь вой ветра. Идеально. Правильно. Хотя это были лишь его мысли. Только Матери известно, куда она приведется своих оставшихся детей.        Но потом что-то происходило.       Это было самое изощрённое из его мучений. Он мог бы вынести боль, ярость, даже холодное презрение. Но это... это было чем-то иным. Это было вторжение в его суть.       Он пытался думать о величии нового мира. О стерильной тишине, которая наступит после. О том, как Матерь Жизни посеет новое семя в удобренную пеплом почву. Он представлял себе идеальные кристаллические структуры, безупречную геометрию запустения. И всё это рушилось.       В его сознании, словно сорняк, прорастал один и тот же образ. Он не мог его контролировать. Он пытался вызвать в памяти картины вселенского голода, стирающего с лица земли целые континенты, но перед внутренним взором вставала лишь одна картина.       Эль.       И её глаза.       Они были карими. Не просто карими, а цвета горького шоколада, смешанного с осенней землёй и ржавчиной. Но главное было не в цвете. Голод видел тысячи взглядов: умоляющих, полных ужаса, ненавидящих. Взгляд Эль не был похож ни на один из них.       Это был смелый взгляд. В нём не было ни капли рабской покорности перед неизбежным. Это был взгляд человека, который принял свою судьбу, но отказался склонить голову. Она смотрела на своего угасающего брата, и в этом взгляде читалась вся яростная, отчаянная воля к жизни, что ещё теплилась в ней самой.       Это был взгляд-оружие. Острый, как отточенный меч. Этим взглядом она могла бы резать реальность. И этот взгляд был направлен не на него, а на маленького человечка рядом с ней. Когда она так смотрела на брата, её лицо преображалось. Исчезала тень усталости и обречённости. В эти моменты она была не умирающей жертвой в руинах, а любящей сестрой, оберегающей своего родного человека. В её глазах была любовь. Не сентиментальная чушь из песен, а первобытная, животная сила, способная двигать горы и останавливать время.       И именно эта любовь была для Голода самым непонятным, а оттого невыносимым зрелищем, потому что, наблюдая за этой сценой абсолютной преданности и нежности, он чувствовал внутри себя странную, тянущую пустоту. Он был Всадником Апокалипсиса. Он был концом всего. Его боялись и ненавидели все живые существа во всех мирах.       Но ему... ему вдруг захотелось, чтобы этот острый, как меч, и тёплый, как последний луч солнца, взгляд был направлен на него.       Он хотел ощутить это прикосновение её пальцев. Чтобы эти карие глаза пронзили его холодную броню и увидели за ней не вестника конца, а нечто... достойное такой любви. Эта мысль была кощунственной. Она подрывала сами основы его бытия.       И от этого желание становилось лишь острее.       Поэтому каждый раз, когда он пытался представить новый мир, его идеальную пустоту заслоняли эти два карих омута. Они были полны жизни — той самой жизни, которую он призван был уничтожить. И чем дольше он смотрел в них (пусть даже в своей памяти), тем яснее понимал: он не просто наблюдает за ними. Он завидует им. Завидует тому теплу и связи, что существует между ними — связи настолько сильной, что она способна бросить вызов самой смерти.       Голод сжал кулаки так, что костяшки побелели. Он был бессилен перед этим вторжением. Её глаза были якорем, который держал его в этом грязном, обречённом мире крепче любых цепей. И впервые за вечность он почувствовал себя не палачом, а нищим у чужого порога, который отчаянно жаждет тепла от огня, который ему не принадлежит.

***

      Он не приходил семь дней. Семь дней он изводил себя, пытаясь быть тем, кем должен был быть — безжалостным инструментом очищения. Но с каждым часом тишина в цитадели становилась оглушительнее, а образ двух фигур в полумраке магазина — навязчивее. Когда он наконец появился в переулке, его сущность уже знала ответ ещё до того, как он завернул за угол. Пустота. Место было пустым. Магазин-призрак смотрел на него выбитыми окнами-глазницами.       Первая мысль была острой и холодной, как лезвие косы: они ушли. Они нашли в себе силы подняться и уйти дальше, искать другое убежище. Эта мысль должна была принести облегчение. Его личное наваждение исчезло само собой. Он мог вернуться к своим обязанностям с чистой совестью.       Но облегчения не было. Вместо него пришла волна чёрного отчаяния. Она накрыла его с головой, лишая воздуха. «Ушли». Это слово звучало как приговор. Он никогда их больше не увидит. Никогда не услышит этот тихий, дрожащий голос. Никогда не встретит взгляд этих карих глаз-мечей. Их маленькая история закончилась где-то там, в руинах мёртвого города, и он даже не узнает, какой у неё был финал. Эта окончательность была мучительна. Он чувствовал себя так, словно потерял что-то бесконечно ценное, хотя по логике вещей ему нечего было терять.       Он заставил себя подойти ко входу. Остановился на пороге, всматриваясь в темноту внутри. И вот тогда первая, рациональная мысль начала трещать по швам.       Чувство неправильности было физическим, почти осязаемым. Оно давило на грудь. Голод прислушался к своей сути. Если бы они ушли сами, добровольно... он бы это почувствовал. Он бы уловил след их угасающей жизни, тянущийся прочь. Но этого следа не было. Была лишь глухая, стерильная пустота заброшенного места.       Что-то случилось. Что-то неожиданное и плохое.       Голод шагнул внутрь. В нос ударил запах сырости и гнили, но под ним угадывалось что-то ещё. Остатки еды. На полу валялись разбросанные консервные банки, некоторые были вскрыты небрежно, их содержимое давно высохло тёмными пятнами. Рядом лежал тот самый грязный мешок, которым Эль укутывала брата. Словно его сдернули в спешке.       Следы. Вот что окончательно подтвердило его подозрения. Следов борьбы не было. Пол был покрыт толстым слоем пыли и штукатурки. И на этом слое отпечаталась тонкая дорожка следов, ведущая от их бывшего угла к выходу. Свежих следов. Слишком свежих для места, которое выглядит покинутым целую вечность.       Он провел рукой по лицу, пытаясь прогнать призрачную дымку отчаяния.              Внутри царила паника, замаскированная под расчетливый анализ.       «Они ушли. Самостоятельно. Должны были уйти!» — твердил он себе, рассматривая следы на пыльном полу.       Голод обошел помещение. Все было на местах. Мешок, в котором девчонка пыталась согреть брата, валялся в стороне. Консервы, которые они открывали ножом, — аккуратно разложены. Никаких следов крови, никакого насилия. Ни клочков ткани, ни разорванной одежды. Никто их не забирал.       Значит, они решили рискнуть. Решили покинуть свое убежище, надеясь найти еду или безопасное место. Может, ребенок сказал, что ему легче дышать на улице. Или смертная поняла, что ждать помощи бесполезно.       Голод подошел к разбитому окну. Сквозь мутное стекло виднелось небо — тяжелое, свинцовое. Город был мертв. Куда они могли пойти?       Он представил, как они идут по улицам. Эль ведет брата за руку. Ребенок держится изо всех сил, но каждое движение дается ему труднее. Он падает. Она помогает встать. Потом снова идет вперед. Ее шаги замедляются. Сил остается всё меньше.       Где-то в городе лежит их замерзший путь. Возможно, они лежат сейчас под каким-нибудь мостом или в подъезде. Один — мертвый, второй — умирающий.              Эта мысль обжигала похуже любого пожара. Он создал этот мир, он привел его к концу. И теперь две маленькие частицы этого мира погибли в одиночку, вдали от его взгляда. Он не успел увидеть, как погас этот слабый огонек.       Голод сжался, чувствуя, как внутри растет черная пустота. Он смотрел на улицу, понимая, что проиграл. Не бой, не сражение — просто маленькую частицу собственного сердца.       Но тут послышался неуверенный звук шагов. Она вошла под своды магазина, словно тень, потерявшаяся в собственном отражении. Шаги были неуверенными, еле слышными. Казалось, любое резкое движение могло заставить ее рассыпаться, как сухую глину.       Эль изменилась. Еще сильнее похудела. Костлявые пальцы нервно теребили край рубашки, которое висело на ней, как на вешалке. Под глазами пролегли глубокие синяки — следы бессонницы и горя. Щеки стали впалыми, кожа приобрела болезненную бледность. Она походила на статую, высеченную из мрамора, но мрамор этот растрескался и готов был рассыпаться.       Голод замер. Впервые он позволил себе разглядеть ее вблизи. Залюбоваться. Карие глаза, которые раньше пылали решимостью, теперь были пусты. В них не было злобы или страха. Было лишь бесконечное, тупое горе. Такое сильное, что оно казалось материальной субстанцией, тяжелым грузом, который она несла на плечах.       Она прошла, не замечая ничего вокруг. Она была слишком истощена, чтобы бояться кого-либо. Ее взгляд был направлен в никуда — в пустоту, которая поглощала все краски мира.       Щемящее чувство сдавило его грудь. Он не испытывал жалости. Он не знал, что это такое. Это было что-то другое — понимание.        Он смотрел на ее сгорбленную фигуру, на то, как она опускается на землю, прислонившись к стене. Она закрыла глаза, и по ее щеке скатилась единственная слеза. Слеза, которая говорила о многом: о надеждах, которые не сбылись, о будущем, которого не будет.       Чего-то не хватало. Или кого-то.        В магазине пахло плесенью и старой бумагой, но запаха больного мальчика, брата Эль, не было. Нигде. Только тонкий, едва уловимый след ее печали.       Теперь он понял. Он ушел. Навсегда. И Эль вернулась в это место, чтобы остаться с единственной памятью, которая осталась целой. Либо чтобы собрать вещи и продолжить свой путь.       Голод отступил в тень. Он не мог двигаться. Он не мог говорить. Впервые за вечность он столкнулся с реальностью, которая выходила за рамки его миссии.       Он видел, как она сидит, прижавшись к стене. Спина прямая, подбородок поднят. Она не плакала. Она просто смотрела в пустоту. В ее глазах не было ни ненависти, ни страха. Только ужасная, выжженная пустыня, в которой некому подать воды.       И тогда он вспомнил. Вспомнил, как она боролась с ним. Как, находясь под влиянием его силы, она смогла остаться человеком. Как она была готова перегрызть себе руку, лишь бы ее брат не пострадал. Тогда он видел в ней ничтожество. Видел существо, которое бросает ему вызов.       Сейчас он видел другое. Он видел боль. Такую чистую и искреннюю, что она перекрывала границы между жизнью и смертью. Между охотником и добычей.        Он видел, как она потеряла единственный смысл своего существования. Единственного человека, ради которого стоило терпеть муки голода.       И это одиночество охватило его. Не физическое — он привык быть одиноким. А душевное. Глубокий, необъяснимый вакуум. Он понял, что она чувствует. Понял, что значит утратить то, что держит тебя на плаву. Утратить то, что дает право жить.       Он хотел подойти к ней. Сказать хоть что-то. Протянуть руку. Но не смог. Он не знал, как это делается. Он не знал слов утешения. Он не знал, как предложить помощь человеку, который уже прошел точку невозврата.       И он не мог уйти. Поэтому, стоя в тени, он чувствовал, что это ее одиночество — единственное, что связывает их двоих. Единственное, что делает его уязвимым. И единственное, что удерживает его здесь, в этом забытом Матерью магазине.       Вдруг ее плечи мелко задрожали. Она попыталась удержать слезы, провела рукой по лицу, но это не помогло.       Эль подняла голову. Ее карие глаза, похожие на зеркала, отразили всю боль мира. Она открыла рот, и оттуда вырвался первый настоящий крик. Громкий, рваный, нечеловечески долгий. Она кричала не от физической боли. Она выкрикивала душу.       Голод застыл в тени. Он никогда не видел, чтобы взрослый человек так плакал. Это был не просто поток слез. Это был выброс всего, что копилось в ней. Страха, безнадежности, чувства вины. Она кричала так, будто хотела выдрать из себя сердце.       Затем начался хаос. Она метнулась к центру помещения. Ее руки налетели на стопку консервных банок. Они посыпались, звонко катясь по полу. Одна задела другую, и началась настоящая лавина. Железный лязг заполнил пространство, создавая жуткий аккомпанемент ее рыданиям.       Эль задыхалась. Она глотала воздух огромными, жадными глотками, но слезы душили ее. Она шаталась, размахивала руками, словно пытаясь сбросить с себя невидимую цепь. Вдруг она заметила свою старую кофту, валявшуюся в углу. Она схватила ее, смяла в комок и, не задумываясь, завязала вокруг талии, а после нервно убрала волосы в слабый узел.        И прежде чем Голод успел отреагировать, она рванула к выходу. Ее ноги подкосились, но она упорно шла вперед, спотыкаясь о собственные ботинки. Она не бежала. Она вырывалась вперед, отталкиваясь от стен       Голод видел, как исчезает ее силуэт. Она уходила не в поисках пищи или крова. Она уходила от себя. От этого кошмара, который она больше не могла носить в себе. И в этот момент он понял, что она уходит навсегда. Не к людям. Не к месту. А просто... прочь. В никуда. Чтобы раствориться в руинах этого мира, став частью общей катастрофы.       Он мог остановить ее одним движением. Но не сдвинулся с места. Он просто смотрел вслед, чувствуя, как в его груди нарастает что-то похожее на вину. За то, что он не убил их вовремя. За то, что позволил им страдать так долго. За то, что оставил ей шанс выжить — и пережить это.       Всадник не должен был идти за ней. Он должен был оставить ее. Он должен был позволить ей завершить свой путь самостоятельно. Это было бы правильно. Рационально. Законно.       И он просто стоял и смотрел на дорогу, по которой она ушла. И в этот момент что-то щелкнуло в его сознании.       Возможно, это было любопытство. Желание увидеть, как закончится эта история. История смертной, которая отказалась убивать своего брата, будучи под влиянием силы Голода.       Или, может быть, это было что-то другое. Некая новая эмоция, которую он не мог распознать. Страх? Нет. Страх — удел смертных. Сомнение? Скорее всего. Сомнение в правильности того, что он делает. В том, что он оставляет ее одну в этом безумном мире.       Он сделал шаг. Всего один. Легкий, бесшумный. Почва под ногами хрустнула, но он этого не услышал. Он услышал только биение своего собственного пульса — пульсирующей пустоты, которая требовала знать, что произойдет дальше.       Второй шаг. Третий. Четвертый.       Он шел не спеша. Не преследовал. Он просто следовал за ней, как тень. Наблюдатель, ставший участником чужой драмы. Он не знал, зачем идет. Он не знал, что сделает, когда догонит ее. Он просто не мог оставаться в стороне.       За поворотом дождь усилился. Капли били по крышам, создавая барабанную дробь. Впереди маячила ее спина — сгорбленная, промокшая, одинокая. И он шел за ней, чувствуя, как его собственный мир начинает меняться. Меняться незаметно, но безвозвратно.       Он нагнал ее в небольшом сквере. Здесь было тихо. Почти идиллически, если бы не руины вокруг. Поломанные заборчики валялись, клумбы заросли бурьяном, а дорожки покрылись трещинками, как старая керамика.       Однако в центре этого хаоса был островок покоя. Маленький искусственный пруд. Вода в нем была мутной, коричневой от грязи, но в ней отражалось небо. Над водой склонялась ива. Тонкие ветви касались поверхности, рисуя узоры на воде.       Эль сидела на берегу. Прямо на земле. Ее грязные штаны облепили тонкие ноги, волосы растрепались, а плечи мелко подрагивали. Она не плакала громко. Она просто дышала. Коротко, часто, с хрипами, как будто каждая следующая секунда давалась ей с огромным трудом.       Голод остановился в пяти метрах. Он не прятался. Он просто стоял и смотрел. Он видел, как она машинально проводит рукой по траве, отрывая стебли, как ее пальцы дрожат, как она наклоняется к воде.       Он почему-то защитить ее от самой себя. От этого чудовищного груза, который она несла. От этого одиночества, которое пожирало ее заживо.       Это было неправильное чувство. Противоестественное. Он был посланцем конца. Он приносил смерть и разрушение. Он не имел права испытывать сострадание. Особенно к тем, чья судьба была предопределена. Но он не мог отвести взгляд. Он смотрел на эту маленькую, хрупкую фигуру, и в его груди росло странное напряжение. Не страх. Не жалость. Что-то другое. Потребность. Потребность сказать ей, что она не виновата. Что она сделала всё, что могла. Что она заслуживает отдыха.       Он сделал шаг вперед. Звук его сапог прозвучал в тишине громовым ударом. Эль вздрогнула, но не обернулась. Она продолжала смотреть в воду, словно ища там ответы.       Мужчина замер. Он не знал, что сказать. Он не знал, как выразить то, что билось в его груди. Он просто стоял и смотрел на нее. И в этот момент он понял, что уже перешел грань. Границу между исполнением долга и человеческой слабостью. И ему было всё равно.       Он действовал импульсивно. Тело уже действовало. Он подошел к ней и сел рядом.       Расстояние было минимальным. Он не собирался ее пугать, но и не отдалялся. Он просто занял место рядом с женщиной, которая потеряла всё.       Эль вздрогнула, но не отпрянула. Она покосилась на него — не с ненавистью, а с удивлением. В ее взгляде не было страха. Только усталость.       — Он умер ночью, — произнесла она тихо, глядя на воду. — Во сне. Я думала, что он спит. А утром... он просто не дышал. Я похоронила его в ближайшем парке. Не здесь. Но там, где на ветке дерева остались птичьи гнезда. Жан… любил… птиц.        Голос был хриплым. Голод молчал. Он достал ментоловую сигарету и закурил, прикрыв глаза. Сигарета была не для успокоения — это был сигнал. Сигнал того, что он не собирается нападать. Он просто... здесь.       — Мне больно, — выдохнула Эль. — Физически. Как будто я съела кусок стекла. Как будто я снова себе вгрызлась в свою руку. Вы помните? Так вот, это именно то чувство. Только я не могу его утолить. Я не могу отрезать эту боль.       Она положила руки на колени. Ладони были покрыты мелкими порезами.        — Я не справилась, — прошептала она. — Я столько месяцев защищала его. Я воровала, пряталась. Я нашла тот магазин. Думала, что смогу продержаться. А он просто уснул. И всё кончилось.       Голод слушал. Он не прерывал. Он не давал советов. Он просто впитывал ее боль, как губка.       — Я ненавижу его болезнь, — добавила она, и в голосе появились нотки яростного отчаяния. — Я ненавижу этот мир. Я ненавижу Бога, который устроил этот ад. Ненавижу вас. Но больше всего я ненавижу себя. Я не смогла его спасти. Я не смогла дать ему то, что обещала. Парк. Птиц. Жизнь.       Она замолчала. Молчание длилось долго. Дождь мягко барабанил по ветвям ивы. Серый свет наполнял пространство.       — Я чувствую себя пустой, — продолжила смертная. — Я не помню, когда в последний раз радовалась. Когда в последний раз улыбалась не от страха, а от счастья. Я научилась видеть красоту в обломках, но даже это ушло. Я просто... существую. И не знаю, зачем.       Она повернула голову и посмотрела на него. В ее взгляде не было обвинения. Только усталость. Усталость от жизни, от боли, от необходимости постоянно держать оборону.       — Вы хотели убить меня, — сказала она спокойно. — Вы пытались доказать, что я заслуживаю смерти. Что я не имею права существовать. А знаете что? Я согласна. Я не заслуживаю этого ада. Но я заслуживала попытаться спасти его. Хотя бы это.       Она снова отвернулась к воде. Голод выпустил кольцо дыма. Он не отвечал. Он просто слушал. Присутствовал. И в этот момент он понял, что она права. Права в главном: она заслуживала попробовать. Заслуживала любить. И это знание было для него новым и опасным.       Эль говорила тихо, но четко. Каждая фраза была как выстрел.       — Боги... — она криво усмехнулась, качнувшись от порыва ветра. — Психопаты. Абсолютные эгоисты. Они создали этот мир, дали нам надежду, а потом просто забыли. Или сделали ставку на вашу команду.       Она махнула рукой в сторону неба, где облака сплетались в причудливые узоры.       — Демоны хотя бы честны. Они хотят наши души. Хотят страданий. Ангелы же... — она сплюнула в воду. — Они хуже. Они пришли с обещаниями спасения, а привели вас. Чистку. Новое начало. Какой благородный предлог, чтобы избавиться от проблем!       Голод слушал. Он не возмущался. Он просто смотрел на круги на воде, на отражение облаков.       — Есть нюанс, — негромко произнес он. — Насчет богов.       Эль повернула к нему воспаленные глаза. Он не отводил взгляда.       — Те боги, которых ты знаешь — их ангелы и демоны — они мертвы. Мир прожил свой цикл, и им не было в нем места. Они недостойны попасть в новый мир.       Он вытащил вторую сигарету, предложил ей. Она взяла.       — Судьба этого мира, — продолжил он, затягиваясь. — зависит от нас. От меня, от Войны, Чумы и Смерти. Матерь Жизни дала нам задание. Мы — финальный акт. Мы — те, кто приведет мир к чистой странице.       Эль судорожно втянула дым. Ее пальцы дрожали.        — И вы считаете это правильным? — спросила она, выпустив белесое облачко. — Вы думаете, что можете играть в бога, потому что настоящие боги сошли с дистанции?       — Нет, — честно признался он. — Мы не играем. Мы делаем то, что должны. Вопрос в том, насколько хорошо мы понимаем, что это значит.       Эль рассмеялась коротко и зло.        — Вы пытаетесь объяснить мне философию конца света? Спасибо. Лучше расскажите, почему вы просто не убили нас обоих, когда мог? Зачем устраиваете этот театр?       Голод молчал. Он не знал точного ответа. Он просто знал, что не может солгать.       — Я не знаю, — признался он, пожав плечами. — Наверное, потому что вы оказались важнее теории. Важнее чистого листа. Вы показали мне, что даже в аду можно любить. Можно держаться за жизнь. И это... странно.       Эль выпустила дым, и он рассеялся в сыром воздухе. Она не ответила. Она просто смотрела на воду, и в этот момент Голод понял: он больше не враг. Он стал собеседником. И это было началом чего-то гораздо большего.       — Люди просто жили, — прошептала смертная тихо. — Работали, строили планы, ругались, любили. Конечно, были мерзавцы. Были войны, эпидемии, экологические катастрофы. Но разве этого повод, чтобы стереть все подчистую?       Она снова подняла взгляд. В нем не было прежней ярости. Только недоумение.       — Я училась на историческом факультете. До... до всего этого. Изучала древние цивилизации. И везде была одна закономерность: люди совершали ошибки, но находили способ исправить их. Строили заново. Искали выход.       Она вытерла мокрое лицо тыльной стороной ладони.       — Я не верила в вас. В ваших братьев и сестер. Думала, что это сказки, мифология. Древняя сказка, чтобы пугать детей. А оказалось... — она мотнула головой, — что вы реальные. Что вы ходите по нашим улицам. Что вы смотрите на нас сверху вниз.       Она сделала паузу, глубоко вдохнула.       — И вот я сижу рядом с одним из вас. С тем, кто олицетворяет мой личный ад. И я... я даже не могу придумать, что сказать. Я просто... сдаюсь. Я не понимаю, зачем вы делаете это. Зачем нужен новый мир, если вы готовы пожертвовать всеми нами?       Голод усмехнулся. Усмешка вышла горькой, вымученной.       — Такова судьба и такова цена баланса — ответил Голод, выпустив дым.       Он бросил окурок в воду. Тот зашипел, растворяясь темном омуте.       — Мы не судьи. Мы не создатели. И, признаться, я начинаю понимать, почему ты так злишься. Потому что даже мы не можем объяснить, почему именно сейчас. Почему именно этот мир.       Он посмотрел на нее прямым, открытым взглядом. А Эль молчала. Она просто смотрила на него, и в ее взгляде появилось что-то новое. Не доверие, нет. Но понимание. Понимание того, что даже ангелы способны сомневаться.       — Посмотри на этот мир, — сказал Голод, делая затяжку. — Он не просто развалился. Он лопнул по швам. Он был похож на воздушный шар, который накачали воздухом сверх меры. И виноваты в этом не мы.       Он показал на руины вокруг. На черные стволы деревьев, на асфальт, растрескавшийся от жары. На небо, которое потеряло синий цвет.       — Люди одержали победу над смертью. Победили болезни, продлили жизнь. Создали лекарства от рака, пересадили органы. Они подумали, что смерть — это враг, которого можно одолеть. И они выиграли.       Голод выпустил дым, и он растаял в серой мгле.       — Но смерть — это не враг. Это регулятор. Механизм обратной связи. Когда ее выключили, произошел сбой. Население выросло в геометрической прогрессии. Ресурсов не хватило. Климат полетел к чертям. Цепочка питания порвалась.       Он посмотрел в глаза Эль. В них не было страха. Только усталость.       — Мы — это не кара. Мы — предохранители. Мы — те, кто нажимает красную кнопку аварийного отключения. Мы не выносим приговор. Мы просто говорим: «Система перегрелась. Время перезагрузки».       Она молчала. Просто смотрела на воду. Всадник видел, что его слова не меняют ее боль. Они просто дают ей название. Имя тому, что случилось. Она пробурчала какое-то несогласие.        — И вы считаете это оправданием? — спросила она тихо. — Вы считаете, что детские кости, перемолотые в мясорубке голода, — это физика?       Бессмертный не ответил. Он просто смотрел на ее отражение в воде. И в этот момент он понял, что девушка права. Что физика — это удобное оправдание. Что за каждой цифрой стоят лица. И что он, возможно, уже не тот механизм, которым был раньше.       Эль смотрела на воду, и в ее взгляде читалась такая усталость, что Голоду стало трудно дышать.       Девушка заговорила. — Знаете, — она не смотрела на него, — этот сквер называется Садом слез. Из-за этих ив.        Голод проследил за направлением ее взгляда. Ива. Самая обычная, приземистая ива. Ее ветви свисали до самой воды, касаясь поверхности. Темные листья были мокрыми от дождя.       Эль говорила медленно, растягивая слова. Она словно вытаскивала их из глубины, откуда уже не возвращаются.       — Отец водил меня сюда. Рассказывал, что ивы — это слезы богини весны. Что они плачут по каждому, кто потерял близких. Сюда приходили молодожены, студенты, художники. Фотографировались на фоне этих ветвей.       При этих словах ее голос дрогнул. Голод отметил, как изменилось ее лицо. Появилась легкая улыбка, но она была похожа на царапину — неровная, болезненная.       — Смешно, да? — она слабо усмехнулась. — Деревья, которые плачут. А теперь... теперь я понимаю. Они плачут по-настоящему. По тем, кто не может плакать больше.       Голод смотрел на капли, которые падали с ветвей. Он видел, как они разбивались о воду, создавая крошечные круги. В этот момент он не мог отделить эти слова от поэзии.       — Я не знала, что они плачут по-настоящему, — прошептала она. — Я думала, это просто красивая сказка. А теперь... теперь я вижу. Они плачут за нас. За тех, кто утратил способность чувствовать что-либо, кроме боли.       Она выпрямилась. В ее позе появилась знакомая твердость. — Что вы чувствуете во время дождя, Голод? — спросила она, не поворачиваясь. — Боитесь ли, что ваши жертвы станут такими деревьями? Что они будут плакать по тем, кого вы забрали?       Вопрос повис в воздухе. Голод не ответил. Он не мог. Он просто смотрел на воду, на эти бесконечные круги, и чувствовал, как внутри него что-то сдвигается.       — Легенды... — сказал Всадник, и его голос был похож на шелест старых страниц. — Каждая легенда когда-то была реальностью. Истории о плачущих деревьях родились не из пустоты. Люди видели, как природа реагирует на их боль. Они наделяли растения чувствами, потому что сами нуждались в утешении. Но жертвы... — он помолчал. В его пустых глазах на секунду вспыхнул красный отблеск. — Я никогда не думал о жертвах. Я не считал их. Я не присваивал им имена. Я видел толпу, массу, статистику.       Он встал и подошел к кромке воды. Его ботинки оставили следы на влажной земле.       — Я не боюсь дождей, — тверже и громче сказал он, глядя на свое отражение в воде. — Я боялся тишины. Тишины, которая наступает после шторма. Когда все голоса смолкают. Когда остается только эхо шагов.       Он повернулся к девушке. Ее лицо было бледным, как бумага, но в глазах не было страха. Только усталость.       — Я не знаю, как ответить на твой вопрос, — признался он. — Я не умею считать убытки. Я умею только собирать урожай. И сейчас... сейчас я не знаю, что делать с урожаем, который не вписывается в мои расчеты.       Он снял перчатку и провел рукой по шершавой коре ивы. Кора была теплой, живой. Она дышала.       — Может быть, — сказал он тихо, — я и вправду боюсь дождей. Боюсь того, что они смывают маски. И обнажают то, что под ними.       Эль вытерла мокрые ресницы. Она не смотрела на него, но в ее голосе появилась легкость. Такая хрупкая, что можно было раздавить ее дыханием.       — Спасибо, — выдохнула она. — За то, что выслушали. Я... я не ожидала, что вы будете... разговаривать.       Она слабо улыбнулась. Улыбка получилась кривоватой, нервной, но настоящей. Она осветила ее лицо, как вспышка молнии прорезает ночную тьму.       Голод не ответил. Он просто смотрел на нее. На эту маленькую, измученную смертную девушку, которая все же сохранила в себе способность улыбаться после всего, что случилось.       Он поднялся. Его плащ был мокрым от дождя, а волосы прилипли к лицу. Он сделал шаг в сторону, готовый уйти.       — Тебе стоит отдохнуть, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала забота. Не материнская, не любовная — просто простая, мужская забота. — Тебе нужно вернуться в магазин.       Эль кивнула. Она не спрашивал, вернется ли он. Она просто смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась в густом тумане.       А Голод шел по аллеям сада, ступая по мокрым плитам. Он не знал, что с ним происходит. Он не понимал, почему ему хочется вернуться. Но он знал одно: он больше не был просто Всадником. Он был... кем-то большим. Кем-то, кто способен слышать чужую боль и видеть в ней не повод для жалости, а повод для изменений.       И он знал, что этой ночью ему приснится не очередная сцена голода или смерти, не пустота. Ему приснится ее улыбка. Первая улыбка за вечность.