To be continued...

      — Мистер Хейз, рад приветствовать вас в Калькутте!       Голос Рэйтана Вайша прозвучал с интонацией, в которой искусно сплетались притворная вежливость и неподдельный интерес.       Это был поздний вечер четверга, когда редкие рейсы ещё прибывали в международный терминал. Здание аэропорта «Dum Dum», старое и обветшалое, хранило на себе следы времени, упрямо сопротивляясь переменам. Несмотря на темноту, спускаясь с трапа самолета, Хэйз отметил облупившуюся краску на бетонном фасаде. А когда оказался внутри, то не удержался и сморщил нос от запаха керосина, пыли и пряностей, которые проникали сквозь одежду и цеплялись к коже.       Международный терминал состоял из одного длинного коридора с низким потолком, потёртым кафельным полом, потолочными вентиляторами и простыми деревянными скамьями вдоль стен. Электронное табло не работало — расписание рейсов писалось мелом на грифельной доске.       Мистер Хейз появился с привычной военной выправкой. На нем был лёгкий пиджак, а вв руках он держал ручную кладь, с которой отказался расставаться при посадке на самолёт. Он тут же ощутил, как влажный воздух облепил лицо.       Рэйтан Вайш — в идеальном традиционном костюме цвета слоновой кости — выглядел так, будто сошёл с рекламного плаката. Он шагнул вперёд, протягивая руку и чуть кланяясь.       — Добро пожаловать, сэр. Я надеюсь, перелёт прошёл без трудностей?       Рэйтан Вайш произнёс эту фразу с безупречным британским акцентом.       Мистер Хейз поморщился, щурясь от мигающего света ламп под низким потолком терминала. От перебоев электроэнергии жёлтый свет то затухал, то вспыхивал, предательски подчёркивая трещины на стенах.       Англичанин тяжело вздохнул — не как человек, завершивший путешествие, а как тот, кто осознал, что оно, возможно, только начинается. Смахнув несуществующую пыль с лацкана пиджака и, избегая смотреть на толпу пассажиров с обвязанными сумками, чьи голоса сливались в непрекращающийся гул, кивнул:       — Да, вполне.       Это была ложь. И оба это знали.       Рэйтан продолжал улыбаться также сдержанно и вежливо, с тем терпеливым достоинством, с каким в Калькутте из века в век встречали колониальных чиновников.       Вайш знал, что мистер Хейз провёл долгие часы в кресле British Airways, что пересадка в Нью-Дели была мучительной, а переход на индийские авиалинии — почти личным унижением. Ему не нужно было спрашивать — Рэйтан знал, что дипломату пришлось провести несколько часов до посадки в окружении галдящих и курящих индийцев.       — Машина уже ожидает, мистер Хейз, — с вежливым поклоном произнёс Рэйтан, бросив взгляд за плечо британца, словно ожидая появления ещё одной фигуры. — Как только мисс Кхан присоединится к нам, я провожу вас. Тут, как вы могли заметить, весьма многолюдно и, откровенно говоря, не слишком безопасно для молодой дамы.       Британец устало выдохнул, позволив себе ослабить галстук и расстегнуть верхнюю пуговицу на рубашке. Пальцы его были отёкшими, кожа чуть поблескивала от пота.       — О, а вам не сообщили? — Хейз едва вскинул брови. — Мисс Кхан не прилетела со мной.       Улыбка Рэйтана слегка дрогнула, но он удержал её, будто бы не расслышал.       — Нет, — медленно сказал он, всё тем же безупречно вежливым тоном. — А где же мисс Кхан?       — Предполагаю, в свадебном путешествии.       Ответ прозвучал буднично, но с иронией. Внутри Рэйтана что-то хрустнуло. Улыбка, такая гостеприимная и идеальная, окаменела и треснула.       — Извините... что?       Хейз, не удостоив его взгляда, огляделся в поисках выхода.       — Мисс Кхан... теперь миссис Лайтвуд, — сдержанно пояснил он. — Вышла замуж. Не смогла отправиться в командировку — у неё медовый месяц. Вас должны были уведомить. Теперь со мной будет проводник из местного ведомства, полагаю.       Он уже шагал к выходу, и Рэйтану ничего не оставалось, кроме как последовать за ним.       Горячий и влажный воздух ударил в лицо, как только они вышли на улицу. Ощутил Рэйтан, как небо наливается свинцом, тяжело нависая над городом.       «Ему не понравится эта новость», — подумал он и сжал кулаки так, будто хотел удержать надвигающуюся грозу.

⋆⁺₊⋆ ☀︎ ⋆⁺₊⋆

      Гроза подкралась к Калькутте быстро и незаметно, как подкрадывается хищник на мягких лапах к своей жертве.       Небо низко висело над городом, а в воздухе стояла вязкая плотная влага, от которой липли волосы к вискам, и даже камень казался тёплым и потным. Ещё не грянул гром, но ветер уже начал подвывать в щелях старых окон, словно предупреждал: скоро всё смоет.       Где-то над Гангом показалась первая вспышка молнии — короткая, ослепляющая, как взмах клинка. А через мгновение — глухой медленный раскат, будто сами небеса вздохнули.       В такие ночи Калигхат казался не просто старинным храмом, а живым существом — с влажным дыханием и затаённым сердцебиением.       Рэйтан Вайш миновал главный двор, избегая скользких плит. Шёл быстро, зная, что он здесь. В такой час, в такую погоду — он всегда здесь.       Коридоры были пустынны, и только масляные светильники у алтарей, старые и чадящие, бросали на стены тени, похожие на выгнутые в танце тела.       Он свернул налево, спустился по тёмной лестнице, за которой начинались внутренние залы, где пахло куркумой и сандалом, прогорклым маслом и прошедшими веками.       В зале царила тишина, но особенная — ритуальная. Именно здесь Рэйтан его и нашел.       Амрит — молодой брахман — стоял на коленях перед алтарём, обнажённый по пояс, его тело было посыпано золой и шафраном. Глаза были закрыты, губы беззвучно шептали мантру шакти, обращённую к Тёмной Матери. Перед ним на чёрной ткани лежали меч, лепестки чёрной далии, кусок сырого мяса, и стояла чаша с вином.       Это был ритуал пробуждения энергии Кали, известный как Кали-джапа — мантра, которую читают в одиночестве, во тьме, чтобы пробудить в себе силу разрушения и обновления, принять страх и смерть, как часть пути.       Свет от лампад дрожал на его коже, а ветер с порывами грома за пределами храма будто вторил ритму его дыхания.       — Рита-Шива! — прошептал молодой брахман, чуть повернув голову, не отрывая колен от каменного пола.       — Если ты здесь… значит ли это, что наш план воплотился в жизнь, и она приехала?       Это звучало как вопрос — но вопросом не было. Амрит Дубей не спрашивал. Он знал. Или хотел верить, что знает.       Амрит выпрямился, лицо его сияло сдержанным восторгом, таким редким для него.       — Признаться, я думал, что как только женщина из рода Басу ступит на бенгальскую землю, то я почувствую её присутствие, — насмехаясь над симим собой, сказал он, опуская руки на колени. Его пальцы были в пятнах пепла. — Но, видимо, сила моя пока недостаточна.       Дубей поднялся с колен, проводя рукой по лицу, словно смывая наваждение.       — Однако это всё не важно! — внезапно резко, с нетерпением, заговорил он. — Скажи, видел ли ты её сегодня? Отвез в дом к Чауханам?       Рэйтан Вайш не шелохнулся, и ни одна черта его лица не дрогнула. Только глаза — они смотрели слишком внимательно, слишком прямо.       Он видел, как бьётся радость в груди Амрита, как она прорывается сквозь голос, сквозь дыхание.       Поэтому остался Рэйтан невозмутим. Как и положено тому, кто несёт весть, что разобьёт чужие ожидания.       И он заговорил. Тихо. Спокойно.       — Она не прилетела.       Эти три слова, произнесённые ровным бесстрастным тоном, отозвались в зале, как удар в медный гонг.       На секунду Амрит будто не понял. Или не захотел понять. Он стоял молча, но на его лице — в этой почти нечеловеческой красоте молодого брахмана — происходило едва уловимое изменение. Улыбка не исчезла, но застыла. Взгляд стал стеклянным.       — Я жду объяснения, Рита-Шива, — произнёс он, подчеркнуто тихо. В голосе — всё ещё никакой ярости. Только обида, похожая на трещину в дорогом сосуде.       — Ты же заверял меня в успехе нашей…       — Она вышла замуж. У неё медовый месяц.       Слова, как пощёчины.       Повисла тишина. Та самая тишина, что наступает перед бурей, перед катастрофой, перед тем, как гнев находит голос.       И эту тишину рассекла молния. Зал озарился мертвенно-белым светом, на миг осветив лики богинь на стенах — строгие, всевидящие. Гром ударил почти сразу — глухо, мощно, как удар сердца, выбившегося из ритма.       Зелёные глаза Амрита вспыхнули. Не от света. От того, что зажглось в нём самом. Такая искра, от которой век назад загорались жертвенные костры.       Он не произнёс ни слова. Только откинул назад голову, глубоко вдохнул и зажмурился, как будто то, что бурлило в его груди, нужно было удержать. Или — укротить.       Но Рэйтан видел – это будет стоить крови.       Если бы не пророчество — Амрит бы отпустил её.       Если бы не кровь, не древний долг, не божественное обещание — он бы, может, даже понял.       Что она могла знать о карме, о святом союзе душ, скреплённом не кольцами, а благословением богини?       Но она — Басу. Та, о которой шепталась дюжина, та, которую ему предсказали, когда он ещё был ребёнком. Та, с которой он связан самой тканью мироздания. Его нареченная — не по обычаю, не по закону, не по воле старших.       А по выбору самой Кали.       Амрит думал, что будет труднее — принять её прошлое. Женщина, выросшая в изгнании, вдали от родины и законов, впитавшая свободу Запада, где желания важнее долга, а брачные клятвы — формальность. Он знал, слышал, представлял. Она, воспитанная на английских улицах, наверняка уже познала вкус поцелуев, наверняка шептала имя другого мужчины.       Молодой брахман бы очистил её прикосновением, принял бы как спасённую, а не осквернённую. Потому что знал — то, что даровано богами, не может быть отнято людьми. Но теперь — свадьба.       Какой-то англичанин. Случайный. Поспешный. Ведомый плотью.       Амрит чуть качнул головой. Он мог простить слабость, но не оскорбление. И то, что Амала Басу вступила в этот союз — было оскорблением. Но только в глазах мира.       Перед богами — она всё ещё принадлежала ему.       Западный брак — платье траурного белого цвета да печать на бумаге. Иллюзия. Маска.       В Индии же, где в храмах ещё звучат ветры времени, брак — это янтра судеб. Это обет на огне, при свидетелях. После которого Амрит должен был завязать на её шее нить мангалсутры и дать вкусить прасад.       И Амрит подождёт. Он уже ждал. Знает, что она вернётся. Что судьба, как круг, неизбежно приведёт её к нему.       Пусть будет вдовой.       Пусть отречётся от своего прошлого.       Он примет.       Потому что она его. И никогда не была ничьей другой.       Статуя Кали возвышалась над алтарем. У ног богини — гирлянда из черепов, её уста полуоткрыты в беззвучном крике. У неё десятки рук, каждая с оружием, в каждой — обещание защиты или разрушения. Изумруды в глазницах отражали всполохи молнии — и потому казалось, что сама Кали следит за ними.       Амрит глядел на неё, почти не мигая, всё ещё тяжело дыша. Его пальцы сжались в кулаки, словно он хотел ударить, но боялся — не богиню, а самого себя.       — Ты обеща-а-ал мне, Рэйта-ан… — выдохнул он, растягивая слова, как мантру. — Ты обе-е-щал, что приведёшь её ко мне…       Рэйтан стоял чуть в стороне, спина выпрямлена, взгляд ровный, как всегда. Его фигура почти сливалась с полумраком храма.       — Ты всё ещё этого желаешь, Амрит? — спросил он тихо. — Не будет ли правильным… отпустить её?       Ответом стал резкий лязг — в стену рядом с ним врезался бронзовый поднос. У ног Рэйтана оказались куски кокоса, рис, лепестки и красная сандаловая паста, оставив кровавые следы на полу.       — Мне её обещали, Рита-Шива! — Амрит почти выкрикнул, грудь тяжело вздымалась. — И я жду выполнения обетов… так же, как я выполняю свои.       Рэйтан не сводил с него глаз. Он видел перед собой не просто молодого брахмана, но человека, в которого вложили слишком много ожиданий, пророчеств и слов.       А еще он вспомнил девушку в Лондоне — тонкую, резкую, с ясными глазами, полными упрямства. Девушку, что считала себя хозяйкой собственной судьбы.       «Амала, ты не готова», — подумал он про себя.       Но вслух произнёс:       — Как пожелаешь, господин Дубей.       И поклонился богине. Именно Темная Мать в итоге решит, чем обернётся их встреча.

⋆⁺₊⋆ ☀︎ ⋆⁺₊⋆

      — Амала, доченька, я прошу тебя… скажи мне правду.       Мать и дочь беседовали на кухне, в доме, где Джотсана вырастила своих детей.       Всегда считала Амала их кухню таким местом, где время текло иначе. Солнечное тепло оседало на стенах старого английского дома, впитывалось в столешницу и вплеталось в узорчатую скатерть, не менявшуюся с тех пор, как она была подростком. Уютная, всегда прибранная, но немного захламлённая — всё по-индийски: на полке стояли жестяные баночки со специями, в ряд выстроились миски из меди и латуни, у раковины сушились перевёрнутые маленькие глиняные чашечки. На подоконнике сушились пучки зелени и мятные листья, на стене висела старая гравюра с Радхой и Кришной.       Амала стояла у кухонной стойки и молча готовила ласси. Она услышала вопрос, но предпочла не отвлекаться от своего занятия. На глаз добавила в ручной блендер домашний дхай — “простоквашу”, щепотку соли, сахар, свежую мяту и дроблёный лёд, чуть позже — каплю розовой воды и немного свежего кардамона. Блендер зашумел слегка скрепя, и пена начала подниматься к крышке, наполняя кухню обволакивающим молочно-пряным ароматом. Не глядя, Амала провела пальцем по капельке, стекавшей по чаше блендера, и облизала. Совсем как в детстве.       Тем временем Джотсана уже закончила жарить овощные пакоры у плиты. Она вынимала их шумовкой и клала на газету, которая мгновенно темнела от масла. Рядом стоял готовый соус из тамаринда.       Увиливать от ответа дальше стало невозможно. Когда Амала собралась разлить напиток по стаканам, а Джотсана подошла и легонько коснулась её подбородка, заставляя поднять глаза.       — Ты что… беременна?       Амала добродушно закатила глаза и фыркнула. Ну конечно. Естественно, мама подумала именно так.       — Нет, мама, я не беременна.       Произнесла это таким тоном, будто уже не в первый раз повторяла эти слова. Хотя, по правде говоря, это был первый. Но ощущение было такое, будто её уже спрашивали. Раз сто.       Амала вернулась к ласси — пару раз аккуратно встряхнула чашу и налила густой пенистый напиток в высокие стаканы. Старалась сосредоточиться, но чувствовала на себе взгляд матери. Пристальный и тяжелый, такой, что прожигает дырку между лопаток. Вздохнув, она подняла глаза и посмотрела в окно.       Снаружи, под теплым октябрьским солнцем, перед их семейной лавкой её муж играл в баскетбол с её младшим братом.       Последний раз, когда Амала смотрела в окно, к ним присоединился одноклассник Кирана, живущий по соседству. А теперь вокруг Киллиана толпилась уже целая баскетбольная команда.       — Тогда я просто не понимаю, — сказала Джотсана, — зачем была эта поспешная свадьба? Без праздника, без приглашённых? Как будто украли что-то.       Амала открыла было рот, но не успела ответить — в кухню вошла Индира, позвякивая браслетами и пахнущая розовой водой и лекарствами.       — Кто бы заикался о свадьбе, — пробурчала она, пряча улыбку, — сама ведь расписывалась в мэрии, только и того, что в свадебном сари.       Индира прошла прямиком к духовке. Надев очки, наклонилась и осторожно приоткрыла дверцу — самосы золотились, наполняя кухню пряным масляным ароматом.       — Решила так, — продолжила она, не поворачиваясь, — значит, так и будет. Ей жить эту жизнь. И ей нести ответственность за её выборы.       Джотсана и Амала переглянулись. Ни слов. Ни возражения. Ни даже легкой усмешки. Потому что боялись спугнуть сам факт того, что Индира говорила. Связно. Чётко. С мыслью.       В последнее время такое происходило редко. И было невыносимо драгоценно.       — А насчёт беременности, — произнесла Индира, выключая духовку и оставляя дверцу приоткрытой, чтобы самосы немного остыли, — ты посмотри на него.       Индира небрежным кивком указала на окно. Втроём, будто по команде, они замерли, наблюдая за мужчиной, что двигался с мячом по импровизированной площадке, которую начертил мелом Киран.       Киллиан, в футболке и джинсах, ловко уворачивался от наскакивающих на него подростков.       Каждое его движение было таким выверенным, в нём всем сквозила такая физическая сила, что и вправду можно было поверить: он с лёгкостью справится с кем и чем угодно — и на поле, и в жизни.       — Заездит её, — ухмыльнулась Индира. — и года не пройдёт, как ребёночка принесёт.       — Ба-абушка!       — Мама!       Одновременно вспыхнули мать и дочь. Джотсана дернулась, а Амала залилась краской до самых ушей.       — Ой, две ханжи нашлись! — добродушно рассмеялась Индира с тем самым снисходительным выражением, что бывает только у женщин, воспитавших и детей, и внуков. — Всё, заканчивайте тут болтать. Нам ещё ораву подростков кормить.       Джотсана вздохнула и вернулась к плите, чтобы аккуратно переложить румяные пакоры на тарелку. Индира же достала из духовки самосы.       Амала осталась у окна с ласси. Сама не отказала себе в удовольствии и сделала глоток, не отводя взгляда от происходившего на улице.       Как бы ей ни хотелось покачать головой, и поспорить, но… Бабушка, как ни крути, была недалека от истины.       Прошло всего девять дней с тех пор, как она стала миссис Лайтвуд. Даже смешно, как быстро можно привыкнуть к новой фамилии — особенно, если её произносят шёпотом, пока она лежит на его груди, или отвечать на неё, когда просят заполнить форму бланков.       Вспоминает Амала, как в первое утро она проснулась раньше Киллиана. Он лежал рядом, чуть повернувшись на бок, укрытый одной только простыней, с беззащитно расслабленным лицом. И тогда она тихо сказала:       — Забери меня.       Сонный, он открыл один глаз.       — Куда?       — Не знаю… куда угодно. Отвези меня. Как ты говорил прошлой ночью. В никуда. Я уже собрала сумку.       Хотелось ей движения, дороги, а больше всего — хотелось быть с ним. Только с ним.       И Киллиан, конечно, усмехнулся в ответ и протянул руку:       — Дай мне десять минут.       А через полчаса они уже ехали в машине. И никому ничего не сказали. И никого не предупредили.       И всё это было правильно. Абсолютно, по-настоящему правильно.       Они отправились в Корнуолл, на самый юго-запад Англии — туда, где бушующее море встречается с зелёными холмами, а в воздухе пахнет солью, мхом и хвоей.       Амала была даже рада, что приехали они не в сезон. Пляжи почти пустые, половина кафе закрыты, и ничто не мешало им быть наедине.       Поросшие вереском скалы, светло-золотой песок, ледяной прибой, выбеленные домики с черепичными крышами — всё выглядело как сцена из сна, как старый британский фильм, только вот теперь главной героиней была она сама.       Им повезло с погодой было тепло: не по-осеннему мягкое солнце и всего несколько капризных туч. Правда, ветер гулял по берегу такой, что, казалось, он мог унести с собой даже её мысли.       Вспоминая, Амала невольно улыбается — её волосы были повсюду, она не успевала их убирать и только смеялась, когда Киллиан, ворча, вытаскивал у себя изо рта её выбившуюся прядь. Он носил её на руках по пляжу, там где волны касались его босых ног и уговаривал:       — Ну хотя бы ножки помочи!       Амала знала, что он её не уронит. Ни специально, вообще никак и никогда! И разувшись, с визгом и смехом она ступала в мокрый песок, а когда волна подбиралась к ним слишком стремительно, вскрикивала и тут же запрыгивала обратно ему на руки, прижимаясь носом к его шее.       Конечно, Киллиан купался. Намеренно пришел на пляж в плавках и с полотенцем. Амала осталась на берегу… но уже через несколько минут шла следом в одном нижнем белье, пытаясь не дрожать.       Помнит Амала тот самый момент, когда морская вода показалась теплее ветра, а Киллиан удержал её, когда их чуть не сбила волна. Помнит, потому что вдруг подумала: «Наверное, так теперь будет всегда… куда он — туда и я».       Соглашалась Амала, пусть и не вслух, что бабушка была права. Хотя сказать, кто именно кого «заездит», было крайне сложно. Амала, пожалуй, даже больше склонялась к мысли, что это она мучила Киллиана, а не наоборот.       С трудом удержавшись от смешка, Амала прикусила губу, вспоминая, как они не могли оторваться друг от друга. Да, и сейчас не могут.       Как ей не хватало воздуха, когда он просто смотрел на неё. Как сама не могла держать руки при себе — и при любом удобном случае она совершенно без стеснения приставала к нему, дразнила, щекотала, целовала и доводила до предела.       Забавно, конечно… «приставать к собственному мужу». Но именно так она и поступала. С жадной дерзкой радостью.       И, вспоминая это, Амала внутренне благодарила всех богов, что в том маленьком отеле на краю земли, где они поселились, почти не было других постояльцев. Иначе их бы точно выгнали. Или, по меньшей мере, кто-то пожаловался бы на шум, доносившийся из их номера.       Вспомнила Амала тот дикий пляж, на который они отправились рано утром, и где Киллиан, едва дождавшись момента, сбросил с неё платье и уложил прямо в песок. После им, конечно, пришлось лезть в воду, с практичной целью — смыть песок из таких мест, где ему уж точно не место.       Соглашалась Амала, что если так и дальше пойдёт… то не в течение года, а к середине лета у них появится ребёнок.       Потому что было уже пару… Ладно, три. Ну хорошо, четыре раза, когда они не предохранялись.       И Амала точно знала, что Киллиан знал, что она знает, что он был бы совершенно не против. Даже рад.       Да и она... тоже. Наверное.       Амала вновь подняла глаза.       Киллиан остановился, словно почувствовал, что она смотрит. Мальчишки продолжали игру, не замечая, как их неформальный капитан замирает в центре импровизированной площадки. Он вытирал тыльной стороной ладони лоб и… улыбается. Не широко, а чуть-чуть.       Амала тоже улыбнулась в ответ. Чуть смущённо, чуть дерзко.       Киллиан поднял правую руку. Пальцами — указательным и средним — коснулся сначала своих глаз, потом указал на неё.       Я слежу за тобой.       Амала вздрогнула. По спине прошёл горячий ток, и она бессознательно сжала бёдра, будто могла как-то удержать ту волну, что всколыхнулась внутри.       С усилием совладав с собой, она быстро оглянулась через плечо — мама и бабушка еще заняты… Они не заметили?       Амала повернулась к окну. И, конечно же, встретила его насмешливый, знающий взгляд.       Ах ты ж гад такой!       Прищурившись, она подняла руку и повторила его жест, только нарочито грозно, с едва заметным наклоном головы и приподнятой бровью:       “Я за тобой тоже слежу. Имей в виду.”       Киллиан рассмеялся, над их маленькой игрой, которая началась чуть больше недели назад. Искренне и открыто.       Именно в этот момент позади донёсся голос Джотсаны:       — Амала, вынесешь мальчикам попить?       Девушка вздрогнула и чуть не подпрыгнула.       — Уже иду! — отозвалась она, надеясь, что голос не выдал её слишком сильно.       Амала вышла на улицу, удерживая поднос в обеих руках. Ступала осторожно, чтобы не уронить высокие стаканы с ласси. Прохладный напиток, только что приготовленный, с пушистой пенкой и капельками конденсата, выглядел еще аппетитнее в солнечном свете.       Мальчишки тут же обступили её. Шумные, разгорячённые, с лоснящимися от пота шеями. Воздух пах солнцем, мятой и теплым асфальтом. Они почти выхватывали напитки с подноса, переговариваясь, хлопая друг друга по плечам и отхлёбывая с шумом и наслаждением.       Киллиан задержался чуть позади. Но стоило кому-то из мальчишек начать размахивать руками и толкаться — он бросил хмурый взгляд, шагнул вперёд и разогнал их лёгким движением руки.       Подумала Амала, что похож он на пастуха, разгоняющего козлят. Подумала и невольно улыбнулась.       Словила на себе взгляд Кирана. Её младший брат, запыхвшийся и с растрепанными кудрями, медленно изогнул бровь, прокомментировав:       Ой, смотри какой заботливый!       Амала закатила глаза, будто бы говоря:       Такой, какой должен быть.       Киран фыркнул, отхлебнул ласси, и белая полоска густого напитка осталась у него над верхней губой, как нарисованные усы. Не удержавшись, Амала сунула поднос с оставшейся парой стаканов брату в руки и вытерла ему рот большим пальцем, как делала это в детстве.       Киран замычал и попытался вырваться из цепких рук сестры. Он сделал пару шагов назад и врезался прямо в грудь Киллиана, будто в стену.       — Воу, не упади! — хмыкнул тот, ловко придерживая мальчишку за плечи.       Киран тут же поднял голову и поспешил пожаловаться:       — Киллиан, скажи ей, чтобы она прекратила!       Но тот лишь усмехнулся, протянул руку и взял один из стаканов с подноса:       — Не ищи у меня защиты против твоей сестры.       Он повернулся к Амале и сделал шаг к ней:       — Перед ней я беззащитен.       Амала вся засияла, услышав подобный ответ. Продолжила улыбаться, подставив правую щёку под поцелуй, который не заставил себя ждать. Киллиан склонился и поцеловал нежно и привычно.       На этот раз Киран закатил глаза.       — Иди в дом и мой руки.       — Что? Нет! Мы хотим ещё поиграть! Киллиан обещал показать нам ту передачу, и…       — Киран.       Одно его имя, сказанное спокойным и уверенным тоном, заставило подростка умолкнуть. Он медленно выпрямился и посмотрел на Киллиана.       — Слушайся сестру.       Киран нахмурился и, поставив свой стакан на поднос, поплёлся в сторону дома.       Киллиан всё это время не сводил глаз с Амалы, а она — с него.       — Ммм, очень удобно, когда твой муж — военный и умеет командовать, — пропела Амала, чуть приподняв подбородок и игриво склонив голову набок.       Кисть её легко легла Киллиану на грудь, туда, где под хлопком футболки билось сильное сердце. Она едва прижалась к нему, скользнув ладонью по плотной ткани.       — Обращайся, — ответил он с полуулыбкой, отпивая ласси.       Амала, затаив дыхание, наблюдала за его лицом, реакцией, когда он делал глоток. Киллиан смаковал, рассматривая стакан и напиток в нём. Сладковатый прохладный вкус густого йогурта с лёгкой кислинкой — такой напиток был для него в новинку. Но он кивнул сам себе — будто выдавая молчаливое: «Сойдёт», — и отпил снова.       Киллиан утёр уголок губ пальцем, и, бросив беглый взгляд на окно кухни, где мелькнула женская тень, негромко спросил:       — Как ты поговорила с мамой и бабушкой?       Амала вздохнула и, прикрыв глаза, покачала головой:       — Всё в порядке.       Киллиан поджал губы, и взгляд его стал очень внимательным. Ее муж совсем не скрывал, что не поверил её словам.       Амала провела пальцем по вороту его футболки, будто что-то выравнивая, и только потом заговорила:       — Киллиан, для них это просто неожиданно. Всё слишком быстро. Мама…       Она замялась.       — Мама немного обижена. Думаю, ей хотелось бы быть частью этого всего. Знаешь, участвовать в подготовке, выбирать со мной наряд, спорить о цветах, нервничать из-за гостей. Хоть что-то.       Она опустила голову, а потом, не дожидаясь ответа, обвила его руками, прижалась щекой к груди.       — Ей не важно, надела бы я белое платье или красное сари. А так… я просто исчезла. И вернулась женой.       Они стояли в обнимку, и Амала слышала, как у него бьётся сердце. Сильно, упрямо, как будто подбадривало её.       — Я думала... что бабушка воспримет всё намного хуже. Но...       Амала чуть отстранилась, чтобы посмотреть ему в лицо.       — Мне показалось, она даже радовалась. Как будто облегчённо вздохнула.       Амала замолчала, взгляд на мгновение потускнел. Вспомнила, как всего несколько часов назад они с Киллианом впервые переступили порог её родного дома.       Мама выронила кухонное полотенце и буквально опустилась на ближайший стул, когда Амала представила Киллиана как своего мужа. Джотсана глядела на них с таким выражением, будто не могла поверить, что всё это наяву. Киран присвистнул и тут же заулыбался. А бабушка…       Индира не сказала ни слова. Она прикрыла глаза и глубоко вдохнула, как будто сдрживала внутри себя целую бурю. Амала готова была поклясться, что заметила, как губы её зашевелились в беззвучной молитве. Может, это была мантра, может, имя богини, но в том вздохе было что-то, похожее на... освобождение.       Амала встряхнула головой и перевела дыхание.       — Но ты понравился Кирану! — сказала она весело, мягко толкнув его ладонью в плечо, будто подбадривая их обоих.       Киллиан отвёл взгляд и неожиданно сказал:       — Я надеюсь, что я не был слишком строг.       Сказал мягко, даже чуть робко, что, признаться, нечасто бывало с его голосом.       — Не хотелось бы, чтобы Киран почувствовал... не знаю, давление.       — Да что ты! — сразу перебила Амала. — Ты знаешь… с тех пор как отец ушёл, Киран всегда искал кого-то… на кого можно равняться. Пусть и неосознанно.       Киллиан притянул её ближе, приобняв за талию, а взгляд стал задумчивым.       — Я постараюсь оправдать ожидания, — тихо сказал он.       — Это будет легко, — улыбнулась Амала, опустив глаза и чуть поводя плечом, — он в тебя влюбился, как только ты позвал его поиграть в баскетбол.       Киллиан вскинул бровь и чуть склонил голову.       — Похоже это у вас семейное… — произнес с усмешкой. — Быстро влюбляться.       Щёки Амалы вспыхнули. И охваченная смущением попыталась отодвинуться от него. Но Киллиан, знавший её уже достаточно хорошо, чтобы предвидеть это, лишь крепче обнял.       — Иди мой руки, — строго сказала Амала, стараясь сохранить серьёзность.       — Как скажешь...       Он чмокнул ее в висок и добавил:       — Миссис Лайтвуд.       Чуть позже, когда мальчишки, шумные и голодные, с жадностью набьют рты горячими самосами и хрустящими пакорами.       Когда, напившись домашнего лимонада с лаймом и мятой, вся эта орава снова рванёт на улицу.       Когда Киллиан поблагодарит за угощение и начнёт убирать посуду.       Когда Джотсана, глядя на свою дочь и зятя – с тихой радостью и легким укором – скажет:       — Дети, так не делается.       — Почему не делается, мама? — кокетливо парирует Амала, глядя на Киллиана. — Мы же так сделали — значит, делается.       Когда Киран с блеском в глазах уговорит Киллиана на «ещё один тайм» и они пойдут играть, Амала, её мама и бабушка выйдут на крыльцо и будут наблюдать.       Когда Киллиан ловко забросит мяч, а Киран закричит от восторга, Амала почувствует это. Не просто радость или удовлетворение. А нечто большее, цельное и ясное…       “Я счастлива”       Это случится тогда.       К их дому — такому же, как остальные на их тихой лондонской улочке — подъедет чёрный автомобиль. Киллиан и Амала тут же узнают в ней служебную машина департамента.       Капитан Лайтвуд только бросит быстрый взгляд на мальчишек, передаст мяч Кирану и поспешит навстречу офицеру в форме, вышедшему из машины       А Амала останется стоять. Моргнёт пару раз, будто пытаясь проснуться.       Ей рассказывали, что подобные визиты никогда не бывают пустяковыми. Если служебная машина приезжает к тебе домой — значит, уезжать придётся срочно.       «Как скоро… как скоро мне придётся его отпустить…»       Совсем не ожидала Амала, что Киллиан с бумагами в руках повернется к ней и, едва кивнув, подзовет к себе.       И Амала подойдет. Почти на ватных ногах, стараясь дышать ровно.       — Тебе нужно уехать? — спросит она, даже не взглянув на офицера.       У Киллиана напряжена линия челюсти и на его непроницаемом лице проступит эмоция недовольства.       — Не только капитану Лайтвуду нужно будет уехать, — произнёсет офицер.       Амала в недоумении посмотрит то на офицера, то на своего мужа.       — Что это значит?       — Департамент формирует оперативную группу, — спокойно пояснит офицер. — Ваш муж поедет как военный атташе, вы — как индолог.       Слова прозвучат слишком формально, и потому Амала посмотрит не на него, а на мужа.       – Хейз пропал, – коротко ответит Киллиан. – Мы едем в Калькутту.