Дно

Когда я умер, я не увидел ни ангелов, ни врат, Оказалось, что лестница в рай это несуществующая хуйня, Нихуя, подо мной была только кипящая гнилая земля Вместе с светящимися узорами, напоминающую пентаграмму, И красные горящие глаза, возвышающиеся надо мной, "Ну всё, я попал в ад." — закрыв глаза, обречённо подумал я, За то, что перед суицидом расчленил своего кота, Нет, пушистик бы всё равно умер от голода Даже после поедания моего качающегося тела, Нет, я любил этого дурака, разбавляющего рутину моего тлена, Он был моим единственным другом и остатками жизненной веры, А мысль о том, что он достанется кому-нибудь другому Я ненавидел всей своей душой, Но мысленные терзания вокруг да около Внезапно прервал ласковый женский голос, Он произнёс моё имя, и красная пелена вокруг резко исчезла, И когда я уже приготовился предстать перед Сатаной, Открыв глаза, я увидел не то богиню красоты, Не то властного повелителя прекрасного вселенных, — Ну здравствуй, меня звали Васька в прошлой жизни. — представилась странно действущим на разум голосом эта загадочная когтистая особа, — Так значит, это и есть ад? Ну и почему я здесь? На мой, терзающий сознание, вопрос был дан настолько же простой ответ, Она сказала, что теперь живёт тут и ничего уже не поделаешь, Затем подняла меня, стряхнула песок, Под, быстро поникшие к тому времени, взгляды других людей, Сидящих на буддистских скамейках неподалёку, И неразборчивый, напоминавший чтение молитв, шёпот, Нихуя, это были не демоны с хвостами И всё вокруг было уж точно не так, как рассказывал Данте, А пока она меня толкала к выходу из храма, У меня проскользнула мысль, что это всё какая-то галлюцинация, а не рай. Лишь спустя много лет, я осознал, Что, судя по всему, ни рая, ни ада вообще не существует, Только второй этап жизни, Утерянные наверху души находят друг друга В этом странном месте, Всё циклично, Правда этот этап длится, кажется, миллионы лет, Смешно ведь, но всё и правда по канонам буддизма, Некоторые говорят, что потом мы все переродимся на другой планете, Ну а если не переродимся, то потом, может, Будем по-настоящему, распятыми на крестах, гореть У далёких краёв инфернального алого света, А вот, если мы тут умираем, то почему оказываемся здесь же? Но зато точно решена продовольственная проблема, Органы не стареют, кровь будет такой же густой спустя много лет, И мысли не становятся сложнее, А когда Солнца нет и ночей заодно, Вот нам метанол и поиск идей вместо соцсетей и сумбурного ползания на дне, А просмотр того, что делают с трупами, красит существование здесь, Валяться в тёплом мусоре Ну или у себя дома, творя музыку и другое искусство, А вот дом можно нахуй сломать, он сам восстановится после смерти, И валяться, покуривая, слушать полемику, Как кто-то не поделил генно-модифицированную ртуть, Ну не поделили, начали кровавую баню, возродились, забили, Эти маленькие громкие конфликты иногда веселят, а иногда хочется покоя, Зато какие способы разрешения, можно переиграть Техасскую резню бензопилой, Только предварительно снять кожу с кого-нибудь для маски, Но лично я всё-таки предпочитаю Порождённого, Там всего лишь надо определить, Кто жизнь на костях, конвульсирующая над землёй, А кто Мать Земля, а кто распорет живот, А можно вообще залезть на дерево у главного дацана и писать там поэмы красками, Можно повеситься на нём, если внезапно депрессия одолела, Потому что когда чувствуешь давление Верёвки на шею, то немного трезвеешь, А можно доказать все проблемы Гильберта, что уже, кстати, сделали, Или трахаться пьяными, Чтобы затем обняться С изнасилованными во все щели телами в воде На манер Титаника, В наших Сокольниках тут от кровавого секса с самоповреждениями Ни у кого не полезут глаза на лоб и в ёбаный космос никто не последует, Тут у всех физическая боль рано или поздно атрофируется, Мы — сангха, только, в чём заключается наша дуккха, неизвестно, Правда новопришедшие носят восьмеричные ожерелья, Чтобы мы случайно их не сожгли заживо на кострах под пьяные песни В приступах яркого наркотического прихода, Я сижу на лавке у статуи в центре площади, Эта двухглавая статуя в виде змеи — местный символ памяти о прошлом, Я лично помогал в постройке, красить её было занятно, Просто тогда я вспомнил о родителях в Подольске, Лишь спустя очень много лет я их встретил, сначала шокированную мать, Потом отца и его дедушку, выходца из имперской знати, Вот сижу я ностальгирую об этих странных событиях И вся эта смесь из тусклой памяти и то ли кустов, то ли груд лития, Напоминает мне то существо с телом младенца, Он построил корабль и хотел, подальше отсюда, улететь на нём вдаль, Видели бы вы его ебало, когда он увидел нас, Собравшихся вокруг него в центре телепорта-пентаграммы, Ну ладно, посмеялись над дураком, опустили рюмку-другую, Зато как интересно было собирать обломки в округе, Будто мы детективы или гильдийные искатели, А почему ему никто не рассказал про пунарбхаву? Или про то, что неба-то на самом деле нет, что там твёрдая фотограмма? Наверное, стоило рассказать, что тут есть и другие страны, Ну, может, это такой пранк над незнающими, Хотя учитывая, что он был раньше хомяком, Скорее всего, с чувством юмора у него не очень, Но я никогда особо не интересовался, Кем лучше быть здесь, человеком или муравьём, Ну, может, это и есть убийство в себе государства И давно забытых наверху Ощущений и чувств? А может, остаётся только вяло текущее. А после краткого знакомства, она заявила, что нашла меня наконец, Что искала долго, но знала, что это всё-таки в конце концов произойдёт, Да, бывает же такое, Но, видимо, сильно торопясь, недолго думая, Она схватила меня за руку, Перед этим нацепив на ногу пульсирующие ожерелье, И стремительно куда-то повела, без объяснений, без надежды на побег, Ну а куда мне было сбегать? В пещеру с людоедом рядом или далеко в лес? Повторить ошибку и жить с медведями в норе как отшельник? Отбросив все замыслы, никак не сопротивляясь, Я ощущал только успокаивающее тепло её пальцев И хаотичный хруст гравия под ногами, Тогда я подумал, что путь есть путь, что анитья уже тут, Что если ничего нет, то как-то уже похуй на конец, А может, и не просто конец, может, межпланетарный пиздец, А пока мы шли по тропинке через лес с красными деревьями, Я лишь смотрел по сторонам, Удивлённый этими странными строениями, "Это Россия будущего?" — подумал я на эти парадоксальные места, "А на этом дереве можно будет потом снова повеситься." — отметил я про себя, стараясь не смотреть на спутницу, Дома, как дома, правда немного скрученные, то свинцовые, То деревянные, напоминающие то древние кузницы, то бизнес-офисы, Здесь они перемешаны с мясорубкой злой природы, Но у каждого из них противоречиво аккуратные заборы, гаражи, Некоторые открыты, а в них мутировавшие машины, У кого автобус, у кого седан И отрезанные, почти человеческие, все в грибках, руки, А у кого не седан, так хетчбек или в нарывах велосипед-чемодан, А их редкие владельцы, то жарящие крыс на электрогрилях, То стрегущие газон расчленёнными ртами каких-то тварей, Недоверчиво смотрят на нас, покручивая пальцем у виска, А вот, миновав рынок, мы прошли к мосту с жёлтыми хурдэ, Надо заметить, рынок находился в четырёхмерном пространстве, То ли он был среди небоскрёбов, то ли на краю в невозможном вираже, Кстати, мне было не особо понятно, что там вообще продаётся, Какие-то аорты в вакуумных упаковках, замороженные детские глотки Рядом с мебелью в смешанных стилях, цепями, зубными щётками, И другими бытовыми предметами, которые нужны в любую эпоху, Всё это контрастирует с какими-то демоническими ошмётками В холодильниках, пускающих корни в землю, И над каждым товаром улыбающиеся этикетки, На одной нарисовано три чёрных силуэта, А на другой шесть, И она говорит, что берёт тут снаряжение и мясные рулеты, Качество иногда не очень, когда фантазия нарушается, но в целом ахуенно, Что ассортимент заебатый и всех подкатегорий точно не счесть, "А что, вообще, за деньги тут и надо ли работать?" — страшные мысли, "А может, тут анархия? Нет лоббирования, все равны?" — странные смыслы, А возможно, даже вполне здравые, но вот сад, предсказывающий прошлое И вспоминающий будущее, и тёплое, и холодное, Это нихуя не пьяные хищные искры в мозговом потоке, Проходя по расшатанным доскам, мимо растёртых верёвок, Я на секунду увидел Игоря Рюриковича, Ставшим коучем по отношениям на ютубе, Инфракрасная вспышка, а затем аннексия Домашними животными всех соседних галактик, А дойдя до конца тоннеля, Все образы внезапно исчезли, Только небо стало снова красным, вместо фиолетового, двузначного, Только снова появились молчаливые прохожие, Убийственно спокойные Как бодхисаттвы С язвами в местах инъекций рук, Она мне сказала, что они идут к псориазному алтарю, За очередной дозой Солевого никотина для джойнтов из местных растений с сознанием и конечностями, Некоторые были в машинах, Но и те медленно ползли к вершине горы Через каменную, заросшую мистическим мхом, Арку под синими тенями от, криво установленных на багажниках, прожекторов, Ведущую по почти разложившемуся полиэтилену, И вот, впервые отцепившись от своей спутницы, я откликнул одного. — Слушаю. — как-то уж слишком непринуждённо остановившись, сказал он. — Торкает хоть? — спросил я, задумавшись о парадном присоединении, — Именно здесь хорошая. Тебе надо? — сказал он, постукивая пальцем по шее. — А можно? — А чё такого? Просто соберу побольше. — ответил он, зевая, Вот так и прошло моё второе знакомство, После пары совместных походов к горе я сделал вывод, Что, похоже, он откинулся наверху от инфаркта, И что, похоже, он работал инженером-строителем Судя по его едким техническим комментариям о здешних жителях И их хуёво-сделанных фундаментах и хуёвых расчётах, Потолки для фундаментов это то же самое, что и расчленению пыткам, Но честно, мне было как-то не очень спрашивать о его прошлом, Какие-то смешные истории, ладно, Но не о том, как жена заебала, первосортной апатии тут и так хватает, Но вот подымить из самодельной дудки, посидеть на пляже, Откинувшись вдвоём на шезлонги, стеблями кричащие от боли, Посмотреть на то, как бывшие серийные убийцы Развлекаются с теми же жертвами, но теперь заигрывая? А немного поговорить о сопромате, вскрывая себе вены ногтями? Возможно, это то, что надо. Сансара — штука какая-то непонятная и довольно часто злая. — Ладно, я тоже покурю. — оглянувшись на спевшихся нас, сказала она явно раздражительно, доставая пачку Winston с фиолетовой кнопкой из своего карманного таракана. Я лишь вопросительно посмотрел на неё, А затем она вставила сигу в рот, а та подожглась сама, Фильтры с разумом, бумага из плавников людей-амфибий — вот это технологии, ебать. А я смотрел, облокотившись об останки перил, На зелёную воду снизу, смешавшуюся с каким-то металлоломом Вперемешку с телами с синяками на шеях и пониже, Под её медленные затяжки и периодические вздохи, — А я тебя всё ищу. — внезапно окликнул меня тот, непонятно откуда взявшись, оттащил в сторону, а затем протянул какие-то травы. — И как это употреблять? — спросил я, изучая то, что мне вручили, — А, да. Вот. — ответил он, давая мне визитку с адресом. — Заходи, как раз протестируем новинки. — О, вот это уже интересно. — ответил я. Обменявшись рукопожатиями, мы попрощались, И мой навязчивый психопомп нетерпеливо подскочил ко мне, Снова схватил за руку и потолкал дальше, А затем прыг-скок, без посторонних усилий, Время немного ускорилось, остановилось, затем снова, И вот мы пришли, пройдя десятки километров за секунду, Отпустив мою руку, она гордо встала напротив правого входа, — Собственно, здесь я и живу. Пошли! — воодушевлённо сказала она. "Ну, так уж и быть, загляну в гости разок" — подумал я. Переступив через левую, поплёвшись как лама-пленник, Вступая на позолоченную лестницу, Современные хай-тек евроокна смотрели на меня Своими стёклами с усиленной теплоизоляцией, Балкон в стиле лофт спускал на меня тень, А расположенные симметрично по сторонам света субурганы Были немного разрушены, как будто тут вчера прошёлся ураган, До сих пор не знаю, проводятся ли тут вообще садханы, Но языки крыш с гарудами были исписаны мантрами и сутрами, Проклятыми или наполненными чувством перерождения и дхармой, Вот о чём стоило спросить свою загадочную спутницу, "Но как же не сесть за оскорбление религиозных чувств?" "А как тут с законом? Уголовным кодексом и преступностью?" В общем, всё это напоминало храм после апокалипсиса, Апокалипсис этот был техногенный Или из глубин бренной земли был спущен ливень чумы, вопрос открытый, А после того, как мы попали внутрь После тридцатиметровой прогулки по ступенькам С кровавыми черепами, трансплантированными в отверстия в каждую вторую, Я увидел просторный коридор А вокруг грязные, почти белые, стены, И дверь, осажденную алюминиевыми рамами, Высокую, изрисованную символами о реинкарнации, двойную, Ведущую ещё дальше, И вот, когда я уже начал раздеваться, А она наблюдала за этим процессом не то терпеливо, не то жадно Я услышал какой-то странный звук, почти стрекотание цикад, А она, опешив, внезапно вскочила с исписанного рубином дивана, И скрылись за этими дверями, Затем я услышал, как будто кто-то положил трубку, А потом звук прекратился и вместе с ним тревожные в животе чувства, Продолжив попытки расшевелить застёжку пиджака, Который каким-то образом остался после перемещения сюда, Она вернулась ко мне, вся покрасневшая и запыхавшаяся. — Ебать, наверху началась ядерная война. — сказала она с интонацией, как у нервного покойника. — Что? А кто начал? — всерьёз заинтересовавшись, немедленно спросил я. — Да там не понятно, но вроде говорили, что запустили бомбы во всё подряд. Ну, надеюсь, Россия победит. — Ясно. — Кстати, а ты помнишь, как ты умер? — спустя пару секунд неловкой паузы спросила она, внимательно посмотрев мне в глаза и задумавшись, — Повесился. — ответил я, отведя взгляд в пустоту. Повисла неловкая окоченевшая мёртвая тишина, Я ещё раз покрутил деформированный чёрный шар, Неизвестно откуда появившийся в кармане, До этого вспомнив наставления О. Ж. Гранта, Уроки разрывателя челюсти о жизни и смысла анатты, Затем посмотрел на шкаф с торчащей рукой из неё, на архитектурную простоту, На календарь с бесконечными лунными годами, на нескончаемый внутри февсентябрь, На странный двухглавый фонарь в виде змеи, потом на её берцы, на её жёлто-серый комбез, Её платье в пентаграммах, на циррозную печень, повешенную на стене, Закатив глаза через затылок, внутрь влагалища сознания, глубоко наверх, Я задумался о всех этих эксцентричных явлениях, произошедших со мной, Что-то не сходилось и никак не укладывалось ясным образом в голове, Тогда промотав всё ещё раз внимательно, по-философски или по-житейски, Мне в голову пришёл настолько единственно-логичный, насколько возможно, вывод: Всё это время я видел существ, которые пришли будто не из моего времени... А она всё выпытающе сверлила вертикальными зрачками, Продолжая держать подозрительно-обсессивный зрительный контакт, И затем, скорее всего, не дождавшись продолжения, прервала тишину: — Да уж, бывает. Потом, продолжая кидать взгляды вверх и вниз, Задумалась, а затем бросила как-то слишком лениво: — А может, по пиву? "Пиво? Что такое пиво?" — парадоксально подумал я. Мои гимн и разочарование вечности — альтернативное прошлое, если бы я тогда знал, из чего оно состоит. Сардонический смех вечности — этим угощают только, если хотят секса. Только секс обычно бесчеловечный, с использованием земли и приглушённого света с неба, А после того, как я кончил внутрь и заснул, я увидел странный сон о пожизненном заключении. В нём я будто покончил с собой, перед этим убив какое-то существо, кажется, своего питомца. Глаза у раздробленного в кашу трупа смотрели в разные стороны, а между ними обломки черепа, Не имевший кожи мертвец смотрел на меня, а затем я оказался в другом мире пустот, В этом мире больше всего мне хотелось совершить суицид ещё очень много раз, И тем не менее, я как будто никак не мог сдаться, и в конце концов нашёл свой исход. Пиздец, блять.