Something borrowed

      Последующие несколько часов прошли, как во сне.       О, Амала всё помнит. Слишком отчётливо. Никакого забытья, никаких провалов в памяти — наоборот. Запечатлила ее память каждую деталь, каждую пылинку, что летала в воздухе.       Амала помнит, как капитан Лайтвуд… как Киллиан обхватил её лицо ладонями, как прищурился, заглядывая в глаза, будто хотел удостовериться, что Амала действительно здесь, действительно с ним, а потом поцеловал, перед тем как уйти. Тот поцелуй был мягким, коротким… и невероятно настоящим. После его ухода пахло чем-то свежим, озоновым, как после грозы.       Амала помнит, как вошли девчонки. Сара и Лили вернулись после обеденного перерыва, вместе с ними — Эмили с порцией обеда для Амалы, ведь она так и не поела.       Помнит, как поделилась новостью, и первое что сказала Лили:       — Так вот, значит, у какого такого, кхм, сектора капитана Лайтвуда ты вызвала интерес!       Подруги завалили Амалу вопросами, что ожидаемо.       — В смысле он только что позвал тебя замуж, и вы идёте регистрировать брак через два часа? — воскликнула Сара, удивлённо округлив глаза. — Ты шутишь?       — Нет, я абсолютно серьёзно, — почти отстранённо ответила Амала.       — Так вы встречались? Вот ты хитрюшка! — Лили хлопнула её по плечу. — Почему не рассказывала?       — Мы не встречались, — слабо возразила Амала, и это вызвало хор скептических фырканий.       — Тогда как ты могла сказать ему «да»? — уточнила Сара.       Амала чуть улыбнулась и пожала плечами:       — Ну, потому что я знаю, что он — любовь всей моей жизни.       Ее подруга закатила глаза и театрально вздохнула:       — Не иронизируй, Амала.       — А ты не задавай глупых вопросов, — беззлобно парировала она.       Помимо глупых, задавали они очень логичные вопросы:       — Ты отпросилась у стервы Уилмингтон?       — Нет… Сейчас напишу заявление, — рассеянно сказала Амала, как будто только вспомнила об этом.       — Где твоё платье? — подалась вперёд Эмили. — Ты заедешь домой?       — А букет? Туфли? – спросила Лили.       — У меня… нет платья. Так поеду, — сказала Амала, да так равнодушно, что на секунду в комнате повисла тишина.       Все трое уставились на неё, как на больную.       — Мы просто распишемся — и всё.       С каждым ответом девушки охотнее верили, что это не тщательно скрываемый роман длиной в полгода, а действительно спонтанное решение.       Это же безумие.        Помнит Амала, как девчонки помогли ей собраться, хотя она и не просила.       Помнит, как вместе с её заявлением на «отгул до конца дня» на стол мисс Уилмингтон легли ещё два формуляра на «отсутствие на пару часов» от Сары и Лили. Их начальница лишь обречённо вздохнула, закатила глаза и отпустила всех троих. Эмили провожала их до выхода и сказала, что не получилось отпроситься из лаборатории, потому она берет на себя покупку букета и обещает приехать к ратуше Челси в срок.       Помнит Амала, как без дела бродила по магазину, в то время как Лили судорожно листала стойки с одеждой в поисках «самого простого белого платья», а Сара, оставив их, кажется побежала в свадебный бутик за фатой.       Помнит Амала, как они так ничего и не нашли среди платьев, и вместо этого она пошла в примерочную с парой белых брюк — струящихся, почти сияющих, как перламутр. Высокая посадка, прямые штанины, аккуратные стрелки спереди — они были одновременно простыми и безупречно элегантными.       Надела их поверх своего облегающего боди из тонкого кружева, а когда вышла показаться Лили, то подруга утвердительно кивнула и сказала:       — Ну, церемония не в церкви, потому проблем не должно быть.       Вот так её нижнее чуть просвечивающееся белье молочного цвета, с длинными рукавами и высоким воротом, превратилось в часть костюма.       — Можем сказать, что это концептуальный образ. Да, чуть дерзко, но при этом очень модно, — продолжала рассуждать Лили.       Амала ещё колебалась и раздумывала, стоит ли оставить как есть или же попробовать поискать белый пиджак, когда в магазин ворвалась Сара с коробкой в руках.       — Девочки, урвала! Тётка лезла мне под руку, хотела забрать, но я была быстрее! — торжественно заявила она, приподнимая крышку и демонстрируя изделие.       Резким движением Сара вытащила фату из коробки, словно фокусник – платок из рукава. Та развернулась в воздухе — прозрачная, как дыхание зимнего утра, лёгкая, будто соткана из инея. Её крепление — точно по последнему слову свадебной моды — представляло собой тонкую повязку из белых жемчужин.       — Ох, ещё туфли нужны! — всполошилась Сара, резко обернувшись. — Какой у тебя размер ноги?       — Тридцать восьмой, — машинально ответила Амала.       — Отлично! У моей кузины такой же! Она выходила в них замуж и очень счастлива в браке. — Сара расплылась в довольной улыбке. — Побегу звонить и попрошу, чтобы она их срочно привезла!       И прежде чем Амала успела возразить, Сара уже выбежала за дверь, оставив за собой ощущение весёлой суматохи.       Помнит Амала, как рассматривала принесённую фату и ощущала себя, будто бы во сне. Всё происходящее казалось полуреальным, чем-то таким, что приходит в зыбком пространстве между грёзами и реальностью.       — Зачем она будет просить туфли? — тихо спросила Амала, едва касаясь лёгкой нити из белых бусин, что вскоре должна была лечь на её лоб. — Зачем столько хлопот?       — Потому что это хорошая примета!       «Ах, да… примета…» — подумала Амала, глядя на своё отражение в зеркале. Сара в этот момент ловко, почти торжественно, набросила на неё фату. Ткань зашуршала, будто отзвук чьих-то крыльев.       Что-то старое…       что-то новое…       что-то, взятое взаймы…       что-то синее…       Помнит Амала, что закрыла глаза лишь на миг — на вдох — и когда открыла их снова, то стояла уже при полном параде у входа в ратушу Челси. Показалось ей, что мир переменился. Небо стало ярче, асфальт — горячее от солнца, а ветер — чуть нежнее.       Она стояла в белоснежных брюках: струящихся, с аккуратными стрелками спереди. Кружевное боди, полупрозрачное, телесно-молочное, плотно облегало её тело, подчёркивая силуэт. На плечах — хрупкий узор кружева, словно вышитый инеем.       Её волосы были собраны с лёгкой небрежностью, как будто причёску делали на бегу (так и было!). Поперёк лба — тонкая нить из белых жемчужин, переливавшихся матовым светом, как росинки на паутине. Сзади спускалась фата — воздушная, нежно шуршащая при каждом движении. Белые туфли — на каблучке, но удивительно удобные, — в которых Амала ступала легко и почти бесшумно.       Её взгляд, потерянный и, возможно, чуточку безумный, сфокусировался на трёх подружках, стоящих перед ней — Эмили, Лили и Саре. Девушки казались взволнованными, слегка раскрасневшимися от хлопот, но довольными.       Как будто они бежали наперегонки с судьбой, собирая её. Бежали так быстро, чтобы Амала не передумала.       — Что-то старое, — сказала она, поправляя кружево на своём плече.       — Что-то новое, — подхватила Лили, кивнув в сторону брюк и фаты.       — Что-то взятое, взаймы, — весело сказала Сара, указав на туфли, и подмигнула.       — Что-то синее, — сказала Эмили, протягивая ей букет.       Это был классический круглый букет из кремовых чайных роз, белых гвоздик и нежных фрезий, перевязанный лентой цвета слоновой кости. Среди мягких пастельных оттенков прятались три крошечные незабудки, небесно-синие — как обещание или тайна, спрятанная в самом сердце букета.       — И серебряный шестипенсовик в твою левую туфлю! — поспешно добавила Сара, вытаскивая из своей сумочки крошечную монетку и ловко пряча её под пяткой Амалы.       Невеста молча кивнула. Не столько в знак согласия, сколько в знак признания момента. Это происходило. Это действительно происходило.       И что-то внутри неё — где-то в груди, чуть левее, под косточкой — дрогнуло.       Амала ничего не просила и всё же получила всё.       Помнит Амала, как они вошли в ратушу; как звуки их шагов гулко разносились по широким прохладным коридорам; как Саре вдруг показалось, что они свернули не туда, а Лили пыталась сдержать смешок. Но всё это будто происходило не с ней. Её просто вели, и ощущала Амала себя абсолютно невесомо.       И только когда в конце коридора она увидела его, то впервые за последние несколько часов почувствовала твёрдую землю у себя под ногами.       Киллиан стоял у приоткрытого окна, сквозь которое в коридор проникал влажный осенний воздух, и курил, слегка повернувшись в сторону уходящего света. На нём был мундир разведывательного корпуса британской армии: тщательно выглаженный китель цвета хаки с высоко застёгнутым воротом, подчёркнутой талией и начищенными до блеска пуговицами. На рукаве — три полоски, знак капитанского ранга, а на груди располагались медали — как свидетельства о службе и выслуге. На подоконнике возле пепельницы лежал берет цвета зелёного кипариса.       Помнит Амала, как невольно засмотрелась на своего жениха: ветер из открытого окна трепал его волосы — мягко, будто кто-то водил по ним ладонью, — но он, казалось, и не замечал. Стоял в своей безупречно сидящей форме, и всё в нём — от выученной осанки до холодной решимости, затаившейся в глубине взгляда — отзывалось в ней странной, почти болезненной смесью нежности и ревности.       Хотелось ей быть тем ветром, касающимся его виска.       Хотелось, чтобы он дрогнул.       Хотелось, чтобы он смотрел только на неё.       Первым заметил их другой мужчина — стоявший рядом, в такой же военной форме и с таким же беретом кипарисового цвета. Амала прищурилась, пытаясь разглядеть лицо, и в следующее мгновение узнала: это был Габриэль Грант.       А ведь совсем недавно — всего пару недель назад — Амала позволяла себе украдкой заглядываться на Габриэля, с его чуть усталым взглядом человека, который видел больше, чем положено. Не знала Амала, что капитан Лайтвуд… кхм, Киллиан, не просто знаком с ним — а достаточно близок, чтобы выбрать его своим свидетелем.       Это добавило происходящему ещё больше сюрреализма.       Киллиан, заметив Амалин взгляд, быстро погасил сигарету. После расправил плечи и машинально пригладил форму, прежде чем позволить себе по-настоящему взглянуть на невесту.       Помнит Амала, как Киллиан посмотрел на неё. Словно коридор, окна, люди вокруг — всё разом исчезло, и остались только они двое.       Он замер. Лёгкое удивление дрогнуло в уголках его глаз, а губы растянулись в улыбке — настоящей, тёплой, чуть растерянной. Киллиан будто бы не ожидал, что Амала действительно придёт. Или что придёт именно так: в белом, нежная и бесстрашная. Взгляд его сделался мягким и ясным, как лондонское небо после дождя.       От такой улыбки Амала и сама заулыбалась — и глазами, и губами. Что-то тёплое разлилось внутри, и она, не думая, пошла вперёд — быстро, будто боялась, что он исчезнет, если промедлит.       Отпёрла я возлюбленному моему, а возлюбленный мой повернулся и ушёл. Души во мне не стало…       Киллиан тоже шагнул навстречу, почти одновременно. Они встретились на середине коридора, где-то между осенним ветром, багряным закатом и душным коридором, между выбором и невозможностью отступить.       Киллиан взял её за руку, будто не веря, что она действительно стоит перед ним, и выдохнул:       — Охренеть…       Это было первое, что он сказал, глядя на неё. Амала это отлично запомнила.       Потому что в одном этом слове звучало всё: восторг, изумление, радость и какая-то тёплая, нелепая уязвимость, о которой она и не догадывалась.       Амала помнит… всё помнит. Запах роз от букета, фату, которая шуршала при каждом шаге, и Киллиана — высокого и статного, в берете цвета зелёного кипариса, стоящего рядом с ней перед регистрационным столом, будто попали они в сюжет старого английского фильма.       Слышала щелчки фотоаппарата. Это Эмили взяла казённую камеру из лаборатории и ловко делала снимки, слегка наклоняя голову и отступая на шаг назад, чтобы уловить выражения их лиц, скользящие жесты рук, закатный свет, падающий сквозь окна.       — Мы собрались здесь сегодня, чтобы стать свидетелями брака Киллиана Джеймса Лайтвуда и Амалы Виктории Кхан.       Голос клерка звучал почти театрально, но уместно, как будто всё это происходило на сцене маленького уютного театра, и он — опытный актёр, который сыграл эту роль уже тысячу раз.       — Это торжественный момент, когда два человека соединяются, чтобы объявить о своей верности друг другу — перед законом и свидетелями.       — Киллиан Джеймс Лайтвуд, берёте ли вы Амалу Викторию Кхан в жёны, чтобы любить, уважать и беречь её отныне и навсегда?       Киллиан поднял глаза на Амалу. В его взгляде была смешанная искренность и лёгкое, почти мальчишеское неверие в происходящее — как будто он до конца не осознавал, что это всё по-настоящему. Он чуть улыбнулся, на мгновение сжал её руку и спокойно, но твёрдо сказал:       — Беру.       Затем клерк повернулся к ней:       — А вы, Амала Виктория Кхан, берёте ли вы Киллиана Джеймса Лайтвуда в мужья, чтобы любить, уважать и беречь его отныне и навсегда?       — Беру, — сказала она, слыша, как в груди у неё отзывается собственный голос, словно чужой — слишком спокойный, слишком уверенный.       — Теперь вы можете обменяться кольцами как символом вашей любви и данных обетов.       Киллиан отпустил её руку, чтобы вынуть из внутреннего кармана футляр.       Помнит, как он надел кольцо ей на палец, держа руку так бережно, будто она была сделана из хрусталя. Амала взяла его ладонь в свою, и кольцо — гладкое, простое — с легкостью скользнуло по его безымянному пальцу.       — Поскольку вы дали друг другу обет перед законом и свидетелями, я объявляю вас мужем и женой.       Короткая пауза. Тепло солнца через окно. Шорох ткани. Сладкий запах цветов. Щеки, что уже болят от того, что она постоянно улыбалась.       — Теперь вы можете поцеловаться.       Киллиан наклонился к ней не сразу. Сначала коснулся её щеки, как бы удостоверяясь, что она не исчезнет. А потом — их губы встретились в этом трепетном, почти невинном, поцелуе, в котором было всё: благодарность, радость, удивление и обещание.       Щёлкнул затвор камеры. И кто-то за их спинами тихо всхлипнул — кажется, Лили.

⋆⁺₊⋆ ☀︎ ⋆⁺₊⋆

      Осознание пришло не сразу.       Поначалу всё казалось лёгким, почти невесомым — как та фата, что шуршала за её спиной. Эмоции, смех, вспышки камеры, серьёзные глаза клерка, кольцо на пальце… Всё происходило стремительно и как будто не с ней. Амала плыла по течению этого безумного, почти сказочного дня — и лишь спустя несколько часов, оказавшись одна в своей квартире, почувствовала, как волна реальности догоняет её и накрывает с головой.       Хотя все прошло замечательно.       После церемонии их небольшая компания — всё ещё смеющаяся и довольная — собралась у выхода в ратушу, когда Габриэль подогнал служебную машину. Напоминающая массивный армейский джип, она не блистала комфортом, но вместила их всех без труда. Двое устроились спереди — Грант за рулём, рядом с ним Лили. Сзади тесно, но весело: Сара и Эмили сели вплотную друг к другу, а Амала, к своему удивлению и тайному удовольствию, оказалась на коленях у Киллиана.       Сначала отвезли девушек обратно в ведомство — ведь отпрашивались они всего на несколько часов.       Следующей остановкой стала квартира Амалы.       — Нам с Киллианом ещё нужно заехать на полигон, — бросил Грант, переключая передачи.       — На полигон? Зачем? — нахмурилась Амала, глядя то на одного, то на другого.       — Затем, что кое-кто сбежал оттуда сегодня перед обедом, — хмыкнул Грант, многозначительно взглянув в зеркало заднего вида на молодоженов.       Киллиан только фыркнул:       — С тобой в разведку не пойдёшь.       — Она теперь твоя жена, — с удовольствием отметил Грант. — Теперь я всё буду ей докладывать.       Киллиан лишь скосил на него взгляд, в котором сверкнуло: «Попробуй». Но Амала всё равно улыбнулась — не столько из-за шутки, сколько от ощущения чего-то нового, едва начавшегося.       Машина плавно притормозила у знакомого многоэтажного дома, в котором Амала снимала свою квартиру. Киллиан первым распахнул дверцу и вышел, чтобы подать ей руку. Она без слов вложила в его ладонь свою и, спрыгнув с сиденья, оказалась в его объятиях.       Киллиан подхватил её легко, как будто весила она не больше пушинки, и крепко прижал к себе. Его объятия были неожиданно сильными, надёжными, тёплыми — и на миг Амала осознала, что не чувствует под собой земли. В прямом смысле этого слова.       Киллиан посмотрел на неё, чуть склонив голову, и заговорил низко, но уверенно:       — Собери всё, что тебе может понадобиться на несколько дней. Я приеду за тобой... и мы поедем ко мне. Или, — он чуть усмехнулся, глядя ей в глаза, — если тебе так будет спокойнее, я останусь у тебя. Как пожелаешь.       — Лучше к тебе, — прошептала Амала, не отводя взгляда. — Сегодня я не хочу думать... ни о чём, кроме тебя.       Киллиан чуть сильнее прижал её к себе, будто услышав эти слова, утвердился в чём-то очень важном. Но Амала вдруг заёрзала в его руках, замотав ногами в воздухе.       — Поставь меня, пожалуйста, — прошептала она с едва заметной улыбкой.       Одна из туфелек, и без того сидевшая неплотно, слетела и мягко упала на асфальт. Киллиан скосил взгляд вниз, затем чуть усмехнулся и медленно опустил её на землю, позволяя балансировать на одной ножке. Амала едва не пошатнулась, но успела ухватиться за лацкан его кителя.       Киллиан, не раздумывая, опустился на одно колено. После поднял туфельку, развернул в руке и ловко надел на ступню. На мгновение его пальцы задержались у щиколотки и едва ощутимо обхватили её. От этого лёгкого прикосновения у Амалы по коже побежали мурашки — словно всё её существо вдруг стало острее чувствовать: воздух, вечер, его взгляд.       — Кажется я женился на принцессе.       Она смотрела на него сверху вниз, на этого высокого, красивого, непроницаемого, уверенного мужчину, который сейчас был у её ног. И от этого вида внутри разгорелся такой внутренний огонь, настолько жаркий что даже в глазах защипало.       Киллиан поднялся. В его серых глазах тоже пылал огонь, но другого рода — притяжения, восхищения, почти благоговения.       — Какая же вы красивая… миссис Лайтвуд, — проговорил он низко, почти с хрипотцой. — Амала Лайтвуд... до чего охрененно звучит.       Он медленно наклонился и поцеловал свою жену. Поцелуй был тёплым, полным обещаний и….       Би-бип!       В самый неподходящий момент раздалось нетерпеливое би-бип! Грант, ожидавший за рулём джипа, явно хотел напомнить, что у кого-то из них всё ещё служба.       — После полигона мне нужно заехать в департамент, — Киллиан расправил плечи. — Подать наши заявления на внеочередной отпуск — для меня и для миссис Лайтвуд. Обещаю, поговорю с Хейзом и поставлю перед фактом твою начальницу. Пусть в отчётах всё будет как надо: индолог в отпуске. На целых пять дней.       — Одобряю, капитан, — ответила Амала с лёгкой усмешкой.       Он осторожно коснулся её плеча.       — Я вернусь быстро. А ты... не передумай.       — Уже слишком поздно, — сказала Амала и слегка коснулась пальцами обручального кольца на безымянном пальце, словно хотела убедиться, что всё это — взаправду.       Киллиан позволил себе задержаться на секунду дольше, всматриваясь в её лицо, будто запоминал каждую черту. Он уже собирался развернуться, как вдруг услышал её голос — тихий, но наполненный дерзким огоньком:       — Только не заставляй меня ждать, мистер Лайтвуд.       Он усмехнулся краем губ и, не оглядываясь, сел обратно в служебное авто рядом с Грантом и захлопнул дверцу.       Амала осталась стоять — в белом, с ветром в волосах и сердцем, переполненным чем-то новым и пугающе прекрасным.       Когда она вошла в свою квартиру на четвертом этаже, то всё ещё слегка покачивалась от того волнующего чувства, будто шла босиком по облакам. Дверь за ней захлопнулась, отрезав её от улицы, от громкого гудка Гранта, от взгляда Киллиана, оставив наедине с собой.       Первым делом, не раззуваясь, она прошла на кухню и достала с верхней полки высокую вазу. Наполнив её прохладной водой из-под крана, осторожно поставила туда свой свадебный букет. Цветы чуть дрогнули, будто ожили. Чайные розы, нежные гвоздики и небесно-синие незабудки — скромный, но такой дорогой её сердцу букет.       Что-то синее…       Сняв туфли и не включая свет, Амала прошла по коридору, легко, почти воздушно, как в трансе. Каждое движение давалось без усилий, будто тело работало само, без вмешательства сознания.       Я сплю, а сердце мое бодрствует…       Она приняла душ, медленно и задумчиво, не в силах смыть с себя то необычное ощущение — смесь смущения, возбуждения, восторга и лёгкой неловкости. Струи воды касались плеч, напоминая о его прикосновениях.       Всё было слишком живо. Слишком телесно. Слишком реально.       «Адреналин учащает пульс, даёт ощущение лёгкости, бодрости, делает кожу чувствительной, а мысли — острыми, – объясняла когда-то Эмили. – И он отпускает первым, Амала».       Надев домашнюю сорочку, — тонкую, светлую, с мягкими швами — Амала села на край кровати.       Вдох получился тише обычного, и в голове зазвенела первая по-настоящему ясная мысль за весь вечер: я устала. Как будто сердце, что стучало в бешеном ритме весь день, вдруг решило замереть. Пульс, наконец, выровнялся. Мышцы, натянутые с того самого момента, как она сказала «да», начали расслабляться.       Минуту, может, две она сидела, покачивая ногой. Вся квартира дышала вечерним спокойствием, и только букет, поставленный в вазу, тревожно напоминал о переменах.       Потом Амала встала — будто по команде. Всё ещё на автопилоте. Она достала сумку из шкафа, разложила на постели платье, любимую ночную рубашку, крем для рук, расчёску. Добавила пару золотых серёжек с фиолетовой эмалью, которые ей дарила мама.       «Окситоцин создаёт ощущение "блаженства", связи с партнёром, доверия, нежности, – перечисляет Эмили в мыслях Амалы, – а улетучивается постепенно, через пару часов после разлуки или без новой стимуляции…»       Наступило то странное чувство, когда всё ещё хорошо, но уже непонятно почему. Её тело больше не пело от воспоминаний его прикосновений, ощущая себя… просто телом, одиноким, без опоры.       Просто стало… пусто.       Чтобы не думать, Амала пошла в ванную. Протёрла зеркало, поправила на полке флакон с маслом для волос, вытащила из бельевого шкафа чистые полотенца и аккуратно свернула их, хотя это было не нужно. Вернулась на кухню и переставила чашку из-под утреннего кофе со стола в раковину, потом вытерла крошки, которых почти не было.       Её действия уже мало походили на сборы, скорее, на попытку заполнить паузы, будто бы знала, что настанет момент, когда придёт нечто более острое, чем утомление.       Придёт понимание.       А пришло оно к ней, когда Амала, обернувшись к шкафу, чтобы взять чистую наволочку, случайно опустила взгляд… и увидела кольцо на безымянном пальце.       Сначала сердце вздрогнуло от радости. Беззаботной, головокружительной.       Уголки губ дрогнули, и она заулыбалась, потому что оно подарило ей мгновение чистой лёгкости — как будто всё произошло правильно, как будто всё было предопределено судьбой, как будто...              Она поднесла руку ближе к лицу и стала рассматривать украшение. Впервые. До этого ей было всё равно. Неважно, из какого металла. Неважно, с каким камнем. Главное было то, кто его надевал.              Капитан Киллиан Лайтвуд. Её муж.       Её.       Кольцо сидело идеально — как словно было вымерено не по размеру, а по предназначению. Узкое, из белого золота. Камень — аккуратный изумруд. Не броский, не кичливый, а редкий и благородный. Камень не красоты, а достоинства. Не для того, чтобы ослеплять, а чтобы запоминаться.       Амала поднесла руку ближе к глазам, и воспоминание вспыхнуло с поразительной ясностью — как будто до сих пор звучало в её ушах.       — Я выбрал его, потому что зелёный цвет напомнил твои глаза, — прошептал Киллиан, когда кольцо скользило по её пальцу.       Амала тогда даже не ответила.       Но теперь, стоя одна, с уже остывшей кожей и утихшими… эмоциями, она вспомнила его слова — зелёный цвет… как твои глаза.              И тут же, как вспышка, как шрам, как знак, внутри всплыл другой образ.       Глаза.       Тоже зелёные. Но не её.       Взгляд… глубокий, древний, как джунгли в сезон дождей. Взгляд полный тайны, силы и опасности.       Глаза молодого брахмана.              Амрит.       Да, она никогда не встречала его. Но в этот момент образ его вспыхнул в сознании слишком чётко, слишком ясно.       И именно это… именно это отрезвило сильнее холодного душа.       Как пощёчина.       Как тревожный звон внутри.              Амала медленно опустила руку. Кольцо на пальце стало вдруг тяжёлым, почти неподъёмным.       – Что же я наделала?       Именно так рациональное мышление — то самое, к которому она обращалась в кризисных ситуациях, в работе, в жизни — вернулось. Словно с ноги выбило дверь и вломилось в комнату.       Амала… начала ходить. Она не просто передвигалась — она металась: короткими порывистыми шагами, каждый раз меняя направление, словно где-то, в какой-то из комнат, могла найти спасение.       Тело больше не было лёгким. Кожа остывала, мышцы липли к костям, а внутри разливалось странное ощущение тяжести — как будто её сердце теперь стало слишком большим для грудной клетки.       И теперь мозг, словно в насмешку, начал забрасывать её всем пережитым за день.       Вот Киллиан, стоящий на пороге кабинета, серьёзный и растрёпанный, с папкой в руке.       Вот его губы на её губах. Его рука, обнимающая её за талию. Его голос — низкий, уверенный.       Вот подруги обмениваются серьезными и тревожными взглядами, и Эмили говорит:       — Сейчас её невозможно переубедить… В таком состоянии прифронтальная кора почти выключена, зато лимбическая система сияет, как рождественская ёлка.       Вот сама она — в белом, с тонкой ниткой бусин через лоб, стоящая перед открытыми дверями ратуши.       – Это уже не решение — это гормональный взрыв.       Тогда она не придала значения их словам. А сейчас, когда уровень гормонов начал падать, а разум — холодеть, эти слова расходятся, подобно кругам по воде:       «Гормональный взрыв. Решение без участия разума. Влюблённая безумица, сказавшая "да" почти незнакомому мужчине».       Амала села на край кровати, закрыв лицо руками. Ноги подкосились сами собой.       И только одна мысль заполняла её всю, до дрожи:       «Что же я наделала?»       Впервые за весь день почувствовала не только усталость, но и… стыд.       Лили, Сара, Эмили — подруги, что носились вокруг неё, чтобы в такой спешке собрать на собственную свадьбу и сделать этот день хоть немного незабываемым.       – Наверняка они подумали, что я сошла с ума…       И от этой мысли щеки снова вспыхнули жаром.       Всё сильнее в душе расползалось неприятное, тягучее чувство стыда.       Вспомнила она о мистере Хейзе, который так в неё поверил. Который выбрал Амалу в делегацию — и теперь, наверняка, уже получил её заявление об отпуске. Она подвела его. Подвела важное дело, ради которого должна была отправиться в командировку.       Даже перед мисс Уилмингтон — строгой и резкой — было стыдно. За то, что ушла во «внеочередной отпуск» без предупреждения, словно всё то, чем она занималась, ничего не стоило.       А еще накрыло Амалу такое знакомое и болезненное чувство. Чувство вины. В первую очередь перед семьёй.       Мама, бабушка, брат — те, кому она даже не сказала ни слова. Те, кто узнают о случившемся самыми последними.       Но хуже всех был страх.       Страх, что она ошиблась.       Что любовь, какая бывает лишь в мечтах, в которую она позволила себе поверить, обернётся холодной безжалостной реальностью.       Что сердце её будет разбито, и всё, что было прекрасным сегодня, завтра станет её величайшей ошибкой.       Но рядом с ним, почти на равных, стоял другой страх. Новый. Незнакомый.       Страх… что всё получится.       Что чудо действительно случилось.       Что она сделала, пусть безумный, но правильный выбор.       Что её сердце не ошиблось.       Амала сжала руки в кулаки, комкая простыни, и зажмурилась.       Именно этот страх был намного сильнее.       Потому что он требовал от неё — позволить себе поверить. Позволить себе потерять контроль.       Позволить себе быть счастливой…       Тук-тук-тук.       Лёгкий, настойчивый стук в дверь — и Амала вся подскакивает на месте.       Она прекрасно знала, кто это. Кто ещё мог стоять за её дверью в такой-то вечер?       Вот, голос моего возлюбленного, который стучится: «Отвори мне, возлюбленная моя».              Огляделась и в панике осознала, что спальня выглядела так, будто через неё пронёсся ураган: на постели раскиданы вещи, раскрытая сумка, на полу валяются туфли, на кресле — её свадебный наряд, который она сняла, чтобы принять душ.              «Ох, нет...» — мысленно простонала девушка.       Первым порывом Амалы было броситься убирать беспорядок, но, пройдя мимо зеркала, она замерла.              На ней была тонкая светлая ночнушка — лёгкая, почти воздушная, с ажурными вставками на бретельках и вырезом в форме сердечка. Когда она её покупала, то посчитала простенькой и милой.       Но сейчас, перед этим мужчиной, перед её… мужем, эта ночная рубашка вдруг показалась слишком откровенной.       Я скинула хитон мой; как же мне опять надевать его?       Смутившись и покраснев до корней волос, Амала схватила халат, валявшийся на полу.       Запахнув его на груди, она побежала к двери, босая, торопясь и при этом спотыкаясь о свои собственные мысли. Её волосы ещё не высохли и прилипали к шее и вискам, и она на бегу поправила их рукой.       — Открываю! — выдохнула Амала, метаясь взглядом по замкам.              Руки дрожали, когда она отщелкивала один замок за другим, отпирала засов, снимала цепочку. Вся её маленькая квартирка наполнилась каким-то дрожащим ожиданием.       Наконец дверь распахнулась — и первое, что увидела Амала, был огромный букет белых роз.       Свежие цветы, словно облако, скрывали стоящего за ними человека.       Амала чуть наклонила голову, улыбнувшись, и, сцепив пальцы на поясе халата, насмешливо спросила:       — Ну, и кто же вы, мистер Букет?       Амала моргнула.       ...И букет исчез. Вместе с тем, кто его принес.       А на его месте стоял кто-то другой.              Тело будто ударило током. В груди всё сжалось, в горле пересохло, дыхание оборвалось. Сердце пропустило удар, когда её взгляд встретился — не с таким уже родным серым… а с зелёным.       Тяжелым, осуждающим.              Перед ней стоял мужчина, чье лицо она знала слишком хорошо. Чья фотография лежала у неё в отдельной папке на рабочем столе.       Высокий, с аккуратными резкими чертами лица, в которых сплелись дикая сила и утончённая сдержанность. Его смуглая кожа, его холодный проникающий взгляд — и зелёные глаза, такие редкие для его народа, казались сейчас ещё более чуждыми и неестественными.       Он смотрел на неё спокойно. Но в этом спокойствии была какая-то угроза, нечто настороженное, как у хищника, что наблюдает за добычей.       И — улыбнулся краем губ.       — Разве тебя не учили спрашивать, кто это, прежде чем открывать дверь? — тихо, почти ласково, произнёс он.       Мир вокруг зашатался.       Всё стало слишком ярким, до боли в глазах резким. Кровь прилила к голове, и Амала, словно сквозь воду, услышала собственный вдох, полный ужаса. Ноги налились свинцом, а в груди холодной волной поднялся ужас.       Она моргнула ещё раз — и…       – ...это не очень осмотрительно с твоей стороны, – спокойно проговорил Киллиан, выглядывая из-за огромного букета роз.       Его серые глаза блестели с весёлым лукавством. Он стоял перед ней — настоящий, живой и реальный — и даже не подозревал о том, какая буря поднялась у нее внутри.       Амала едва успела ощутить облегчение, как её ноги подкосились.       Голова закружилась, мир поплыл, словно кто-то одним рывком потянул на себя покрывало реальности.       Глаза закатились — и она наверняка бы упала, грохнулась на пол, больно ударившись, если бы Киллиан не шагнул вперёд и не подхватил её.       — Тихо-тихо... — услышала она его голос у самого уха, такой обеспокоенный и заботливый.       Амала слабо обняла мужчину за плечи и шею, а её тело, полное слабости и дрожи, обмякло в его руках.              Киллиан легко удержал её, привлёк к себе, и почувствовала она впервые за этот день спокойствие. От того что оказалась в его руках.       И мир, что секунду назад готов был рассыпаться, начал медленно собираться заново, вокруг него. Вокруг них.