Часть первая, в которой покой Хижины Бубу нарушается нежданным гостем

      Панталоне не привык к боли.       Вернее будет сказать, что когда-то он был знаком с ней слишком долго и близко, и она засела в его костях ненавистными воспоминаниями, к которым не хочется возвращаться.       Боль преследовала его по пятам оплеухами на детской щеке — не бархатно-пухлой от сытости и лелейной родительской ласки, а нездорово серой, грязной и впалой, натянутой по костям его черепа. Она саднила в его разодранных грубым камнем коленях, которые он обивал перед исполненной равнодушного величия статуей, так и оставшейся глухой к мольбам голодного и истощенного мальчика. Она сжимала в сухой жилистой руке что-то чёрное, вязкое и сочащееся в его грудной клетке, что у иных было алым, как лепестки кровоцвета — и сворачивала извивающейся и раскаленной агонией, пока его короткие ногти не раздирали в глухом отчаянии кожу.       Он хоронил эти воспоминания под тяжёлыми могильными плитами региона контрактов, под вековой толщей льда и в мерзлоте нескончаемой зимней вьюги. И все же сейчас, разбуженные и потревоженные, они возвращаются, выбираются ожившими мертвецами на поверхность сознания. Они вытекают сквозь его хватающиеся за бок пальцы капля за каплей, разбиваясь пачкающими следами о твёрдые камни — бесчувственные к его боли, как бесчувственно все в регионе лишенного сердца архонта. Боль вгрызается в него с яростным голодом, как собака в брошенное прямо в пасть мясо, вонзает длинные зубы в свежую рану и дерет когтями в отместку за то, как долго он делал вид, что они незнакомы.       Панталоне заставляет себя терпеть, измученный и раздраженный — в его кружащейся и набитой ватой голове с поразительной ястностью горит лишь одна упрямая мысль: добраться до местной аптеки.       Девятый тащит себя по лестнице, и сухие проклятия цедятся сквозь его зубы: нужно быть идиотом или садистом, чтобы разместить исцеляющую обитель на возвышении, ему хочется взять этого владельца хижины за его горло и рассмеяться в лицо, мол, скажите, д о к т о р, вы любите наблюдать за страданиями? Позволяет ли это чувствовать себя благороднее, когда ваши руки избавляют от них пациентов? Но он (само)воспитанный человек, он человек гордый и статусный, и порывы его пальцев сдержанны натянутыми до самых локтей перчатками.       Ещё несколько ступеней — металлический наконечник его трости стучит по плиточной кладке лестниц, сбитым набатом возвещая о его приближении. Бок горит и пульсирует, и он с отвращением замечает, как одна из его перчаток — на той руке, что судорожно сжимает рану, — промокла от пропитывающей её крови.       Взобравшись наверх он не чувствует себя победителем, оказываясь в очередном затруднении: чтобы возвестить о своём прибытии стуком, ему нужно воспользоваться одной из занятых рук. Та, что прижата к ране, пытается задержать поток крови, и давление хотя бы немного ослабляет слепящие его страдания. Его другая рука судорожно сжимается вокруг трости, на которую он опирает свой дрожащий вес — если он поднимет её, он не уверен, что сможет остаться в положении «вертикально». Его горло сухое, и когда он усмехается, это похоже на уродливый свистящий хрип — звук неприглядный и резкий, — но во мгновение принятого решения Панталоне резко отводит ладонь от своей раны и вместе со взметнувшимся по всему его телу спазмом чувствует, как мир вокруг него теряет свою чёткость и ориентацию.       То, что покидает его горло, совсем не похоже на крик — это скулящий вой, и прояснившимся было на долю секунды сознании он ощущает наклон своего находящегося в падении тела. Одним морганием позже — поддерживающее прикосновение чьих-то рук, за которое ему рефлекторно хочется врезать наглецу набалдашником собственной трости. А затем все становится слишком глухим и тёмным, когда он падает в них и теряет связь с реальностью.

* * *

      — Док-тор Бай... — сомнамбулический голос его маленькой подопечной звучит где-то возле локтя; ее ручка берется за ткань наплечной накидки, когда она тянет за неё несколько раз, взывая к его вниманию.       Второй рукой Цици прижимает к себе контейнер свежесортированных трав: лиловые бутоны уложенных один к одному стеклянных колокольчиков, отделенные от других растений, собранных ей этим днем, видны через прозрачный верх. Байчжу принимает контейнер из её рук, поднимает крышку и с задумчивой тщательностью осматривает его содержимое. Наконец, улыбка касается его губ, когда он отставляет ёмкость на стойку и кладёт ладонь ей на макушку в одобряющем и поощряющем жесте.       — Хорошая работа, Цици.       Байчжу прощается с Гуем, традиционно благодаря его за работу, и не менее традиционно просит передать пару добрых пожеланий его семье. Молодой человек уходит — он редко спешит покидать стены аптеки, но когда рабочее место прибрано дочиста, а его обязанности завершены до самой незначительной мелочи, у него не остаётся причин задерживаться, — и входная ширма падает за ним с тихим шуршанием, оповещая об окончании рабочего времени.       Чаншэн, дремавшая на его плечах, просыпается от этого шороха и зевает — широко и сладко, обнажая острые иголочки своих клыков. Зеркальные нейроны заставляют Байчжу в следующие секунды последовать её примеру.       — Я пропустила что-то важное? — её морда сонно касается линии его челюсти, когда она приподнимается со своего места, осматривая обстановку.       — Полагаю, что абсолютно ничего.       Байчжу думает, что сегодняшний вечер обещает быть на удивление мирным — хотя, учитывая его специализацию, об этом не стоит загадывать наперед. Когда он напевает задумчивым шелковым тоном, он обращается одновременно ко всем, кто остаётся в аптеке.       — Нам нужно пополнить запасы трав перед завтрашним днем. Цици, дорогая, ты можешь помочь с сортировкой на нижних полках.       Следующие пару часов для обитателей хижины Бубу проходят за совместной работой. Чаншэн покидает излюбленное место на целительских плечах — её змеиные кольца перетекают на стойку, и она отказывается от первого порыва обвиться вокруг коробки с колокольчиками в опасении, что острые деревянные углы будут неудобны для её изгибов. Вместо этого она сосредотачивается на том, чтобы дать пару рекомендаций сверяющей запасы Цици и приняться охотиться за его пальцами, когда он достаёт из контейнера каждый новый цветок, чтобы отломить от стебля бутоны и листья.       — Чаншэн, моя дорогая, я возмущен, — Байчжу усмехается, мягко постукивая её кончиком пальца по носу, убирая его достаточно быстро для того, чтобы её клыки не успели уколоть, и ощущая лёгкое чувство победы, когда это ему удаётся. Судя по многообещающему выражению её мордочки, она не намерена сегодня принимать своих поражений.       В конце концов он дразнит ее ещё какое-то время, позволяя попробовать взять реванш, пока они оба почти одновременно не замирают, ощутив в воздухе тяжёлый и надвигающийся запах крови.       — Байчжу, — зовёт Чаншэн, взбираясь по его руке, и её высунувшийся язык встревоженно пробует воздух.       Разумеется, его острое обоняние тоже чувствует запах железа, щекочущий носоглотку.       — Да, я чувствую. Цици, я могу позвать тебя позже, будь наготове.       Байчжу стремительно поднимается с места — звук его спешных шагов по половицам звучит в унисон с тонким звоном металлического наконечника трости снаружи.       И когда он выходит, это оказывается как раз вовремя, чтобы успеть не позволить рухнуть раненому перед ним человеку.

* * *

      В том, чтобы дотащить потерявшего сознания человека до задней двери аптеки не было чего-то чрезмерно сложного, и все же ему приходится звать на помощь Цици, чтобы она несла трость, и какой-то частью своего сознания жалеть о том, что он не предложил Гую остаться. Однако мальчик заслужил отдых. В конце концов ему повезло, что его неожиданный гость, несмотря на тяжёлую и объемную верхнюю накидку, ненамного превосходит весом его самого.       — Байчжу, — шипит над его ухом Чаншэн, но он не придаёт беспокойству в ее голосе должного значения.       Его собственное тело протестует против этого вынужденного оказываемого на него напряжения, и он медленно, тяжело выдыхает, подводя пациента к кровати.       — Цици, принеси тёплой воды и бинты, — приказывает он, когда они вдвоём снимают чужую накидку и аккуратно укладывают их гостя в постель.       Изменение положения тела выдавливает из раны новую порцию крови — ее резкий металлический привкус оседает на языке Байчжу и на внутренней стенке горла.       — Байчжу, — снова пытается Чаншэн, когда он снимает её кольца со своей шеи, чтобы ничего не сковывало его движений.       Он резко распрямляется, направившись к деревянным ящикам, и после непродолжительного звона склянок возвращается с несколькими бутыльками, расставляя их на тумбе возле кровати.       — Чаншэн, проследи за... — начинает он, но в этот раз его слова оказываются прерваны категорично и с нетерпением в голосе.       — Байчжу! Пос-с-смотри на его эмблему.       Брови целителя слегка поднимаются в выражении удивления, но затем он следует её приказу — её кольца свернулись недалеко от груди пациента, однако острая морда направлена в сторону накидки у изножья кровати. За лацканом на внешней части металлом блестит четырехлепестковый остроконечный символ.       Холодное онемение на мгновение касается его затылка, словно кто-то приложил к нему ледяной компресс, и незримая тень печально известной организации нависает над ними. Предвестник. Нет, не совсем так: раненый Предвестник, который из последних сил добирался до его аптеки.       Он хмурится ещё мгновение — а затем заставляет свои руки действовать.       — Чаншэн, мне нужно, чтобы ты внимательно следила за его дыханием. Цици, — зомби, вернувшаяся с бинтами и тёплой водой, услышав свое имя, замирает возле постели. — Если он начнёт дёргаться — помоги его удержать: нельзя допустить, чтобы он потерял ещё больше крови.       — Цици... помочь удержать пациента... — монотонно повторяет она, опуская все принесенные предметы на тумбочку и освобождая обе руки. — Я поняла.       Байчжу хватает быстрого взгляда, чтобы понять, что ему придётся использовать ножницы — ткань чужой водолазки успела присохнуть к ране, и хотя то, что другой человек самостоятельно дошёл в таком состоянии до медицинской помощи, было хорошим знаком, он не хотел сегодня больше испытывать его удачу. Ткань трещит, когда он аккуратно обрезает её по краям раны, а затем ему требуется действовать слишком быстро: обнажить рану, размочить, убрать присохшие лоскуты, продезинфицировать, перевязать, пока Чаншэн тщательно следит за изменением чужого дыхания — в какой-то момент этой обработки он чувствует, как тело под его ладонями напрягается, а с сухих губ срывается влажный болезненный хрип. Цици молодец, её руки с готовностью нажимают на чужие плечи, а он сам принимается говорить — заученные слова успокоения, не особо важные, поскольку значение имеет не смысл, а успокаивающий тембр и темп его голоса.       После Байчжу отмывает свои ладони от лекарств и чужой крови, и только после того, как протирает их насухо, позволяет себе рассмотреть лежачего на постели. Это внимательный, вдумчивый взгляд, словно он перебирает ментальные страницы собственной памяти в стремлении вспомнить, видел ли он когда-нибудь прежде это лицо. Но фотокарточки на ее страницах не носят изображение этого человека, и он долистывает до самых дальних, пока они, пожелтевшие от времени и слоев оседающей пыли, вдруг не рассыпаются трухой под его пальцами, лишая возможности заглянуть дальше определённых событий. Поднявшаяся пыль задерживается во рту — зудящее чувство знакомства слишком призрачное для того, чтобы он мог отследить истоки.       Чаншэн тоже выглядит непривычно притихшей. Она смотрит сперва на другого мужчину, а затем переводит взгляд на Байчжу, и так повторяется как минимум пару раз.       — Ты тоже это чувствуешь? — спрашивает он, хотя в этом вопросе нет необходимости: он может ощутить её смятение от его схожести с этим человеком через их связь, но все же она подтверждает его подозрения, покачав головой.       — Я живу долго, и моя память ещё более ненадежная, чем твоя, хотя я уверена, что мы с ним никогда не встречалис-сь. Байчжу? Что ты делаешь?       Она поднимается на своём месте, когда аптекарь приближается к другому мужчине и, нахмурившись, слегка склоняется над его разложенным на кровати одеянием.       — Что ты там надеешься увидеть? Табличку с его вырезанным именем? — иронизирует она, однако Байчжу вдруг протягивает ладонь, и кончики его пальцев касаются мутной подвески внутреннего подклада, которую он не заметил сразу. Тогда она прослеживает взглядом за его движениями, и ее человеческие глаза расширяются в изумлении. — Он обладатель Видения?       Байчжу качает головой и задумчиво цокает языком, понижая голос:       — Нет. Это не оно. У него отсутствует изображение элемента.       Металл под его пальцами безжизненный, холодный и тусклый, явно не несущий в себе след привычной элементальной энергии. Подозрение роится в его голове, и он чувствует себя так, словно находится возле очень опасной границы, которую ему, по крайней мере сейчас, не следует переступать. Знание почти готово неизбежностью сорваться с его языка, обрести материальную форму, но вместо этого он распрямляется и произносит:       — Чаншэн, помоги Цици закончить с травами — возможно, эта ночь ещё принесёт нам сюрпризы. Нужно, чтобы к утру прилавок был чистым. Не просто же так Гуй столь тщательно следит за порядком, — он улыбается, и хотя Чаншэн понимает, что он намеренно отводит её внимание, в этот раз она нехотя уступает, а затем обвивает плечи Цици, подбадривая её к выходу. Только у самого порога она ещё раз оглядывается, и в её тоне звучит непрямая просьба:       — Мы будем неподалёку.       Байчжу кивает — уголки его губ натянуты полуулыбкой.

* * *

      Первое пробуждение Панталоне не похоже на вязкую патоку, не приносит с собой ощущение долгожданного отдыха и покоя. Это похоже на импульс, толчок, инстинкт защитить себя, пропитавший собой его кости и вспыхнувший перед падением — едва он чувствует первые проблески сознания, как дергается на постели (его бок яростно протестует против этого резкими спазмами) и мечется рукой к месту, где должен находиться внутренний карман накидки. Но сперва его пальцы находят лишь пустоту, секундой позже — сжимаются вокруг чего-то иного, а затем дрожащий расфокусированный взгляд останавливается на чьем-то лице. Байчжу нависает над ним, аккуратно и крепко держа за плечи, чтобы его ещё не до конца пришедший в себя пациент не смог себе навредить.       — Все в порядке, вы в безопасности, — он говорит успокаивающе и мягко, его терпеливость просачивается через раскинувшиеся тернии Панталоне. — Вы в хижине Бубу, в Ли Юэ, я доктор, и я не причиню вам вреда.       Панталоне смотрит на него долго, едва ли что-то осознавая — его дыхание резкое и поверхностное, но по крайней мере он больше не пытается встать в кровати. Он так и не может полностью собрать в фокусе чужое лицо, рассмотреть этого человека, прежде чем его глаза медленно закрываются, а ладонь, рефлекторно схватившаяся за чужое запястье и наверняка оставившая на нем след от коротких ногтей, постепенно разжимается палец за пальцем.       Байчжу смотрит на перевязку, что от чужих резких движений снова начинает пропитываться кровью, и тихо вздыхает: он проверяет, что его пациент вновь без сознания, прежде чем приняться за разматывание недавних бинтов. Там, где они слишком близко к ране, приходится особенно постараться: он размачивает их тёплой водой, прежде чем аккуратно отвести от повреждений, и ему требуется ещё какое-то время, чтобы наложить чистую и свежую перевязь. Его взгляд снова задерживается на мутной стекляшке чужой одежды, а затем переходит на чужое лицо — седая вьющяяся прядь побуждает его наклонить голову в размышлениях: внешне не казалось, что этот человек находится в возрасте, когда его волосы могут быть тронуты сединой, особенно столь специфичной, сконцентрированной по одной траектории.       Опасное любопытство тянет его вперёд, побуждает ещё раз рассмотреть странный видениеподобный аксессуар — но, принимая решение, он лишь отходит от постели больного, собирает лишние склянки и планирует заняться выпиской несрочных рецептов за рабочим столом.