Глава 9. Дневник

Александр Христофорович Бенкендорф склонился при ярком свете лампы над зеленым дневником. Пока Пушкина, которую он забрал из камеры предварительного заключения и увез к себе домой, крепко спала на диване, генерал изучал красиво написанные строки. Поэтесса ни одного своего стихотворения не оформила таким же ровным почерком, тут хоть восхищайся. Но он испытывал легкое недоумение. Потому что любовные признания к некому цензору мешались со злыми эпиграммами. Она издевается что ли? Бенкендорф переворачивал одну страницу за другой, хмурился, качал головой и вздыхал. Сначала решил, что это издевка, ведь лет пять назад девица еще и не на такое была способна. Но временами приходилось перечитывать любовные мечтания и понимать, что они относятся к… нему. Это было дико. Да, он приезжал к ней в поместье Михайловское, чтобы наставлять на путь истинный и вложить в эту кудрявую растрепанную, как у озорного мальчишки, голову, хоть немного осторожности. Не волновался же он в самом деле за нахалку, опасаясь, что она сорвется с места и бросится в Петербург… А следовало бы волноваться. Потому что и сорвалась, и бросилась… Александр Христофорович чувствовал, как кровь медленно приливает к щекам от противоречивых чувств — возмущение смешивалось с удивлением, гордость боролась с раздражением. Почему именно он оказался объектом столь странных признаний? Среди привычных язвительных строк вдруг возникали нежные признания, полные тайных вздохов и надежд, словно сама судьба подсунула ей такие чувства, заставляя путаться в собственных эмоциях. — Что за черт! — пробормотал он вполголоса, проводя ладонью по лицу, будто пытаясь стереть налет разочарования и растерянности. Ему вспомнилось, как однажды вечером, стоя под окном ее гостиной, он наблюдал за поэтессой, которая нетерпеливо расхаживала по комнате, нервничая перед очередным свиданием с инспектором цензуры. Тогда ему показалось, что она лишь играет роль капризной девицы, пытающейся завоевать внимание строгого блюстителя порядка. А теперь вот оно — откровенное признание в дневнике… Генерал осторожно закрыл тетрадь, тихо положил ее на столик рядом с диваном и задумчиво направился к двери, стараясь не разбудить пленницу. Через мгновение он услышал тихий шорох и остановился, прислушиваясь. Кажется, Пушкина шевельнулась во сне, бормоча что-то невнятное, словно даже во снах продолжала бороться с собственными чувствами и сомнениями. Бенкендорф тяжело вздохнул, тихо вышел из кабинета и запер дверь на ключ. Его собственные мысли теперь были запутаннее, чем когда-либо раньше. Как оказалось, в жизни Александры Сергеевны Пушкиной все далеко не так однозначно, как хотелось бы верить… Александр Христофорович замер у двери, ощущая, как сердце сжимается от смятения и непонятного волнения. Что же это за женщина такая — хитрая, дерзкая, непредсказуемая, способная одновременно разжечь огонь раздражения и пробудить нежность? Здесь, в своем доме, среди привычной роскоши, он чувствовал себя неуверенно, словно мальчишка, впервые заглянувший в запретный сад. Ее дневник, раскрытый перед ним, открыл совсем иной образ той самой женщины, которой он привык видеть бунтарку и нахалку, полную сарказма и остроумия. Он вернулся в коридор, прислонился лбом к прохладному дереву двери, и мысленно снова перелистывал страницы тех записей. Сначала злорадство сменилось недовольством, потом — смущением, наконец, стыдом и трепетом перед собой самим. Действительно ли она испытывала искреннюю симпатию к нему, человеку строгих правил и жесткой дисциплины? Или это всего лишь очередной фокус, игра, попытка вывести его из равновесия? Бенкендорф отчетливо помнил тот вечер, когда, услышав о ее побеге из ссылки, расставил патрули по центру города. Известная особа не стала бы ютиться на окраине, и он прекрасно это понимал, поэтому сумел выйти на квартиру, где беглянка сняла угол. Странное ощущение тревоги сопровождало его тогда — не страх за репутацию жандарма, а беспокойство за нее саму. Казалось, она жила, словно нарочно бросая вызов судьбе, ища приключений там, где лучше было бы оставаться в тени. Теперь он понимал, насколько эта хрупкая особа оказалась сложной загадкой, полной скрытых желаний. Кровь пульсировала в висках, вызывая легкий шум в ушах. Подумать только — ведь именно он стал героем тех тревожных страниц, написанных рукой такой своенравной особы! За дверью вновь послышался шепот Александры Сергеевны, словно она звала кого-то во сне. Генерал резко развернулся, словно собираясь вернуться обратно, но сдержался. Он понял, что рано или поздно придется поговорить с ней открыто, выяснить правду, развеять туман неопределенности. Но сейчас ему необходимо было собраться с мыслями, успокоить собственное сердце, которое, казалось, билось гораздо громче обычного. — Ну ничего, любезная, мы еще поговорим, — прошептал он, успокаивая себя и возвращаясь к своему кабинету. Где-нибудь в спокойной обстановке, вдали от камер и секретных бумаг, возможно, удастся разгадать эту новую головоломку судьбы. Фамилия «Пушкина» эхом звучала в его голове, вызывая больше вопросов, чем ответов. Александр Христофорович отступил назад к окну, где лунный свет скользил по бархатным портьерам, отбрасывая мягкие тени на стену. Дневник в его руках оставил неясную смесь эмоций, оставив генерала почти без сил. Теперь он стоял неподвижно, глядя сквозь окно на ночной город, освещенный бледным светом фонарей, размышляя о странностях женской души. Она всегда казалась ему ребячливой и своенравной девчонкой, чуть старше лицеистки, которая пыталась доказать всему миру свою независимость и оригинальность. Но кто мог подумать, что за грубым смехом, острыми словами и провокациями скрываются нежные мечты и чувства, направленные прямо на него самого? «Любовь к цензору?» — подумал он горько, вспоминая обрывки строчек из дневника. Ведь каждый визит к ней, каждое посещение Михайловского, каждая беседа в Петербурге воспринимались ею, скорее всего, иначе. Может, за этими неловкими попытками научить ее дисциплине, скрытно горела искра надежды, мечта о понимании и близости? Сердце больно сжалось от понимания собственной глупости. Все годы он думал, что держит ее под контролем, наблюдает за каждым движением, оценивает каждое слово, а на самом деле он сам попал в ловушку, незаметно втянутый в игру страстей и притворства. Теперь ясно стало одно — его холодная строгость лишь разжигала в ней желание раздразнить, поиграть с огнем. Генерал опустил взгляд на руку, машинально поглаживающую край письменного стола. Он обернулся к двери, прислушиваясь к дыханию спящей женщины. За закрытой дверью царила тишина, нарушаемая лишь легким шелестом перины да редким стоном во сне. К чему приведет этот разговор, о котором он задумывался? Эти признания, нежные и нелепые одновременно, лишат покоя обоих. Но откладывать решение было нельзя. Нельзя позволять, чтобы подозрения разрастались и затуманивали разум окончательно. Он сделал глубокий вдох, собираясь с духом, готовый принять ответственность за последствия разговора, который завтра непременно состоится. Завтра утром он встретится лицом к лицу с той, чьи чувства стали для него настоящей загадкой, оставив его уязвимым и открытым. Так он и замер в ожидании завтрашнего дня, когда раскроются все карты и станет яснее, что таит в себе душа Александры Сергеевны Пушкиной. Размышляя об этом, Бенкендорф осознал, что слишком долго недооценивал ее силу характера, глубину переживаний и искренность чувств. Та дерзкая девчонка, которая когда-то высмеяла всех чиновников, включая его самого, оказывается, испытывала чувства настолько сильные, что они вытеснили всю обычную игривость. Сегодня ночью он видел ее слабой, усталой, засыпающей на диване после долгого пути, полного страха и отчаяния. Ее сон был неспокоен, тело порой судорожно вздрагивало, даже несмотря на то, что он давно снял путы с ее рук. Захотелось немедленно подойти к ней, разбудить, спросить напрямую, правда ли это все, настоящая ли это любовь, обращенная к нему, или очередная уловка, новый повод заставить окружающих страдать и мучиться. Однако здравый смысл подсказывал, что не пришло еще время для открытого разговора. Возможно, завтра она проснется совсем другим человеком, потерявшим остатки и нежности, ставшей снова знакомой язвительной поэтессой, готовой встретить любое проявление заботы лишь презрительной улыбкой. Или начнет требовать за подругу. Нервно поправив воротник мундира, генерал отошел от окна и сел в глубокое кресло, обхватив руками подбородок. Внезапно в дверь постучали негромко, едва слышно. Сердце генерала дрогнуло. Он поднял глаза, ожидая увидеть кого-то постороннего, случайно оказавшегося поблизости, однако вскоре понял, что это стук изнутри — от закрытого кабинета, где спит Александра. «Что же ты там делаешь?» — подумал генерал, чувствуя, как нарастает напряжение в груди. Мгновение — и снова шаги за дверью, осторожные, приглушенные. И тут Бенкендорф понял, что в темноте комнаты, несмотря на ночь и усталость, она проснулась и вспомнила о его присутствии. Отбросив прочь последние сомнения, генерал поднялся и решительно направился к двери, зная, что наступает решающий момент, когда им придется сказать друг другу правду, какой бы болезненной она ни оказалась.