Часть вторая, в которой задетые триггеры руководят восприятием

      Ближайшие два с половиной часа проходят спокойно, и в следующий раз, когда Панталоне приходит в себя, его сердце уже не заходится в бешеном ритме, гонимое инстинктом выживания, а рука не тянется машинально к револьверу во внутреннем кармане верхних одежд — у тех, кто обделен вниманием и благосклонностью свыше, свои способы себя защитить. Какое-то время он просто лежит, прислушиваясь к ощущениям своего тела и привычному бумажному шелесту где-то в другой части комнаты, а затем обнаруживает, что ощущает себя всего слишком затекшим, и одна из его рук шевелится, стремясь приподнять его на постели.       — Постарайтесь не совершать резких движений, — участливый тон вплетается в воздух откуда-то сбоку. — Хотя я перевязал вашу рану, но первые несколько дней потребуют особенной осторожности.       Панталоне поворачивает голову в сторону источника звука. Движение даётся ему непросто — кажется, что каждая мышца его шеи одеревенела, а по черепу перекатывается свинцовый шар остаточной головной боли.       Байчжу делает несколько неторопливых шагов навстречу, пересекая пространство от рабочего стола до постели и появляясь в его поле зрения — выражение лица доктора приветливо и спокойно, но не оно и даже не их потенциальная внешняя схожесть приводят Дельца в замешательство, а то, чего никак не может быть на лице человека. Их взгляды сталкиваются друг с другом — аметист и полярное небо в глазах Панталоне и жидкое золото вокруг вертикальных зрачков в змеиных глазах Байчжу. Но лекарь лишь улыбается и слегка наклоняет голову, очевидно привыкший к такому вниманию и намеренно оставляя его без ответа.       — Я владелец этой аптеки, доктор Байчжу, — представляется он. — Вы потеряли много крови, пока добирались, удивительно, как только не оказались замечены ни одним миллелитом.       Он качает головой, отчего украшения, свисающие с дужки его очков, звучат тонким металлическим звоном, и Панталоне обнаруживает сразу две вещи: что его собственных очков нет на нем, и это обяъсняло его невозможность сфокусировать взгляд, и что его горло слишком пересохло, рефлекторно спазмируясь, для ответа. Словно прочитав его мысли, Байчжу ставит что-то на тумбу рядом.       — Позвольте я помогу вам подняться — вероятно, вы сейчас изнываете от жажды.       Он принимает помощь этого лекаря — Девятый Предвестник не привык, чтобы к нему прикасались, но касание доктора к его лопаткам формально, а он пока слишком плохо знает новые продиктованные ранением границы своего тела. Его опирают спиной о поднятую подушку, ему в руки — одна из них лишена перчатки, — размещают стакан теплой воды, и Регратору хочется осушить его в несколько коротких глотков, несмотря на голос, рекомендующий сделать обратное. Когда пустыня в его горле становится менее ощутимой, а туман в голове немного рассеивается, он вспоминает и о собственном образе — Панталоне надевает его на себя изящно, как свою внутреннюю мантию и обшитую мехом шубу; он находит на тумбе очки, размещая их на носу и на мгновение чувствуя прикосновение холодных цепочек к коже; он достаёт из своей коллекции украшение в виде отшлифованной и граненой улыбки — и она выглядит исполненной признательности, когда проступает на его лице.       — Мне повезло, что я вовремя оказался в руках лучшего лекаря Ли Юэ, — в его словах нет откровенной лести, комплимент прячется за чистотой правды в отточенных дипломатических навыках, и он на пробу позволяет себе прозвучать коротким смешком. — Как неловко, что слишком буквально.       Острые глаза Панталоне всего на мгновение выхватывают изучающую внимательность в глазах Байчжу, прежде чем она, как змея, скрывающаяся от преследования под нагретым камнем, ускользает от его взгляда, умело прикрытая туманом вежливости и участливым выражением. Ему хочется поймать эту змею за хвост: он знает это отточенное владение своими внешними проявлениями, он и сам оттачивал их годами, чтобы скрыть то, что не должно быть видимо постороннему взгляду, так что же скрывает образ добродетельного целителя? Байчжу улыбается его любезности, и Панталоне улыбается ему в ответ, даже если в своей голове уже старается разобрать эту улыбку на прячущиеся в ней подтексты.       — Это правда, я нечасто нахожу Предвестников на пороге своей аптеки, — Байчжу забирает у него наполовину осушенный стакан, и достаточно всего одного мгновения, чтобы заметить, как чужие пальцы рефлекторно сжимаются на стекле чуть сильнее. Оговорка намеренна — это проба, прощупывание границ, настроений и реакций, аккуратно вшитая в его более профессиональный тон. — Я осмотрел вашу рану — в ней обнаружились частицы яда, однако отсутствуют какие-либо следы элементальной энергии, которые могли бы поспособствовать его более интенсивному распространению. Поэтому реабилитационный период стандартный — при соблюдении рекомендаций двух недель будет достаточно для заживления. К сожалению, я всего лишь врач и не могу предположить, откуда мог взяться этот вид яда — однако на территории Ли Юэ он встречается очень редко. Вероятно, напавший на вас человек должен быть хорошо знаком с алхимией или знать поставщиков.       Взгляд Девятого меняется — едва ли он разглядел лицо нападавшего, к тому же мало ли врагов у Предвестника, особенно столь скандально известного, как он сам? От знакомой женщины, его головной боли, из местного чайного дома, до многочисленных лиц, имеющих зуб на Банк Северного Королевства, включая его должников. Панталоне чувствует потребность сплести пальцы между собой и наклонить корпус вперёд в привычных собранных и демонстрационных паттернах — ему приходится мириться с тем, что его положение сейчас не способствует распространению своего влияния.       Однако это любопытно.       — Не беспокойтесь, у Фатуи есть свои источники связи, — он наклоняет голову — жест практически зеркальный, но настолько привычный, что это вызывает странное чувство, на которое он хмурится, когда задаёт вопрос. — Как вы узнали о моем статусе?       Байчжу не отказывает ему в желании услышать ответ, хоть и не спешит раскрывать сразу все карты. Его змеиные глаза слегка сощуриваются — золото в них плавится от ловли тусклого света ламп, и он, ещё раз окидывая взглядом другого мужчину, наконец отвечает:       — Ваша одежда, официальная встреча кораблей Фатуи в доках неделей ранее и эмблема, — он поднимает ладонь, кончиками пальцев касаясь правой стороны своей груди. — Мне уже доводилось видеть такое раньше. У другого Предвестника.       Он видел однажды с обозревающей площадки чайного дома, как корабль с тяжёлым металлическим корпусом входил в лиюэньский порт, оставляя привкус копоти на языке. Он наблюдал сошедшего с палубы господина Тарталью, несущего на развернутых плечах тяжёлую меховую накидку, уместную лишь в суровом климате Снежной. Чуть позже они встретились на лестнице, когда в сопровождении свиты Тарталья поднимался к двери в Банк. Жаркое лиюэньское солнце тогда выхватило лучами сияющий металл эмблемы, запомнившийся своей формой.       Панталоне понимающе кивает — разумеется, он догадывается, о каком Предвестнике скорее всего идёт речь. Однако вместе с тем что-то внутри него иррационально напрягается, что-то глубокое, инстинктивное, что-то поднимается с далеким диким ощущением собственной беспомощности и уязвимости, когда он понимает, что о нем знают — лежащий здесь, раненный, лишенный оружия и даже не способный дотянуться до проклятого Заблуждения, Предвестник едва ли сможет себя защитить, если ему захотят навредить сейчас. Слишком много воспоминаний о прошлом вытекло сегодня с его кровью и впиталось в камни, слишком настойчиво регион контрактов напоминает ему о детской беззащитности перед другими, и даже сейчас причина, по которой он оказался на аптекарьской койке — ни много ни мало покушение на убийство.       Девятый Предвестник чувствует, как головная боль начинает формироваться и тянуть где-то у его висков, а задетые триггеры дрожат внутри него натянутыми дребезжащими струнами.       — Вы наблюдательны, доктор, — в конце концов он совершает попытку удержать фокус своего внимания на прежней теме, пока клокочущее чувство в его голове ни на мгновение не становится тише. — А ведь Тарталья упоминал мне о вас.       — О, неужели?       Байчжу поднимает брови — жест простой, но на удивление выразительный, когда он смотрит на Панталоне поверх своих очков, и этот излом придаёт ему вид одновременно ожидающий, слегка лукавый и удивлённый.       Панталоне фыркает.       — «Искусный врач и не менее искусный торговец», — цитирует он. — Не могу не согласиться, вы даже смогли продать ему благовония по цене, в десятки раз превосходящей рыночную.       Это была шпилька, брошенная в сторону знаменитого доктора — в иной ситуации Панталоне досадливо бы скривился, сетуя не столько на то, что высказал лишнего, сколько на то, что не сдержал порыв это сделать, но в памяти ещё свежело собственное негодование и возмущение, когда он читал финансовую отчётность по поездке в Ли Юэ. Тарталья был молод, и все же отнюдь не законченным идиотом, чтобы не уметь торговаться или не понимать, когда ему задирают цену.       Девятый Предвестник чувствует, как вместе с размышлениями об этом боль просверливает его висок, ввинчиваясь в него земельными бурами огненного региона войны, а сердце сбивается с ритма, короткими барабанными рывками ударяясь в грудную клетку, как бы он не пытался отвлечь свой разум на что-то иное.       Эту метафорическую шпильку Байчжу ловит кончиками двух пальцев, не уколов ни один из них — он прекрасно чувствует опору в игре назначения цен и не раскаивается ни одним своим словом и жестом, изящно пожимая укрытым наплечной накидкой плечом:       — Это не было чем-то сложным. Ах, вы знаете, ритуальные благовония высшего качества — большая редкость; я всего лишь озвучил цену, а господин Тарталья на неё согласился.       Проходит немного времени после его ответа, в течение которого Предвестник остаётся в безмолвии, прежде чем выражение лица Байчжу слегка изменяется: его брови сходятся над переносицей в иллюстрации обеспокоенности, когда он понимает, что что-то не так по тому, как судорожно сжимаются чужие пальцы поверх одеяла, и он почти перестаёт слышать чужое дыхание. И хотя Девятый старается держать лицо, заворачиваясь в свой образ как в гарантию влияния, защиты и уважения, словно шелкопряд в тщательно сплетенный им кокон, этот фасад даёт трещины, а сквозь трещины густой чернотой просачивается то, что он бы предпочёл оставить в захоронении.       Это не был страх в привычном понимании этого слова, но это было иррациональное дикое опасение, мерзким червем извивающееся в его грудной клетке и врезающееся в неё ледяными осколками Снежной. Искаженное триггерами восприятие неожиданно заставило его почувствовать себя слишком открытым, а беззаботный разговор между ними вдруг окрасился липким чувством подвоха.       Это была глухая и вяжущая паника.       — Дышите.       Панталоне вдруг слышит голос рядом с собой, голос твёрдый и направляющий. Байчжу склоняется немного ниже, чтобы знающим взглядом оценить состояние его зрачков, и в этот момент несколько вещей происходят единовременно.       В приоткрытую дверь вползает Чаншэн — ее чувство подсказывает ей искажение в чьей-то ци, однако она определённо уверена, что это не ци Байчжу. Встревоженная, она подозревает что-то неладное — Байчжу может потребоваться её помощь, — но чего она не ожидает, так это того, что, как бы она не спешила, в следующие несколько секунд она ничего не сможет сделать.       Усмешка Панталоне вдруг режет его губы сухим и жёстким изломом — намерение, кипящее в его костях в начале этого вечера, сейчас жжёт его лишенную символически ограничивающих перчаток кожу потребностью — в них нет никакого физического ограничения, но это последний ментальный оплот, сдерживающий его опрометчивость. Он выбрасывает ладонь вперёд, целясь в лишенное чешуйчатой защиты и обнажённое горло доктора, и когда его пальцы сжимаются вокруг чужой плоти, он медленно подаётся всем телом навстречу, приближаясь к чужому лицу.       Девятый Предвестник стремителен в своём намерении и все же замедленен в реализации, ослаблен полученной раной — Байчжу реагирует быстрее, и его пальцы успевают сжаться поверх чужого запястья, расположившись аккурат на аккупунктурных точках слитым змеиным броском.       В наступившей вокруг тишине они, похожие как две капли воды, смотрят друг на друга мгновение, пока Панталоне первый не размыкает губы:       — Я тщательно слежу за каждым вашим движением, доктор. Я верю, что вы достаточно благоразумный человек, чтобы, пользуясь положением, не сделать ничего нежелательного.       В иной ситуации, если бы взгляд Панталоне был расчетливо-холоден, Байчжу бы почувствовал, как его сердце сжимают острые когти предостережения. Но взгляд человека, что прежде всего находится в статусе его пациента, а не Предвестника, практически маниакален и уподоблен существу, загнанному в угол и отчаянно скалящему зубы в попытках продемонстрировать свою угрозу.       — Что ты вытворяеш-ш-шь?! — Чаншэн шипит возмущенно, стремительно подползая к ним, пользуясь тем, что, захваченный Байчжу, Панталоне не сможет еще сильнее сжать пальцы. — Тебе пытаются помочь, и это — твоя благодарность? Воистину, Предвестники Фатуи лишены всякой совес-с-сти!       Конечно, это не первый раз, когда Байчжу приходится лечить Предвестника.       Тарталья, довольно быстро обревший в Ли Юэ репутацию человека, любящего оказываться посреди неприятностей, по-первости демонстрировал свой неуемный мальчишеский нрав, и даже многочисленные раны и травмы, над которыми кропотал Байчжу, не мешали ему улыбаться провокационно и дерзко, проверяя его границы.       Это прошло со временем.       Однажды Байчжу, обрабатывая рваные раны его истерзанной ведущей руки, посмотрел на Тарталью поверх своих очков и в своём подточенном терпении очаровательно-вежливо улыбнулся: «Осторожнее со своим безрассудством. Ваша рука находится в моих пальцах, если я ненароком смещу их определённым образом, она не вернётся к своей полноценной функциональности как минимум несколько недель — боюсь, для любителя дуэлей это будет серьёзно».       Тарталья сперва действительно замер на месте, посмотрев на него ледяной синевой океанов, омывающих айсберги — а затем вдруг расхохотался, демонстрируя широкую белозубую улыбку; и только тогда Байчжу ощутил к себе что-то вроде восторга и уважения.       «Простите, я недооценивал вас, доктор, — смеялся он. — Однажды я попрошу вас об этой услуге —интересно, смогу ли я управлять одной левой, — а пока пожалуйста, продолжайте».       И остаток приёма просидел почти что спокойно.       — Вы пришли ко мне за помощью, Предвестник, так будьте любезны не мешать мне в её оказании, — сейчас тон Байчжу сохраняет спокойствие, хотя его голос становится более хриплым от ладони, частично перекрывающей кислород. Он слегка смещает пальцы и давит сильнее, вынуждая чужое запястье поддаться воздействию и с неохотой разжаться, а затем опускает напряженную ладонь поверх одеяла и терпеливо повторяет. — Дышите.       И Панталоне дышит.       Короткими, рваными вздохами.       С первым глубоким вдохом он чувствует себя так, словно был застоявшейся рекой, устье которой наконец-то расчистили от камней и от грязи, и весь этот поток стремительно двинулся вперёд, омывая собой иссохшие берега. Его зрачки расширяются, а запутавшийся тугой узел панической тревоги в груди медленно начинает слабеть — и боль, похожая на трение о грубый гравий, наконец отступает.       Змея, которая своей способностью говорить заставила его опешить, заползает по протянутой ладони целителя, а затем защитным жестом обвивает двумя оборотами колец его шею и плечи, взирая на него со своего места с выражением неодобрения и внимания. Панталоне видит, как целитель касается согнутым указательным пальцем её чешуйчатой морды, приглаживая её раздражение, но не может винить её за абсолютно оправданную враждебность.       Еще через несколько минут под направлением голоса и его рекомендаций его дыхание становится глубже, спокойнее, и назойливый рой растревоженных ос в его воспаленном сознании, наконец, становится тише и перестаёт жалить чувством угрозы.       Когда этот приступ проходит, он находит себя измотанным — рана пульсирует на его боку в такт биению сердца, но, касаясь её ладонью, он, к счастью, не чувствует крови. Словно у марионетки, во мгновение лишившейся поддерживающих ее нитей, его спина сгибается, и он тяжело находит ей опору в виде подушки.       — Ваша змея... — заговаривает Панталоне и обнаруживает, что даже шевеление языком для него сейчас до крайнего утомительно.       Байчжу, разумеется, помогает ему принять лежачее положение — Панталоне вяло думает о том, что в таком положении эта змея могла бы вцепиться ему в лицо.       — Это Чаншэн, — поясняет Байчжу, выпрямляясь. — Она моя семья и спутница.       Девятый Предвестник вдруг смеётся — гладким, шелковым и мелодичным смехом, стихающим по мере того, как его веки становятся все тяжелее.       — Интересная у вас компания, доктор, — в конце концов усмехается он. — Любопытно, буду ли я это помнить.       Когда чужое дыхание становится ровным, Байчжу выдыхает — впервые за вечер он позволяет усталости проскользнуть и в свое выражение лица, и в опустившиеся под весом событий последних часов напряженные плечи. Его кожа саднит отпечатком пальцев предвестника — ему нужно будет позаботиться об одежде с более высоким воротом.       В опустившейся на комнату тишине Чаншэн вдруг нарушает молчание своим возмущением:       — Подожди, он что, принял меня за свою галлюцинацию?