Предложение, от которого невозможно отказаться

      Минуты, часы, дни и недели шли своим чередом.       Как и раньше — завтрак в спешке, лондонское утро, окрашенное серым светом, остановки, знакомые лица в вагоне метро, автомат с кофе, запах бумаги, шелест страниц, телефонные звонки и бесконечные отчёты.       Всё — как и прежде.       Кое-что — совсем не так как прежде.       Ведь теперь поселилось в Амале какое-то предвкушение, новое и едва осознанное. Именно оно заставляло её чуть дольше стоять у зеркала, тщательно выбирать серёжки и по несколько раз поправлять волосы перед выходом.       Именно оно заставляло Амалу внимательно оглядываться по сторонам, в надежде увидеть его мельком. В дверном проёме, у окна конференц-зала, где у офицеров по утрам летучка, или за стеклянной перегородкой в дальнем конце коридора.       Амале не важно место… Что имело значение, так это маленькая искра возбуждения, разгоравшаяся в груди всякий раз, когда видела его. Словно мир на мгновение замирал, выжидая. В такие моменты пульс становился громче — и ощущала его Амала в висках, в горле, в кончиках пальцев.       А если его серые глаза — хоть на секунду — задерживались на ней, если уголок его губ подрагивал в сдержанном приветствии, то улавливала в себе почти мучительное волнение.       Словно её сознание на секунду теряло контроль, а тело становилось слишком живым, остро ощущавшим всё: как ткань юбки натягивается при шаге, как воздух в комнате становится гуще, как пульсирует кровь у шеи.       И не знает Амала, что хуже — когда их пути пересекаются в узких коридорах департамента… или когда вовсе не видит капитана Лайтвуда по несколько дней.       — Наблюдая за активностью головного мозга человека при выделении дофамина, — однажды говорила Эмили, задумчиво мешая сахар в чае, — можно увидеть, что задействованы те же зоны, которые активируются при приёме кокаина. Так называемые центры… удовольствия. Мозг буквально «подсаживается» на другого человека.       И это многое объясняет.       Но всё же ни разу не упоминала Эмили кое-что, и потому Амала спрашивает сама, будто невзначай:       — А сколько… времени нужно, чтобы все эти дофамины-окситоцины… ну, выветрились из организма?       Эмили, конечно же, знает ответ:       — Дофамин и норадреналин действуют быстро — их уровень может снизиться уже через пару недель. Но если объект… гм… вожделения продолжает быть рядом, особенно если есть контакт — зрительный, телесный или просто эмоциональная вовлечённость — то мозг будет снова и снова их вырабатывать.       Амала кивнула, делая вид, будто спросила просто чтобы поддержать беседу.       — А вот с окситоцином всё сложнее. Это «гормон привязанности», он выделяется даже от одного прикосновения или простого ощущения безопасности рядом с кем-то. Его следы могут оставаться в организме… месяцами.       Но у Амалы нет в запасе месяцев — и даже недель — чтобы позволить своему наваждению пройти самому по себе.       Потому что, строго следуя внутренним протоколам, по установленным бюрократическим порядкам, в их культурно-аналитический отдел приходит официальный запрос: необходим индолог для сопровождения английской делегации в Индию, которую возглавит мистер Хейз.       Такие запросы, как правило, поступали письменно — в виде циркулярного письма с подписью и печатью, проходя сначала через Департамент международных связей, оттуда — в канцелярию при Управлении по делам Содружества, а уже потом — к ним, в их малозаметный, но важный отдел. Всё строго по иерархии, всё зафиксировано и прошито бечёвкой, в прямом и переносном смысле.       Амала узнала об этом утром, когда она ещё не успела толком снять пальто и налить себе первую чашку кофе, а к её столу уже направилась начальница — сухая, строгая, как будто весь мир ей должен.       — Кхан, — бросила она без предисловий. — Ступай в отдел международной координации по делам Содружества. Мистер Хейз вас ждёт.       Девушка только и успела, что бросить быстрый удивлённый взгляд на подруг. Те, приподняв брови, в растерянности пожали плечами, переглядываясь между собой. Никто из них не знал, в чём дело, и, судя по лицу начальницы, спрашивать — не лучшая идея.       Именно так, без особых объяснений и подготовки, Амала оказалась у незнакомой двери — в кабинете мистера Хейза, с которым они уже однажды работали, когда принимали индийскую делегацию.       — Мисс Кхан, — поднял голову мужчина, отрываясь от бумаг, — рад видеть вас в добром здравии.       Амала, входя, испытывала лёгкое беспокойство. Секретарь мистера Хейза, сопроводив её в кабинет, закрыла за ней дверь, и тишина вдруг стала особенно ощутимой. Амала чувствовала себя немного неловко, но, разумеется, виду не подала. Наоборот, расправила плечи, ободряюще улыбнулась и ровным голосом сказала:       — Добрый день, мистер Хейз. Вы хотели меня видеть?       Мужчина кивнул, указывая ей на стул напротив.       — Да. Как раз по поводу предстоящей поездки. Планируется командировка в Индию — в связи с культурной инициативой, которую мы обсуждали на прошлой встрече с индийской стороной. Первоначально я должен был поехать один, но… — Он сделал паузу, оценивающе глядя на Амалу поверх очков. — Вы произвели сильное впечатление. Компетентная, тактичная, с глубоким пониманием контекста. Решил, что не лишним будет взять вас с собой.       «Помните, мисс Кхан, если человек будет медлить с выбором, то решат за него».       Вспомнились ей слова господина Вайша, и ощутила Амала, как у неё внутри вспыхнула резкая жгучая реакция: как это решили взять её, не спросив? Почему не поставили в известность заранее? Почему это вообще обсуждалось без её согласия?       Но вспышка погасла, и вместо того, чтобы дать волю возмущению, она сдержанно, почти спокойно, спросила:       — Позвольте уточнить куда?       Хейз, будто не заметив напряжения в её голосе, спокойно ответил:       — В Калькутту.       Перед внутренним взором Амалы, как слайды старого кинопроектора, мелькнули образы: пыльные переулки, широкие авеню с колониальными особняками, зелёные пальмы, тяжёлое солнце, статуи богинь, дым от благовоний, яркие ткани, проливные дожди… Город, в котором она никогда не была, но который будто жил где-то на подкорке сознания, как тайная часть её самой. И — на мгновение— зелёные глаза, мимолётный взгляд из полутени, такой знакомый… до боли.       Она отвернулась и задала вопрос, сохраняя видимость спокойствия:       — Когда планируется отъезд?       Мистер Хейз добродушно улыбнулся, опершись на стол локтями и сцепив пальцы:       — Если с паспортом у вас всё в порядке… то чем скорее, тем лучше. Желательно — в начале следующей недели.

⋆⁺₊⋆ ☀︎ ⋆⁺₊⋆

      После разговора с мистером Хейзом что-то поменялось в Амале. Должно быть дело в каком-то новом для неё ощущении своей значимости. Шагала девушка по коридорам чуть более уверенно, расправив плечи. Не поднимала нос, нет — но и не склонив голову, как бывало раньше. Всё-таки не каждый день выбирают тебя для международной командировки, да ещё в составе делегации, возглавляемой самим мистером Хейзом.       Новость, как водится в канцелярских кругах, разлетелась очень быстро. Уже к полудню коллеги из соседнего отдела азиатских исследований, а также из сектора переводов, под разными предлогами заходили в её отдел — то принести бумаги, то якобы сверить даты, — а в итоге просто пожелать удачи, сказать, что она «большая молодец», и невзначай напомнить, чтобы привезла им сувениров.       Подруги — Эмили, Лили и Сара — обступили её, как птички, щебеча каждая своё: обязательно купи себе сари, остерегайся воды из-под крана, пей только кипячёную!       Даже её начальница, обычно требовательная и строгая, изменила отношение к Амале. Не делала резких замечаний, не дёргала без нужды, смотрела чуть иначе — сдержанно и не с таким явным пренебрежением, как будто появился у индолога покровитель.       Так сильно погрузилась Амала в подготовку — сверяла даты, готовила документы и справки, даже выбирала наряды, которые возьмёт в поездку — что наваждение, державшее её в плену столько дней, начало понемногу отступать.       Только для того, чтобы накрыть её с новой силой, когда капитан Лайтвуд оказался на пороге «культурно-аналитического» отдела.       Прошло всего два дня после разговора с мистером Хейзом, и как раз собиралась Амала на обед с девчонками.       Почти весь их отдел уже разошёлся — кто в столовую внизу, кто в любимое кафе через дорогу, где официанты знали их заказы наизусть.       Пригладив волосы, Амала забросила свою сумочку на плечо и неторопливо направилась к двери. На ходу бросила взгляд на своих подруг, всё ещё возившихся с бумагами и косметичками.       — Ну где вы там? — окликнула она с лёгкой усмешкой, оглядываясь через плечо. — Если не поторопитесь, я уйду без вас…       И именно в этот момент она поворачивается к двери — и чуть не сталкивается с ним.       Мужская фигура выросла в проёме неожиданно, как будто возникла из воздуха, и Амала, вздрогнув, сделала быстрый шаг назад. Сердце рухнуло куда-то вниз, а её руки инстинктивно вцепились в ремешок сумочки.       Капитан Лайтвуд стоял прямо перед ней.       Выглядел мужчина так, будто только что вернулся с полигона, где проходили полевые учения. Взгляд Амалы скользнул по нему с ног до головы: тёмно-серые штаны с запыленными коленями, чёрная водолазка, поверх которой туго натянута кожаная портупея, подчёркивающая ширину плеч и торса. На ногах — тяжёлые берцы, покрытые тонким слоем дорожной пыли.       Киллиан Лайтвуд дышал тяжело, словно только что пробежал стометровку — дыхание прерывистое, грудная клетка заметно вздымалась. Щёки пылали, а волосы, обычно аккуратно зачёсанные набок, сбились в беспорядке, одна прядь упала на лоб, делая его лицо каким-то неожиданно… уязвимым. В правой руке он сжимал папку так сильно, что картонная обложка немного помялась.       И этот его вид — неряшливый, живой — поразил Амалу в самое сердце.       В груди у неё что-то сжалось, задрожало, и от этой внутренней дрожи захотелось Амале отвернуться, перевести дух. Но она лишь стояла и смотрела на него, не в силах произнести ни слова. Показалось, что и её собственное сердце стало биться как-то прерывисто, будто тело вдруг решило подстроиться под ритм его дыхания.       Прочистив горло, Амала наконец нашла силы, чтобы сказать:       — Капитан, вы опоздали.       Ей показалось, или в его глазах на миг вспыхнул испуг?       — Все уже ушли на обед.       Капитан шумно выдохнул, как будто только сейчас позволил себе расслабиться, и машинально пригладил рукой растрёпанные волосы, стараясь показаться как всегда собранным.       — Вы по какому вопросу?       Совладав с дыханием и выпрямившись, он ответил с холодной ясностью:        — Вопрос срочный и не терпит отлагательств. Касается аналитической сводки за август и ваших материалов в ней, мисс Кхан.       Он бросил взгляд за её плечо — Лили и Сара поравнялись с подругой.       — Вот копия с пометками штаба. — Он вытащил из папки несколько листов, исписанных чернилами другого цвета. — Некоторые моменты вызвали интерес у… нашего сектора.       Подруги переглянулись, бросив на Амалу вопросительные взгляды.       — Я прошу вас задержаться, мисс Кхан, и уделить мне немного времени.       Амала чуть тряхнула головой, пожала плечами и, сделав максимально невозмутимое лицо, ответила:       — Ну, раз это срочный вопрос…       — …критически важный, — уточнил капитан, не сводя с неё серьёзного, слишком пристального взгляда.       — Амала, мы тебе займём место, — тихо сказала Сара, уже подходя к двери.       — Или принесём обед, если задержишься, — добавила Лили, на прощание метнув в сторону Лайтвуда хмурый недоверчивый взгляд.       Девушки покинули их и не забыли закрыть за собой дверь, оставляя в кабинете только двоих — её и капитана Лайтвуда.       Амала молча развернулась к своему столу. С каждым шагом старалась выровнять дыхание, заставить мысли слушаться. Наверное, по правилам вежливости стоило бы пригласить капитана пройти за ней, предложить ему стул — но вместо этого она просто вешает сумочку на спинку кресла и, не поднимая взгляда, протягивает руку в его сторону.       Капитан без слов вложил в девечью ладонь принесённую папку — плотную, тёплую в тех местах, где он её держал.       Амала села, приняв самый деловой вид, на какой только была способна в этот момент. Спина прямая, губы сжаты. Она старалась, старалась изо всех сил выглядеть спокойной, сосредоточенной — профессиональной. Потому что знала, что если сейчас поднимет глаза… хоть на миг… всё это хрупкое равновесие рассыплется.       Открыла папку. Пальцы дрожали, но она старалась разложить бумаги, будто всё под контролем. Только вот цифры, фразы, пометки, написанные красными чернилами, — всё плыло, превратившись в вязкий бред.       Капитан Лайтвуд подошёл ближе. Амала почувствовала это — как ощущают близкую грозу. Не нужно смотреть, чтобы знать: он стоял прямо напротив, чуть сбоку, достаточно близко, чтобы её периферическое зрение уловило тень его фигуры.       Амала ощутила его присутствие. Каждой клеточкой. Словно воздух между ними стал плотнее, насыщеннее, и дышать стало труднее. Грудь будто была скована чем-то невидимым, как перед прыжком в ледяную воду. Она почти слышала биение его сердца — или это всё-таки её собственное?       Наконец Амала сдалась.       Пальцы отпустили край листа, дрожь в плечах стихла, и девушка выдохнула, как будто нырнула и слишком долго удерживала воздух в лёгких. Ладонью потёрла бровь, словно пыталась стереть напряжение, что накопилось за эти несколько томительных минут.       А потом подняла на него глаза.       — Я извиняюсь… — Голос тихий, а улыбка мягкая и чуть-чуть смущённая. — Но я ничего не понимаю. Какой у вас… вопрос… не терпящий отлагательств?       Глаза её блестели — ясные, как вода после ливня, — и Киллиан словил этот взгляд, словно удар. Честный, открытый.       Он на мгновение опустил глаза, будто собираясь с мыслями, и тут же снова поднял их и посмотрел — прямо, серьёзно, упорно.       — Буду честен с вами, — произнес он, и голос его прозвучал ниже, глуше. — Мой вопрос действительно срочный и важный, но… он никак не связан с аналитической сводкой.       Амала нахмурилась. Она бросила быстрый недоумевающий взгляд на бумаги, что так старательно разложила перед собой, но прежде чем успела задать вопрос, он заговорил снова:       — Могу перейти на ты?       Моргнула. Ещё раз. И ещё.       Амала почувствовала, как в груди нарастало волнение — медленно, тяжело, как прилив, что подбирается к самому краю берега. Щеки чуть вспыхнули, горло пересохло, но голос — ровный:       — Да, можете.       Киллиан сделал полшага ближе. Замолкнул. Словно искал нужную интонацию, нужную тишину между фразами. И, наконец, посмотрел прямо ей в глаза.       — Амала…       Снова произнёс её имя так, как, наверное, умел только он.       Что-то оборвалось внутри неё. Молниеносно, больно.       и внутренность моя взволновалась от него…       — …выходи за меня замуж.       Тишина наступает резко, будто кто-то выпустил из комнаты весь воздух.       Амала смотрела на него, не отрываясь — глаза широко распахнуты, зрачки расширены. Казалось, в комнате стало жарче, теснее. А внутри все смешалось — волнение от его внезапного появления, напряжение последних дней, бессонные ночи, наполненные мыслями о предстоящей командировке, тоскливая рутина её будней, а главное…       Его глаза. Его голос.       Его голос…       …в котором не было ни тени иронии, ни капли шутки.       Почувствовала Амала странное беспокойство, словно кто-то прикоснулся к её судьбе, перекроив будущее одним-единственным предложением.       И всё это вырвалось одним, резким, отчаянным:       — Ха-ха-ха!             Немного истеричным, но ха-ха-ха.       Она даже прикрыла рот рукой, но смех успел сорваться, упасть, разбиться и зазвенеть неестественно громко в тишине кабинета.       — Это очень смешная шутка! — выдохнула Амала, прижимая ладонь к губам.       — Это не шутка, — спокойно ответил Киллиан.       И на этот раз её смех оборвался, как нить, перерезанная ножом. Звук застыл в воздухе, завис под потолком, отразившись от ламп, папок, бумаг.       — Я абсолютно серьёзен, — добавил он, и голос его глухо отозвался в её груди.       Амала моргнула. Часто, по-девичьи, как будто пыталась согнать пелену с глаз.       — Подождите… Мы с вами…       — …с тобой, — мягко, но непреклонно поправил он.       — Мы с тобой виделись один раз в коридоре, ещё раз на старой лестнице, потом у входа в конференц-зал… — она начала загибать пальцы, будто хотела убедить не его, а себя. — И вот дважды в этом кабинете. Всего пять раз?       — Ещё у входа в департамент. И в архиве, — негромко добавил он.       Амала мотнула головой, не в силах не улыбнуться — уже почти с отчаянием.       — Хорошо. Семь. Всего семь раз, — она подняла на него взгляд. — Этого недостаточно. Мы совсем не знаем друг друга.       — Узнаем, — твёрдо произнёс Киллиан, и в его голосе не было ни капли сомнений. Как будто он говорил о чём-то уже решённом.       Он по-прежнему стоял — высокий, собранный, словно из цельного камня. А она сидела и вдруг ощутила себя совсем маленькой.       — Выходи за меня, — повторил он.       Слова слышались ей, подобно звуку гонга. Громко, неотвратимо. Амала почувствовала, как внутри всё сжалось. Тревога и трепет, смущение и… странная радость? Нет, нельзя. Это же безумие.       Это же безумие.       — Капитан Лайтвуд, так не делают, — произнесла она чуть тише.       — Почему не делают? — спокойно парировал он. — Я только что так сделал. Значит, делают.       А вот норадреналин — этот гормон связан с реакцией «бей или беги». Он запускает наш стрессовый ответ.       В случае Амалы — определённо беги.       Она резко вскочила со своего места, стул отъехал назад с приглушённым скрипом. Ей нужно двигаться, дышать, куда-то деться. Сидеть больше было невозможно, под ногами дрожал пол, будто весь кабинет накренился.       Прошла мимо Киллиана и направилась к окну — ей просто нужно проложить хоть какое-то расстояние между собой и этим безумным, невозможным предложением. И этим мужчиной, рядом с которым тяжело сохранять здравомыслие.       — А почему вы решили… — начала она, но тут же с досадой закатила глаза.       — Ты решил, — с мягкой настойчивостью поправил он.       Уголок его губ едва заметно дрогнул — и от этого стало только хуже. Эта тёплая, почти мальчишеская улыбка подобна искре — и Амала вспыхнула, как спичка. То ли от смущения, то ли от раздражения, а скорее всего от того и другого одновременно.       — С чего ты вообще решил, что я свободна? — резко бросила она, развернувшись к нему. — Что я не помолвлена, не замужем, не… не влюблена?       Киллиан не отводит взгляда.       — О, я охотно верю, что такая девушка, как ты, имеет серьёзный успех у мужчин, — спокойно сказал он. — Я уверен, тебя звали замуж. Наверняка много раз.       Он сделал паузу, и в этой тишине было слышно, как что-то под её рёбрами становилось хрупким.       — Но если бы кто-то по-настоящему тронул твоё сердце… ты бы уже была чья-то. А раз ты всё ещё сама по себе — значит, никто не оказался достоин.       Амала открыла рот, чтобы возразить, но вдруг сама споткнулась о его уверенность.       — А ты, значит, достойный? Умеешь что-то такое, чего не умеют другие?       Киллиан не двигался. Не подался вперёд, не повысил голос. Просто смотрел ей прямо в глаза. И произнес тихо, как клятву.       — Я умею любить.       Фраза была сказана просто, почти буднично.       А у Амалы в это мгновение словно оборвались все мысли разом.       Мир не замер, нет, не так… Он продолжал двигаться: где-то на фоне шелестели бумаги от сквозняка, за окном гудел город, лампа над её столом потрескивала от перегрева. Но всё это казалось приглушённым, будто кто-то перекрутил тумблер громкости.       Амала смотрела на Киллиана.       И впервые за всё это время не пыталась отвести взгляд.       Выражение её лица стало странным, почти беззащитным. Словно она сама не знала, какая именно эмоция пыталась прорваться наружу — удивление? смятение? неверие?       Её губы приоткрылись, будто хотела что-то сказать, но передумала. Брови чуть сошлись, а в глазах чередовалось то любопытство, то недоверие… и та искра. Самая опасная из всех возможных искр, которая появляется, когда вдруг понимаешь, что тебя только что почти убедили.       Амала едва сжала руку в кулак — и тут же почувствовала, какие горячие и мокрые у неё ладони…       …и с рук моих капала мирра, и с перстов моих мирра капала на ручки замка…       Что-то внутри неё рвалось. Противилось. То, что он говорил — неправильно, необоснованно, невозможно. Нелогично.       Это же безумие.       И всё же сердце отчаянно билось в груди.       — Мы виделись всего пять раз, — упрямо повторила Амала. Снова.       — Семь раз, — снова поправил Киллиан — без иронии, словно он и сам считал каждую встречу.       — И ты хочешь сказать, что тебе этого достаточно?       — Для меня — достаточно.       Амала прикрыла глаза.       Для того чтобы на мгновение отрешиться от всего, что происходило и продолжает происходить.       Почувствовала, как мир, в котором она жила до этой минуты, остался по одну сторону, а неизвестное, пугающее будущее — по другую.       До него.       После него.       А может быть, это случилось не сейчас, а в тот самый первый момент, когда она увидела его в коридоре?       Но теперь ощущалась вся её жизнь, как груз, как поток, который она пыталась сдержать. Всё, о чем он не знает.       О том, что она выросла без отца, и каждое утро её мать сама открывала их магазинчик индийских товаров.       О том, что там пахло приправами и тоской.       О том, как стыдилась этого магазинчика в школе.       О том, что её мать никогда не была замужем — и ей приходилось притворяться, что это неважно.       О том, что она съехала из дома, и её не было рядом все это время, и теперь бабушка никак не выздоровеет, а мама всё чаще говорила по телефону тихим уставшим голосом, и она, Амала, знала — она плохая дочь.       — Ты ничего обо мне не знаешь, — призналась и голос её немного задрожал.       Киллиан не сделал ни шага ближе, не протянул руку, не сломал ту хрупкую дистанцию, которую она проложила между ними. Только смотрел. И сказал:       — Узнаю.       И в этом слове — не обещание. А намерение.       Амала глубоко вздохнула, словно пробуя вновь найти опору внутри себя. Но разум упрямо молчал, сбитый с толку, отвергнутый сердцем, которое продолжало стучать где-то в горле.       — Я не думаю, что сейчас в том состоянии, чтобы рассматривать подобные предложения… — медленно проговорила она, подбирая слова так, будто они весили тонны. — В моей жизни сейчас… слишком много всего. Я просто не справляюсь.       Она думала о том, как тяжело болела бабушка, как каждое утро начиналось с тревожного звонка. О том, что впереди командировка. О том, что у неё не оставалось времени даже на собственные мысли.       — Я позабочусь о том, чтобы тебе было всегда легко, — ответил он с такой убеждённостью, что слова будто укрыли её теплым покрывалом.       Амала почувствовала, как земля под ногами уходит. Мир вокруг колебался, словно вода. Она сделала инстинктивный шаг назад, нащупала пальцами подоконник, упёрлась в него ладонями и отвернулась к окну.       — Буду беречь тебя, — слышался его голос уже ближе.       Шаги, мерные и мягкие, словно не звук, а предчувствие. И вот Киллиан был рядом. Не касаясь — но всё её тело ощущало его приближение. Амала не видела его — смотрела в окно, — но знала точно, где он. Словно магнитное поле, словно дыхание ветра, обдувавшее кожу.       — Я сделаю тебя счастливой, — произносит он тихо, почти шёпотом.       — Зачем? — Амала повернулась к нему, сдвинув брови. В её взгляде — подозрение, последняя попытка устоять. — Зачем ты это делаешь?       — Потому что хочу, чтобы ты стала моей женой.       Киллиан отвечал спокойно и уверенно, и в этом спокойствии — неподдельная искренность.       Она стояла к нему полубоком. Сквозь тонкую ткань блузы чувствовала своим плечом исходящее от него тепло.       Киллиан смотрел на неё пристально, прямо, не отводя глаз. Это тот самый взгляд, который бывает только у по-настоящему отважных людей.       — Когда я тебя впервые увидел… — его голос стал мягче, глубже, почти интимным, — всё во мне потянулось к тебе сразу. Я не знал, кто ты, не знал, чем ты занимаешься. Не знал, есть ли у тебя кто-то. И не хотел знать. Мне это было неважно. Я просто… отчаянно захотел, чтобы ты стала моей. Я понял это, когда увидел тебя.       Он слегка улыбнулся, но в его улыбке не было ни тени шутки.       — Хрупкая девочка с такими красивыми глазами… Я посмотрел в них, влюбился — и всё для себя решил.       Он накрыл её ладонь, лежащую на подоконнике, своей рукой. Кожа к коже. Амала почувствовала прикосновение, но не отвела глаз от его лица.       — Что решил?       Киллиан сжал её пальцы, осторожно отнял руку от холодного подоконника и поднес к себе. Прижал к своей груди — туда, где сильно и ровно билось его сердце.       — Что хочу заботиться о тебе, — произнёс он, глядя ей прямо в глаза. — Я никогда не прощу себе, если это будет делать кто-то другой. Только я.       И прежде чем Амала успела что-либо ответить, Киллиан медленно поднёс её руку к губам и мягко коснулся костяшек пальцев поцелуем. Простым, почти благоговейным.              Амала замерла. У неё перехватило дыхание — коротко, остро, как будто сердце на мгновение забыло, как биться.       — Я так решил.       Сердце Амалы вдруг вновь подало знак — толчок в груди, отчаянный и живой. Оно забилось, и кровь рванулась по жилам, разливаясь по телу горячей волной. Щёки загорелись, будто от ветра, будто от стыда. Или злости.       — Решил? — переспросила она, и в голосе её звучала горечь.       Высвободила ладонь из его пальцев. Осторожно, без резкого движения, но решительно. Сделала короткий шаг назад, такой необходимый.       — А меня спросить?       Помните, мисс Кхан, если человек будет медлить с выбором, то решат за него.       — Я сейчас спрашиваю, — спокойно ответил Киллиан.       Тихо. Просто.       И, странным образом, именно в этой простоте оказалось нечто сокрушительное. Не романтический жест, не пафосная фраза, не порыв. А выбор, данный ей — как равной. Киллиан не завоевывал, не подавлял, не требовал.       Он предложил.       И в этот миг её внутренние веса качнулись. Одна чаша, до того наполненная доводами, страхами, обязательствами, перевесилась в другую сторону — туда, где стоял он. Где было это настоящее: его глаза, его голос, его теплота и упорство.       Отпёрла я возлюбленному моему, а возлюбленный мой повернулся и ушёл…       Это решение, что мелькало в ней робким светлячком, пытаясь пробиться сквозь туман сомнений, теперь наконец окрепло. Ощутила это Амала также ясно, как чувствуют первый вдох после долгого погружения под воду.       Потому что у Амалы редко спрашивали. От неё ждали. От неё требовали. От неё хотели.       А Киллиан… Киллиан спросил.       Души во мне не стало, когда он говорил; я искала его и не находила его; звала его, и он не отзывался мне…       — Поцелуй меня, — сказала она и подалась едва вперёд, — пожалуйста.       Её слова прозвучали слабо, почти невинно, но так волнующе. До дрожи.       Киллиан будто остолбенел. Его брови чуть приподнялись, на лице промелькнуло что-то неуверенное — редкость для него. Серые глаза метнулись к её губам, задержался на короткое, но отчаянно красноречивое мгновение. Потом снова к её глазам. Как будто переспрашивал: правда? сейчас? можно?       Амала заметила, как Киллиан сглотнул — тяжело, почти болезненно. Как будто в груди у него случился пожар, и только она могла его потушить. От этого осознания ощутила пьянящее внутреннее торжество.       — Это… проверка какая-то? — спросил он осторожно.       — Ну, конечно, — мягко протянула Амала, облизав нижнюю губу. Легко, игриво, дерзко.       Она знала, что делает. И он знал.       — Тогда мне нужно постараться, — сказал Киллиан уже с другим выражением лица.       Амала почти не дышала, когда почувствовала, как его рука легла ей на талию — уверенно и решительно. Она едва качнулась к нему. Не от слабости — от влечения.       — Уж постарайся, — прошептала она, и эти слова стали спичкой, брошенной в бензин.       Киллиан притянул Амалу к себе, не торопясь и не колеблясь. Его губы нашли её — медленно, как будто он наслаждался каждой секундой приближения, каждым миллиметром.       Поцелуй не был легким касанием — он был глубоким, жадным, жарким. В нём было всё: накопленное напряжение, подавленные желания, запретные мечты. Киллиан целовал её так, будто только один этот поцелуй и имел значение.       Амала ответила ему с той же пылкостью. Прижавшись к нему, хватаясь за ремешки портупеи, позволила себе забыть обо всем — о страхах, планах, сомнениях. Был только он — его губы, вкус, запах.       Киллиан почувствовал, как она расслабилась в объятиях, как её тело, сначала напряжённое, вдруг стало мягким, будто она растаяла, отдала ему всё — страхи, гордость, усталость. Он отстранился медленно, неохотно, едва оторвав губы, чтобы увидеть её лицо.       Девичьи глаза были затуманены, будто подёрнуты дымкой.       — Ну как? — хрипло спросил он, уголки его губ поползли вверх в самодовольной ухмылке. — Я прошёл проверку?       Он не услышал ответ.       Амала молча, с блеском в глазах, потянула его к себе — резко, смело — ухватившись за портупею.       И снова их губы слились, но теперь поцелуй был другим — нетерпеливым, требовательным, властным. Киллиан не сразу среагировал — на мгновение он даже растерялся от её напора, но потом тихо рассмеялся прямо ей в губы, гортанно и хрипло. Его смех разошёлся вибрацией и отозвался в женском теле.       Киллиан подхватил её так легко, будто она ничего не весила, и в следующее мгновение Амала с лёгким удивлённым вскриком оказалась на подоконнике. Её спина коснулась холодного стекла, а колени раздвинулись, уступая место его телу.       Одна рука крепко обвила её талию, удерживая, не давая ускользнуть, вторая легла на колено. Пальцы скользнули чуть выше, по внутренней стороне бедра, но остановились, не заходя дальше края узкой юбки, что подскочила вверх, когда он усадил её на подоконник.       Амала задыхалась от нахлынувшего жара. Пальцы, до этого вцепившиеся в ремешки его портупеи, ослабли, и она медленно провела ими вверх, по груди, шее — и наконец зарылась в его волосы.       Притянула его ближе к себе, и Киллиан наклонился – их дыхания смешались, а напряжение между ними стало почти невыносимым.       Он прервал поцелуй резко, как будто с усилием вырываясь из пламени, и Амала едва не застонала от досады, приоткрыв губы, — ей хотелось больше, глубже, дольше.       Киллиан со сбитым дыханием и растрёпанными волосами выглядел почти мальчишкой — только глаза у него взрослые, уверенные, слишком знающие.       — Я не услышал ответ, — сказал он, выжидающе смотря на неё.       Амала откинула прядь с его лба. Её щеки пылали, взгляд был затуманен, губы набухли от поцелуев — и она выглядела так, словно только что побывала в шторме: распалённая, влекущая, настоящая.       — У меня командировка через три дня, — наконец выдыхает она.       — Я знаю.       — Если у меня не будет серьёзных личных обстоятельств… — она вздохнула, — …то мне придётся уехать.       На мгновение между ними повисло молчание, но оно не пустое — наоборот, в нём словно звучит всё то, что и не нужно проговаривать. Они оба знают протокол. Знают его досконально, до мельчайших формальностей, как люди, годами варящиеся в системе. До командировки Амалы оставалось слишком мало времени, чтобы успеть подать официальный запрос на замену. Даже если бы её начальница или мистер Хейз захотел закрыть на это глаза, бюрократия не позволит.       Поэтому её фраза — это вопрос о сроках.       "Когда, Киллиан? До командировки? После? Или ты тоже просто хотел услышать, что я согласна?"       Киллиан чуть наклонился ближе, его голос стал серьёзным, почти официальным:       — Согласно служебному положению, сотруднику разрешается взять внеочередной отпуск сроком до десяти дней при наличии уважительной личной причины… такой, как заключение брака.       Амала замерла. Она и сама догадывалась, куда клонит Киллиан, но всё равно удивилась — будто до конца не верила, что он решится.       — Ты предлагаешь… сделать это сейчас?       Мужчина смотрел на неё, не моргая и не дыша:       — Предлагаю. Ты выйдешь за меня замуж?       Он всё ещё стоял между её коленей. Его руки всё так же уверенно и нежно удерживали — одна была на талии, другая на колене.       Амала смотрела на него долго, но бесстрашно.       — Да.       И в ту же секунду его пальцы сильнее сжали её, будто Киллиан боялся, что она исчезнет.       — Сегодня?       — Да.       — Тогда встречаемся через два часа у входа в ратушу Челси?       — Да.