Careless whisper

      В доме, где Амала выросла, всем заправляли мама и бабушка. Что естественно. Дом семьи Кхан стоял в тихом квартале в районе Саутхолл — снаружи ничем не примечательный, но внутри олицетворял собой крошечный осколок Индии: сандаловые благовония, мантры на магнитофоне, тика на лбу у бабушки каждое утро.       И правила в доме были негласными, но железными. Никто их вслух не зачитывал, но стоило нарушить хоть одно — и стены будто сжимались, воздух густел, а бабушка закрывала молитвенную книгу с таким звуком, будто выносила приговор.       Английский в школе и на улице, а в доме – только хинди и бенгали.       – Забудешь родной язык, забудешь свой род и саму себя, — говорила мама, ставя ей тику на лоб и давая вкусить прасад.       Никаких мальчиков в доме, тем более в комнате — даже на чай.       Точнее, особенно на чай. Потому что именно за чаем, как утверждала бабушка, «все случается». Даже если это был одноклассник, принесший учебники — он должен был остаться в прихожей, или соседский мальчик, с которым Амала играла с восьми лет. «Честь - не игрушка», говорили Джотсана и Индира.       Учись, чтобы быть лучшей.       Не ради карьеры. Ради достоинства. Чтобы никто не мог сказать, что дочь этой семьи — в чём-то уступает. Четвёрки вызывали вздохи. Тройки — тишину. А за пятёрки бабушка ставила на алтаре богини Сарасвати свежий цветок.       О прошлом семьи — не говорим.       Знает Амала, что в Индии у них был дом с колоннами. Знает, потому что так говорила бабушка однажды в полусне. Или не говорила, а шептала. Но при свете дня Индира молчала, как и мама. Любые вопросы упирались в невидимую стену.       Но Амала догадывалась: близкие переехали в Лондон не за «большими перспективами». Их что-то… погнало. Они не эмигрировали — они бежали. Бежали, прихватив с собой шёлковые сари, серебряные шкатулки и статуэтку Кали. Всегда чувствовала Амала, что привезли с собой в чемоданах боль. Большую и невысказанную.       «Не вороши пепел» — и точка. Потому Амала с детства знала, что её история начинается в Лондоне. А всё, что было до — обрезано и предано огню.       В такой обстановке взросление Амалы шло будто по тонкой грани — между индийскими традициями и реальностью британской столицы. Лондон соблазнял своей свободой, ритмом, джинсами, пластинками и поцелуями на вечеринках, а дома ожидали и требовали, чтобы она была «хорошей девочкой».       Поэтому когда она прошла испытательный срок в военном департаменте — обрадовалась не только стабильности, но и возможности наконец съехать.       Но вот мать и бабушка этой радости не разделили.       Слов открытого упрёка не последовало — в их доме чувства выражались иначе.       Тишиной. Чуть поджатыми губами. Столовыми приборами, опущенными громче, чем обычно. Взглядом, который будто спрашивал: а зачем?       — Это же небезопасно, — вымолвила бабушка, – молодой девушке жить совсем одной.       — Ты и так всё время на работе, — мягко, но глухо сказала мать, опуская глаза, — иногда даже забываешь покушать.       Индира и Джотсана знали, что не смогут удерживать её вечно. И всё равно пытались. Не запретами, а тревогой. Не скандалами, а молчаливым разочарованием.       Но она все равно съехала.       Своя квартира. Свой ключ. Своя постель.       Едва ли не первое, что сделала Амала, когда перебралась в крошечную квартирку в старом кирпичном доме с облупленным фасадом и вечно неработающим лифтом, — позвала к себе мальчика. Что естественно.       Это было не бунтом и не жестом вызова, вовсе нет. Скорее, проверкой на взрослость. На право жить по своим правилам.       Позвала она своего бывшего. Они встречались в университете — самый красивый парень среди немногочисленных студентов на «женском факультете», который достался Амале Кхан. Что тоже естественно.       На самом деле, абсолютно не важно, сколько парней оставалось на ночь в её крошечной, уютной, всегда чистой квартирке с видом на тихую улочку.       Важно то, что Амала ни разу не слышала той фразы, которую сказал Киллиан Лайтвуд, когда они оказались в её спальне.       — Мне кажется... что твоя кровать не выдержит того, что мы собираемся на ней сделать.       Слова прозвучали почти на выдохе — низко, сдержанно, как будто он пытался сохранить самообладание.       Но Амала в тот момент была слишком занята, чтобы отвечать.       Она старательно боролась с пуговицами на его рубашке, которые упрямо не поддавались. И хотя задача требовала внимания, сосредоточиться ей мешала его шея. Амала то касалась её губами, то легко прикусывала, то просто тёрлась щекой — пьянея от запаха табака, хвои и чего-то неуловимо мужского.       Киллиан нес её на руках, но не так как это показывают в романтических фильмах, когда главный герой с благоговением новобрачного переносит свою любимую через порог их общего дома.       Ведь Амала вцепилась в него ещё на кухне и не собиралась отпускать. Её ноги, голые и сильные, обвили его талию, а руки скользнули под рубашку, туда, где горячая кожа отзывалась на прикосновения подрагиванием мышц. Киллиану оставалось только крепко подхватить её под бёдра и, сдерживая – свой пульс, свою пылкую жену и рвущийся наружу смех, – пройти в спальню.       — М-м-м? — Амала едва отстранилась, глянула в сторону кровати и прищурилась. — Ты о чём?       — Эта кровать для Дюймовочки, — Киллиан продолжал смотреть на предмет мебели с подозрением. — Мы-то уляжемся... но эта конструкция не рассчитана на двух взрослых людей… с намерениями.       Её пальцы всё ещё сжимали только что поддавшуюся пуговицу, а мозг напрочь отказывался работать. Она моргнула, и ещё раз, но ни одна разумная мысль так и не появилась. Что-то внутри подсказывало, что фраза «никто не жаловался» будет минимум неуместной, и уж точно — не понравится её мужу.       Переведя взгляд обратно на Киллиана, она уставилась на него с искренней растерянностью. А потом увидела: он улыбался, а глаза смеялись.       — М-м-м! — возмущённо протянула Амала и толкнула его в грудь. — Не издевайся надо мной!       — Я не шучу, — с самым невозмутимым выражением лица отозвался Киллиан, хотя уголки его губ дрогнули. — Это вообще-то травмоопасно. Завалимся и упадём.       Услышала это Амала и поняла: её муж — зануда.       — Главное, чтобы кое-что другое не упало, — протянула она с лукавой полуулыбкой, — капитан.       Теперь уже она смотрела на него, посмеиваясь, а он выглядел глубоко оскорблённым.       — Смеётся тот, кто смеётся последним, — серьёзно произнёс Киллиан, и эта его реакция заставила Амалу рассмеяться.       — Угу, — выдохнула она, довольная собой, сильнее прижимаясь к нему. — Посмотрим, кто... Ох!       Смех мгновенно оборвался.       Её слова, её дерзость — всё исчезло, стало неважным, когда его пальцы сомкнулись на девечьих бёдрах. Крепко, властно, сквозь лёгкую ткань ночнушки вызывая в ней тягучую, почти болезненную судорогу внизу живота.       Амала ахнула и её ноги рефлекторно сжались вокруг его талии.       И, конечно, она знала — Киллиан почувствовал это. Почувствовал и понял, как легко может вызвать в ней ответную реакцию. Оттого ей вдруг стало неловко, и она заёрзала в его руках, попробовала освободиться, чуть расслабила ноги:       — Пусти меня.       — И не подумаю.       Киллиан едва подбросил её, перехватывая удобнее, и его ладонь скользнула по спине, сильне прижимая к себе.       Их лица оказались на одном уровне, и Амала вгляделась в его глаза.       Серые. Жгуче-серьёзные.       В них было всё: желание, сила, концентрация на ней одной, как будто весь мир вокруг не имел значения. Как будто она — весь его мир.       «О Боже, что же ты делаешь со мной, Киллиан Лайтвуд?»       Не отводя взгляда, Амала медленно провела пальцами по его лицу, убирая каштановые пряди со лба, коснулась его щеки — нежно, как будто проверяя, не сон ли всё это.       Они всё ещё стояли на пороге спальни. Её спина упиралась в дверной косяк, а он держал её, не шелохнувшись.       Одного её движения — выпрямить ногу — хватило, чтобы щёлкнул выключатель. Мягкий свет исчез, и комната окунулась во тьму.       — Снова в глаза бьёт свет? — хрипло уточнил Киллиан, сделав первый шаг вглубь спальни.       — Нет, — она ухмыльнулась, прижавшись губами к его уху. — Это чтобы ты больше не отвлекался на предметы мебели.       Киллиан в два шага подошёл к кровати и, наклонившись, откинул с неё покрывало, открывая простыни.       Собирался было опустить Амалу, но она не разжала ног, не ослабила хватку. Наоборот — сильнее вцепилась в его плечи, прижимаясь всем телом.       — Ложись со мной, — прошептала она, глядя снизу вверх.       Киллиан поставил колено на край матраца, наклонился и опёрся на правую руку, тем самым добавив веса — и кровать предательски, даже угрожающе, скрипнула под ними.       В полумраке комнаты Амала отчётливо увидела выражение его лица — смесь насмешки и обречённости – «Я же говорил».       Киллиан собирался было оттолкнуться, встать… но она не отпустила. Её руки крепко держали его за плечи, ноги по-прежнему охватывали его талию, а сама она тихо хихикнула, явно наслаждаясь ситуацией.       — Ах так… — протянул Киллиан и, прежде чем она успела отреагировать, свободной рукой провёл по её рёбрам, цепко, но легко, с намерением.       Амала вскрикнула, дёрнулась — и рассмеялась уже по-настоящему. Неуклюже и звонко. Так Киллиан узнал, что его жена боится щекотки.       Встав на ноги, он бросил взгляд вниз, на изножье кровати. Простая полутораспальная кровать с металлическим каркасом и решётчатым изголовьем совсем не внушала уверенность. Он хотел было почесать затылок, но не успел.       Потому что Амала не теряла времени и ловко поднялась на колени. Ткань ночнушки натянулась по телу, подчёркивая изгибы и обнажая колени — скрывая ровно столько, чтобы будоражить воображение. Она подползла к краю и схватилась за его рубашку. Полурасстёгнутую, мятую, пахнущую табаком и теплом. Обеими руками уверенно потянула его на себя, одновременно высвобождая ткань, заправленную в брюки, и притягивая к себе.       Её руки двигались настойчиво, но ощущалась в них лёгкая дрожь. А Киллиан стоял, чуть наклонившись к ней, но всё ещё такой высокий, и Амале пришлось задрать голову, чтобы поймать его взгляд снизу вверх и спросить:       – Может, хватит?       Осталось три пуговицы.       Он не ответил, только коснулся её головы. Волосы легко проскользнули между его пальцами — мягкие, шелковистые. Она знала, что это прикосновение — не только ласка, это молчаливое позволение, потому сказала:       – Сломается — так сломается.       Стоя на коленях на скрипучей, слишком узкой кровати, Амала оказалась выше своего роста — выше, чем привыкла. С этого ракурса её взгляд легко цеплялся за его шею, за красивые ключицы. Она заметила, как он сглотнул. Движение было почти незаметным, но для неё, сейчас, в этой близости — оно стало крохотной вспышкой.       Осталось две пуговицы.       Не удержалась. Наклонилась и осторожно поцеловала его в ключицу — почти без прикосновения, только дыханием. Почувствовала, как он вздрогнул. И, не поднимая головы, всё ещё сжимая ткань его рубашки, прошептала:              — Чёрт с ней.       Пуговиц не осталось.       Рубашка легко соскользнула с плеч — сначала с одного, затем с другого, поддаваясь её рукам без сопротивления. Амала задержала дыхание, когда ладони встретились с его тёплой кожей. Киллиан даже не шелохнулся — сдержанно глядя на неё сверху вниз.       Полумрак комнаты делал каждую деталь более резкой, зримой. Свет из окна мягко скользил по его груди, пробегал по животу, освещая линии мышц. Взглянув в его лицо, Амала с удивлением отметила, что не было в нем ни тени самодовольства. Только уверенность: тело излучало силу и надёжность — таким бывает человек, закалённый привычкой носить оружие и отвечать за других. Её взгляд жадно метался — от резкого изгиба плеч до линии рёбер, от впадины под горлом до едва заметных шрамов на боку, — словно она хотела запомнить его всего.       Запомнить не глазами, а кожей. Плотью.       Амала присела, как будто у неё подогнулись колени. Она всё ещё глядела на него снизу вверх и осознавала, что ей трудно сглотнуть — горло перехватила вязкая горячая слюна. Вытянула правую ножку из-под себя, так, что она свободно свисала с края кровати — стройная, с выгнутым подъёмом и тонкими пальцами.       — Мне и с брюками…       Она коснулась его ноги подушечками пальцев. Невесомо, игриво. Показательно провела вверх — от икры, по напряжённому колену, вдоль бедра, всё выше и выше, будто проверяя границы дозволенного. –... тебе помочь?       И в тот момент, когда её нога подобралась слишком близко к «заинтересованному сектору», Киллиан резко перехватил её ступню. Его пальцы сомкнулись на щиколотке крепко и властно.              Нога её согнулась в колене, но он не отпускал. Их глаза встретились. Во взгляде Амалы довольство, в его повторялось сказанное ранее предупреждение: «не дразни – плохо кончится».       — Справлюсь, — сказал он коротко, таким мягким будоражащим тоном, от которого по позвоночнику побежали мурашки.       Он отпустил её ногу — и Амала откинулась назад, рассмеявшись. Лежала, опираясь на локти, её грудь поднималась и опускалась, а ночнушка чуть съехала с плеча. Лежала и наблюдала, как он, не отводя от неё глаз, без малейшего стеснения расстёгивает ремень.       Щёлк.       Характерный металлический щелчок пряжки, короткий и уверенный. Кожа ремня мягко скрипнула.       У Амалы чуть приоткрылись губы. Она не могла бы объяснить, даже если бы захотела почему этот звук показался ей таким… интимным. Он был не просто об одежде. Он был о предвкушении.       Она невольно свела бёдра вместе, будто хотела сдержать то, что уже начинало подниматься в ней. Внизу живота сжался тугой горячий узел, отзываясь в груди, в горле, в висках.       Амала опустилась на простыни, как будто силы внезапно покинули её. Голова кружилась. Не от движения — от ожидания. От жара, что растекался под кожей медленно, как растопленный мёд. Она коснулась висков, будто это могло помочь унять нарастающее головокружение.       «Что же ты делаешь со мной, Киллиан Лайтвуд?» — подумала она, зажмурившись.              — Пока ещё ничего, — услышала она его голос.       Амала распахнула глаза. Поморщилась, резко дёрнув подбородком.       «Я что, сказала это вслух?»              — Да, — подтвердил Киллиан, — как и этот вопрос.       Он не смеялся — нет. Но по тому, как у него дрогнул голос, как мягко скользнули интонации, было совершенно ясно: ему было очень весело.       — Чудесно, — пробормотала Амала, пряча глаза в изгибе локтя. — Просто идеально. Может, я ещё что-нибудь бормотала, пока ты штаны снимал?       — Хочешь список? — уже открыто усмехнулся он. — Или подождёшь, пока я разденусь? Амала сдалась.       — Ты невыносим, — простонала она.       — Несмотря на это ты согласилась стать моей женой и сказала «да», — напомнил Киллиан, не скрывая гордости.       Когда матрац под ним прогнулся, Амала по инерции потянулась к Киллиану, но не тут то было — его ладони подхватили её под локти, и она с мягким вздохом бухнулась обратно на простыни. Воздух вырвался из груди с тихим смешком. Киллиан навис над ней, и его глаза светились в полумраке.       — Добровольно, — сказал он, опускаясь ближе.       Поцелуй в правую щеку.       — С подписью.       Поцелуй в левую.       — При свидетелях.       Он не соприкасался с ней телом — только его лоб мягко дотронулся её лба, его дыхание смешалось с её. И в этот момент у Амалы начало двоиться в глазах. Будто её взгляд оторвался от реальности и завис где-то между сном и явью.       Но она не подала виду. Только глубже вдохнула, чтобы успокоить дрожь в теле, и положила ладони ему на плечи. Прикрыла глаза — будто это могло унять головокружение, сжимавшее виски мягким обручем. Но оно не отступало.       Киллиан, не сводя с неё глаз, легко оттолкнулся ногой от пола и медленно перенёс вес тела на матрац. Секунду спустя – скрип. Старая кровать под ними громко застонала.       Они оба — Амала и Киллиан — замерли. Кровать и все в комнате замерло тоже. Смотря друг другу в глаза, они рассмеялись.       Чёрт с ней.       Киллиан склонился, и его губы мягко накрыли её губы. Поцелуй был неторопливым, глубоким, уверенным. Ощущала Амала только покой, только тепло. И впервые за этот длинный, сумбурный, перевёрнутый-с-ног-на-голову день Амала по-настоящему расслабилась. Растворилась в его объятиях.       Показалось ей, что это не она выдохнула, а кровать под ними, чуть поскрипывая, сказала: «Наконец-то!»       Киллиан нависал над ней, опираясь на предплечья. Амала почти не чувствовала вес его тела, только дыхание. А еще Амала чувствовала, как сама распаляется, как что-то внутри неё — удерживаемое строгим воспитанием — пробуждается, сметая остатки контроля.       Они оба тяжело дышали, когда Киллиан отстранился. В полумраке Амала смотрела на него из-под полуопущенных ресниц и улыбалась. В её взгляде было и притяжение, и озорство, и обещание. Такое сладкое и искреннее.       Она подняла руку и кончиком пальца провела по его лбу, касаясь той самой складки между бровей, которую ей так хотелось разгладить. Спустилась ниже — по переносице, к кончику носа — хотела дальше, но Киллиан поймал её пальцы своими губами и с силой втянул в рот и прикусил.       Амала ахнула. Изумлённо, прерывисто. От волнения, от того что представила, как он снимет с неё ночнушку, представила его горячее дыхание на своей груди, как эти же губы сомкнутся вокруг возбуждённого соска.       Отпустив её пальцы, его губы нашли ту самую точку за ухом, отчего Амала невольно выгнулась на вдохе. Тонкими пальцами она зарылась в густые каштановые волосы и сквозь поцелуи услышала стон — низкий, глухой, вырвавшийся будто против его воли. От этого звука у неё по телу побежали мурашки, почти как озноб. И всё, что происходило, вновь показалось ей хрупким, туманным.       По мере того как Киллиан продолжал её целовать, ощущала Амала странную томительную слабость, которая волна за волной поднималась в ней. Его губы — горячие, уверенные — коснулись чувствительной кожи на шее, и, прикусив пульсирующую венку, он заставил её вздрогнуть. Стон сорвался с губ прежде, чем она успела его сдержать. Её пальцы в его волосах ослабли — и темные пряди легко проскользнули меж них, как и бретельки ночной рубашки, что соскользнули с плеч.       С усилием воли она заставила себя открыть глаза — будто хотела поймать этот момент, поймать и спрятать: тот миг, когда он стянул с неё последнее, когда она осталась перед ним беззащитная, открытая, такая какая есть.       Киллиан смотрел на неё... Нет, не просто смотрел — всматривался. Внимательный взгляд задерживался на каждой линии и родинке, на каждом изгибе. В полумраке его лицо казалось особенно сосредоточенным: напряжённые скулы, приоткрытые губы, в глазах — нечто, что не поддавалось описанию.       Амала не могла вдохнуть. Казалось, что он разглядывает не только тело, что теперь знает и видит всё — её уязвимости, страхи, желания.       — Такая хрупкая… — пробормотал он хрипло. — Боюсь сделать тебе больно.       Она прикусила губу. Сердце стучало в горле, в голове, в кончиках пальцев. Но, вопреки словам, Амала не чувствовала страха. Ни перед ним, ни перед этой близостью, ни перед тем, что ждало их впереди.       — А я… — прошептала она, — не боюсь.       И всё отступило. Осталось только дыхание. Только свет в полутени. Только они двое.       Не в силах больше терпеть это жгучее, тянущее изнутри напряжение, Амала резко схватила и потянула его за шею — к себе, ближе.       — Поцелуй меня, — выдохнула, но не дождалась ответа — сама накрыла губами его губы в нетерпеливом порыве.       И когда их дыхания смешались, она вдруг поняла: нет ничего слаще. Нет ничего пьянее, чем пить его дыхание судорожными мелкими глотками.       Амала тяжело дышала, как будто каждое движение мужских губ сбивало её с ритма. Дышала и… ощущала.       Ощущала дрожь, пробегающую по коже, когда он покрывал поцелуями её шею и ключицы. Пылко и лихорадочно. Как будто он боялся не успеть, боялся, что она исчезнет, если он вдруг перестанет касаться.       Ощущала его горячее дыхание на обнажившейся груди с торчащими от возбуждения сосками.       Киллиан обхватил один губами и с силой втянул в рот, прикусывая. И это оказалось лучше, чем она себе представляла. Амала вскрикнула, изгибаясь навстречу.       Но в следующий миг он уже скользнул ниже, задерживаясь на её животе. Провёл кончиком носа по чувствительной коже, так трепетно и ласково. А потом его язык, едва влажный, обжигающий, прочертил дорожку вниз.       Под тяжестью их тел кровать скрипнула особенно громко, заставляя Амалу встрепенутся. Она приподняла голову, а её волосы упали на плечи. В полумраке комнаты взгляд метнулся к нему, и увидела, как Киллиан движется всё ниже… и ниже. Он был так близко, что по коже побежали мурашки от одного только осознания того, что ее муж собирался сделать.       Амала вдруг дёрнулась. Неосознанно. Сгибая колени, она скользнула вниз по простыням — и так оказалась с ним лицом к лицу.       — Привет, — пробормотала она, не зная, куда девать глаза, и глупо улыбнулась. Сердце Амалы заколотилось чаще. Вспомнились ей разговоры с подругами о том, что их парни пытались их так ублажать: смех, смущённые признания кто как пробовал и кто что чувствовал. Но никто из парней, с которыми Амала была близка раньше, с ней этого не делал, да и она не просила. Потому и запаниковала.       Киллиан моргнул, будто вынырнул из какого-то сосредоточенного транса, и тоже выдохнул:       — Привет.       Смотрел так пристально, что Амала смутилась еще больше. Одновременно сгорая от желания и стыда, она затараторила объяснение:       — Я... я просто... хочу видеть твоё лицо.       Амала коснулась его щеки, провела по ней ладонью — пальцы дрожали.       — Я люблю так... глаза в глаза…       Указательным и средним пальцами она показала на свои глаза, а потом — на его. Жест, каким дети дразнятся в школе, говорящий: «Я слежу за тобой».       Киллиан, всё ещё нависая над ней, ухмыльнулся и повторил её жест, один в один, да так серьёзно, что Амала не выдержала.       — И... вообще! — выпалила она, отворачиваясь, — можешь продемонстрировать… умение управляться своим языком по-другому!       Он засмеялся. Весело и громко. И, не дожидаясь новых аргументов, подхватил её под мышки и чуть потянул вверх, укладывая на подушки.       Киллиан улегся рядом, повернувшись на бок, одной рукой подпер висок, а другой медленно, как будто всё время мира было в его распоряжении, касался женского тела.       Ладонь скользнула по ребрам, а большим пальцем очертил мягкие линии её груди. Легко, почти невесомо.       — Это как, например?       Спросил он и, не дожидаясь ответа, коснулся губами её шеи, прямо за ухом.       — Так?       Прошептал, поймав мочку уха своими губами. Амала захихикала, попыталась отстраниться — но он только прижал её крепче, зарываясь лицом в душистые волосы.       — Или так?       Его дыхание опалило ее ухо, когда он прошептал:       — Когда я впервые тебя увидел… я сразу же захотел увезти тебя. Посадить в машину, уехать и бросить всё… ко всем чертям.       Услышал, как Амала судорожно вдохнула, и продолжил.       — Мне было плевать, кто ты. Чем занимаешься. Я просто… захотел тебя. Всю. Без остатка.       Почувствовал, как её тело дрогнуло в его объятиях.       – Захотел тебя в ту же секунду, не раздумывая и не рассуждая о последствиях.       Наблюдая, как ее прикрытые глаза бегали под веками, скользнул рукой вниз. Ласково огладил живот, чуть надавив, нырнул между бедер.       – Захотел тебя украсть, чтобы ты стала моей.       Едва коснулся её пальцами, как Амала выгнулась, громко застонала. Вся заждалась его. Пока пальцы оставались в ней, она изворачивалась, мяла в руках простынь, кусала губы, не могла больше терпеть.       Амала приоткрыла глаза, встретилась с его взглядом — и прошептала еле слышно:       – Ещё…       Что конкретно она подразумевала под этим «ещё» Киллиан не знал, потому продолжил делать одно…       — Мне захотелось увести тебя из Лондона… показать тебе мир. Моря. Горы. Города, где мы бы терялись и находились заново.       … и другое.       Большим пальцем приласкал чувствительный комочек нервов, отчего её дыхание стало прерывистым, а пальцы вцепились в его плечо.       – Мне захотелось обойти с тобой всю эту землю и путешествовать так долго, пока не устанем.       Амала глухо застонала, не отдавая себе отчёта, сама двигалась навстречу постоянно ускользающим пальцам. Киллиан дразнил её: то усиливая, то ослабляя напор, кружил у входа, не давая желаемого, разжигая страсть.       — А потом, — выдохнул он, едва не спотыкаясь на словах, — я бы купил дом у моря. Маленький. Светлый. Чтобы мы могли остановиться. И растить там наших детей.       Киллиан говорил это ей в губы. Шептал будто тайну, которая не имела права быть громкой. Его пальцы наконец оказались внутри. Ему было мокро, горячо и душно, но он продолжал рвано целовать и тонуть в этом пламени, сгорая и не обжигаясь.       Его движения в Амале стали глубже. Стоны вырывались из её груди сдержанно, почти жалобно, дрожью пробегали по воздуху и растворялись в темноте комнаты. Киллиан прищурился, его губы растянулись в хитрой улыбке — а читалось в ней предвкушение, словно он уже знал, что намерен сделать… и знал, какой отклик это вызовет в ней.       Его поцелуи — жаркие, влажные, жадные — кружили голову, сбивали дыхание, топили разум. В эти мгновения Амала не понимала, где она начинается и где заканчивается. Только пульс под кожей, только звенящая тяжесть желания. И руки, цепляющиеся за простыни, будто только ткань удерживала её от того, чтобы не распасться на части.       Киллиан медленно скользнул ниже и каждое его прикосновение отзывалось мурашками на коже. Ещё ниже, и ещё. До тех пор, пока его лицо не оказалось между её ног. Потерся щекой о внутреннюю сторону бедра, и его глаза — серые, чуть затуманенные — встретились с зелеными, и он спросил низким, хрипловатым от возбуждения голосом:       — Хочешь?       Амала только и могла, что приоткрыть зацелованные губы и выдохнуть. Потому что почувствовала, как от одного его вопроса низ живота буквально обожгло. Подумала о том, как хорошо Киллиан целовался, как приятно ей было бороться с его языком за пространство в собственном рту.       Она кивнула едва заметно, а потом, собирая всю себя в одно слово, выдохнула:       — Хочу.       Его губы и язык творили постыдное, невообразимое. Время вытекло за пределы сознания, стало зыбким, неосязаемым. Амала всё время извивалась и не могла лежать спокойно. Хотелось за что-то схватиться, нужно ей было за что-то держаться. Оттого цеплялась то за край матраца, то за подушку и, наконец, запустила свои дрожащие пальцы в его волосы.       Мужские руки крепко сжимали напряжённые бёдра, чтобы те не елозили, а когда его рука накрыла её грудь и сжала набухшую горошину соска, то Амала дернулась так сильно, что едва не прокусила себе губу, которую все это время сжимала между зубов.       – Ш-ш-ш.       Почувствовала, как его крепкие пальцы блуждают по впалому животу, будто успокаивая. Но Амала не хотела успокаиваться. Очень даже наоборот.       О, Амала пылала! Ее тело было подконтрольно Киллиану, вверяло себя беззаветно и полностью… и просило большего. Потому привстав на локтях, она остекленевшим взглядом посмотрела на него.       Не знает почему, но…       …видеть его красивое лицо между своих ног,       …видеть, как старается ей угодить,       …чувствовать, как настойчиво выводит круги языком,       …как нежно поглаживает бедра и живот,       …как поднимает свои серые глаза,       …как смотрит на неё с каким-то древним голодом и ни на миг не прекращает делать то, что делал.       – стало для нее откровением.       Всё внутри свело судорогой, внутренние мышцы непроизвольно сжались доводя Амалу до исступления.       Мир будто растворился, стал мягким, зыбким, разлился светом под закрытыми веками. Всё дрожало — воздух, её дыхание, пульс в висках. Ощущения нашлись где-то под кожей: в груди, внизу живота, в каждой клеточке, которая только что горела, пульсировала, плавилась в сладком огне.       Она не шевелилась. Просто лежала, раскинув руки по подушке, а где-то вдали, словно через толщу воды, доносился голос Киллиана. Кажется, он что-то спрашивал. Но это пока не важно, ведь он был рядом, и она, даже не открывая глаз, это знала.       И всё же… головокружение не отпускало. Даже усилилось. Оно не было болезненным — скорее, томным, сладким. Будто всё внутри неё стало слишком лёгким, слишком полым, и теперь колебалось от любого движения воздуха.       – Амала?       Его голос — всё ещё низкий, охрипший, но уже наполненный теплотой, неуверенной нежностью. Он тронул её щеку тыльной стороной ладони — мягко, словно боялся разбудить.       — М-м-м? — выдохнула она, не открывая глаз, и накрыла его ладонь своей.       — Мы ведь пока прибавление не планируем? – спросил он с той самой ленивой улыбкой в голосе, в которой угадывалась не столько серьёзность, сколько шутливая провокация. Будто знал ответ, но всё равно хотел услышать его именно от неё.       — Пока не планируем, — ответила Амала без колебаний, спокойно и четко.       Это прозвучало неожиданно собранно, ведь она все еще не могла восстановить дыхание и открыть глаз, как после сна, который не отпускает.       Амала слышала, как Киллиан усмехнулся, как выдохнул с той самой снисходительной улыбкой, которую она уже начинала узнавать — мягкой, мужской, сдержанной. Услышала, как скрипнула кровать, когда он поднялся, его шаги, как поднял с пола брюки и, наконец, звук разрываемой упаковки презерватива.       Она лежала, не открывая глаз, чувствуя, как прохладный воздух ласкает разгорячённую кожу. Её дыхание всё ещё не выровнялось, а ноги и спину покрыла испарина.       Когда кровать вновь пружинисто прогнулась, Амала открыла глаза. Киллиан вернулся и склонился над ней, упёршись ладонями по обе стороны её головы.       Он устроился между ног, и Амала почувствовала, как мир вокруг вновь замедляется, становясь тёплым, плотным, тихим. Она подняла руку и коснулась его лица, погладила щеку, провела пальцами по его губам, и шепнула:       — Иди сюда.       Её полный предвкушения взгляд встретился с его – тяжёлым от возбуждения, но спокойным.       — Потерпи… чуть-чуть.       Амала выдохнула и медленно вдохнула снова, стараясь унять громкое биение сердца. В нос ударил резкий запах хвои и мяты, и вместе с ним пришло странное головокружение, как перед прыжком.       Киллиан слегка приподнял её бедра, входя медленно и плавно. Но Амала все равно сжала губы и напряглась, принимая его в первый раз. Тихо стонала, чувствуя как движется в ней. Его движения были выверенными и ровными, будто он точно знал, как приучить её тело к своему. Оттого стройные женские ноги в призывающем жесте обвили мужскую талию.       – Подожди, – глядя на неё сверху вниз, сказал Киллиан, – я еще не весь внутри.       Её глаза тут же распахнулись — в изумлении, в неверии — губы округлились в немом вопросе. Она опустила взгляд, пытаясь понять, правда ли это.       Но ответом стал следующий, чуть более глубокий толчок, и Амала судорожно зажмурилась, откидывая голову на подушку. Волна жара пошла по позвоночнику, взметнулась выше — и рассыпалась дрожью под кожей. Она старалась прислушаться к себе, сосредоточиться на том, как он движется внутри неё, знала — будет легче, если расслабиться. Но бёдра, вопреки разуму, всё равно сжимались вокруг него.       Киллиан согнул руки в локтях, опустился ближе, коснулся губами её приоткрытого рта. И в этот момент, когда он вошёл до конца — медленно, но решительно — Амала коротко вскрикнула, инстинктивно вцепившись ногтями в его плечи. Боль — тонкая, тягучая — запульсировала в глубине. Она бурно дышала, а Киллиан отвлекал её ласками. Двигался также медленно, аккуратно, но каждый толчок был точным, уводящим вглубь сладостной неги, стирающей грани между болью и наслаждением.       — Молодец…       То ли от смазанного поцелуя в висок, то ли от похвалы, но мурашки водной рябью пробежали по её телу.       Одолеваемая странной слабостью, Амала расслабилась и позволила рукам соскользнуть с его плеч и упасть на подушку.       Киллиан выпрямился, оттолкнувшись от матраца, и задержал на ней мутный, затуманенный взгляд. Двигался не спеша, шипел сквозь зубы, едва не срываясь, чтобы не брать её жестче.       Он не торопился. Наслаждался. Наслаждался каждым её вздохом, каждым приглушённым стоном, сорвавшимся с влажных губ.       Его ладонь легла на её грудь — уверенно, нежно. Большой палец прошёлся по контуру ареолы, того же цвета, что и женские губы. Он наблюдал и впервые видел её такой: растрёпанной, тёплой, открытой, зовуще-живой.       Вновь навис над нею на вытянутых руках, внимательно наблюдая за её лицом. Выбрал этот угол, потому что почувствовал, как она сжала его внутри, и продолжил.       Только быстрее, сильнее, глубже.       Киллиану было так чертовски хорошо. Тёплая, узкая и такая податливая. Амала принимая всю его страсть безоговорочно и с довольными стонами.       Кровать скрипела, уступая напору тел, но это было уже неважно. Никакие звуки извне не могли заглушить бурю, бушевавшую у них внутри.       Амала поднялась к нему навстречу, потянулась обеими руками, обвивая его шею, цепляясь за плечи и спину. Всё для того, чтобы прижаться, оказаться ближе, поцеловаться. Хотелось ей, чтобы он задыхался вместе с ней.       Киллиан отвечал на этот поцелуй также жадно, прерывисто и горячо, при этом сохраняя ритм, толкаясь также глубоко, как будто не мог и не хотел останавливаться.       Амала крепче вцепилась в его плечи — почти болезненно, будто хотела врастить себя в его кожу, стать частью его дыхания, его жара, его пульса. Её ноги крепче обвили мужскую талию, лбом уткнулась в его шею и стонала, ощущая себя такой живой, как никогда до этого.       И Киллиан это знал, чувствовал. Потому что когда она изогнулась навстречу, сжимая его внутри себя, он зашипел сквозь зубы и ускорился, двигаясь почти безумно. И всё, что оставалось Амале — держаться. Держаться изо всех сил. За него. За момент. За себя. И при этом с каждым толчком терять хватку. И кажется — рассудок.       Не позволяя ей упасть, Киллиан наконец сгибает локти и едва ли не падает к Амале в объятия. А она приняла его без слов и всем телом, зарывшись лицом в горячую шею. Её грудь часто вздымалась, в ушах стучало, а перед глазами... замелькали звёзды. В её голове, в темноте под потолком, в той самой вселенной, которую они с Киллианом только что вместе создали.       Амала всё ещё двигалась ему навстречу — ритмично, упорно, упрямо. Не прося нежности, не желая пощады. Её ногти царапали его спину, и она кажется просила:       – Не останавливайся. Не жалей меня.       И он не жалел. Потому что, наконец, отпустил себя.       Киллиан вбивался в неё с той силой, что способна разрушать — и исцелять. Шептал в горячую кожу бессвязные признания. А потом...       Потом её охватила та самая волна — неукротимая и обманчивая. Всё собралось в одну точку и сжалось в сладкой тягучей судороге. Выгибаясь дугой, Амала вскрикнула, не стесняясь и не сдерживаясь. Стали звуки для неё — далекими и глухими, а ощущения — обострёнными до боли.       Киллиан почувствовал, как внутри неё всё сжалось и задрожало, едва не сводя его самого с ума. Он застонал, прикусил губу, ускорился в последний раз и прижал Амалу к себе всем телом.       Он уткнулся лицом в её волосы, жадно вдыхая их терпко-сладкий запах — то ли сандал, то ли мёд, то ли она сама. И только теперь, когда всё уже случилось, позволил себе выдохнуть.       «Вот почему люди сходят с ума от близости… — пронеслось у Амалы в голове. — Вот зачем терпят всё: боль, муки, страх быть отвергнутыми. Ради этой всепоглощающей истомы, чтобы раствориться — без остатка».       Её тело казалось невесомым, будто лежало не на кровати, а витало где-то высоко, в небесной пустоте. Воздух казался плотным, и весь мир замедлился. Амала могла только лежать, раскинув руки, ощущая, как кожа покрыта тонкой испариной, а сердце в груди стучит, подобно барабану.       А в ушах — звон. Высокий, тонкий, заглушающий все вокруг. Будто и не было ничего, только этот звук — пронизывающий, звенящий, почти музыкальный.       Она даже не сразу поняла, что Киллиан лёг рядом. Только ощутила, как матрац колыхнулся и тепло мужского тела рядом. Как крепкая рука обвила талию и притянула ближе. И только потому что положила руку ему на грудь — почувствовала, как вибрирует его голос.       — Я не слышу тебя, — хрипло пробормотала Амала, чуть приподнимаясь и опираясь на локоть. — У меня звенит в ушах.       Сказала — и тут же пожалела. Потому что Киллиан лёжа рядом, расплылся в такой самодовольной и знающей улыбке, что по спине пробежала волна стыда. Он не просто услышал её признание. Он запомнил и сделал это своей победой — маленькой, интимной, но чертовски значимой.       Киллиан Лайтвуд только что открыл её секрет. Причем такой, о существовании которого, быть может, и сама Амала до этой ночи не подозревала: после настоящего, крышесносного оргазма у неё звенит в ушах.       От смущения она закатила глаза, развернулась спиной, укладываясь на другой бок. Захотелось спрятаться и зарыться лицом в подушку. Это было так глупо — смущаться после того, что они сейчас делали… И всё же.       Киллиана это не остановило. Он без спешки подался вперёд и прижался к её спине, уложив подбородок в ложбинку между шеей и плечом. Обнял за талию, как будто делал это всю жизнь.       — Иди спать на свою половину, — буркнула она, упрямо дёрнув плечом.       Киллиан рассмеялся, и она тут же почувствовала эту вибрацию у себя под кожей. В груди. В спине и животе.       — Во-первых, у нас теперь всё общее. Моё — это твоё. И наоборот, — прошептал он и обнял её крепче, уткнувшись носом в спутанные пряди. — А во-вторых, на этой кровати нет половин. Она одноместная.       — Опять ты про кровать! — выдохнула она с усталой насмешкой. — Посмотрим на твою кровать…       — Конечно, — легко согласился он, убирая её волосы в сторону, — и не только посмотрим.       Он провёл носом по её коже — от затылка до ключицы. Амала сжалась, прижимаясь лопатками к его груди, и едва слышно выдохнула.       — Укрой меня, пожалуйста.       Киллиан аккуратно откинулся назад. Кровать скрипнула в протесте. Он, потянувшись за покрывалом, бережно накрыл их обоих. Снова прижался, но теперь нежнее — не удерживая, а будто бы баюкая.       Амала лежала, не в силах сомкнуть глаз. Слишком уставшая, слишком возбуждённая, чтобы заснуть.       Всё, что случилось за этот день, проносилось перед внутренним взором вспышками, как если бы кто-то беспрерывно крутил фотоплёнку. То зал ратуши, то смех подруг, то взгляд Габриэля Гранта... И, конечно, Киллиан. Его руки. Его голос. Его запах.       Кончиками пальцев он провёл по её руке, по изгибу талии, по бедру, которое ещё помнило прикосновение его ладони. Амала затаила дыхание, не зная — от нежности ли, от волнения ли.       Затем его губы — сначала к уху. Потом — чуть ниже, на шею, к плечу. Поцелуи складывались в тонкую цепочку, как бусины на нитке, каждый следующий — горячее предыдущего. Теплее. Настойчивее. Живее.       В какой-то момент Амала не выдержала, и судорожный выдох вырвался сам по себе. Почти беззвучный, почти как стон. И в то же мгновение Киллиан, словно только этого и ждал, поймал этот выдох поцелуем. Глубоким, жадным, но не торопливым.       — Ну, что? — его голос был тихим, почти мурлыкающим. — Второй раунд?       Он одновременно сказал это и провёл ладонью по её животу, по теплой, расслабленной после ласк коже — нежно, но с намёком. Очень ясным намёком.       Амала застыла, будто не сразу осознала, что он сказал. «Второй раунд?» — эхом прозвучало в её голове. Она моргнула. Не знала, от чего у неё округлились глаза: от того, что он выбрал такую... спортивную метафору, или от того, что он и впрямь имел в виду ровно то, что сказал. Без шуток.       Словно в подтверждение, его пальцы прошлись чуть ниже — медленно, с той ленивой уверенностью, которая не оставляла места для сомнений. Его дыхание — в её волосах. Его желание — почти осязаемо.       Было совершенно очевидно: Киллиан не просто дразнил её. Он настроен. И у него, в отличие от Амалы, кажется, не иссякла ни сила, ни желание.       Не дожидаясь ответа, аккуратно развернул её лицо к себе, увлекая в очередной глубокий поцелуй.       И подумала Амала, что Киллиан оказался прав, и что после «второго раунда» её точно придется откачивать.       Киллиан как-то резко развернулся, и матрац под ними с глухим стоном ушёл вниз, пружины натужно скрипнули — и в ту же секунду кровать, не выдержав, подломилась с одного края.       От неожиданности Амала ойкнула, и в следующее мгновение они вдвоем скатились на пол, запутавшись в покрывале.       Именно так узнала Амала, что её муж всегда оказывается прав.