Часть четвёртая, в которой Предвестник пытается добиться ответов

      Через пару часов Панталоне присоединяется к обитателям Хижины Бубу за обедом — не то чтобы у него была возможность ответить отказом, однако же его присутствие делает обеденную атмосферу несколько натянутой и явно лишенной привычной семейности (он усмехается) обстановки. Единственный, кого не смущает присутствие переодетого в какую-то традиционную рубашку Предвестника Фатуи за их круглым столом, это сам Байчжу — и, быть может, Чаншэн, хотя она до сих пор выглядит раздосадованной тем, что её лишили возможности новой сплетни, благодаря которой она могла бы при новой встрече с этим не знающим покоя мальчишкой быть к нему снисходительнее.       Цици отчего-то предпочитает занять место противоположное его, и он невольно оказывается расположен между доктором и его подчиненным: присутствие за одним столом девочки-зомби и близость к его лицу говорящей змеи заставляют даже кусок нежнейшего волокнистого мяса встать поперёк горла, но, к счастью, сей дискомфорт взаимен — скромно накрытый полезной пищей стол быстро пустеет, и двое из пяти, сославшись на дела аптеки, спешно покидают его, доктора и змею, оставляя им больше пространства.       Постойте-ка.       Могло ли ему показаться, или чужая ладонь, держащая полупустую пиалу и прежде почти не притронувшаяся к тарелке, на мгновение дрогнула перед тем, как оказаться поднесенной ко рту? Проклятая змея заслоняет ему обзор, перетекая кольцами и будто нарочито подсовывая морду к самому краю чаши.       — Что за чай ты заварил сегодня, о? Неужто что-то из тех, что прислали тебе твои сумерские пациенты? Скорее дай мне попробовать!       Вновь она спасает целителя, поддерживая крепкими изгибами своего чешуйчатого тела худое запястье, — он благодарен, — и дрожь успокаивается, покуда оно находит опору. Она демонстративно ныряет головой в пиалу с чаем, и Панталоне передергивает плечами, не представляя, в насколько близких отношениях нужно быть, чтобы дозволить своему питомцу есть и пить из одной с тобой посуды, и он почти поддается порыву отвести взгляд, на что явно и был расчет. Однако же Делец, напротив, выцепляет взглядом серость чужого лица, отчего-то глубоко сомневаясь, что то вызвано неодобрением действий змеи, и решает зацепиться за этот крючок.       — Тяжёлый день, доктор? — он откладывает палочки, с коими обращался слишком легко для человека, практически не покидавшего в последние годы заметенную снегами страну, и тон его голоса зависает где-то между вежливым любопытством и той тонкой гранью, когда оно переходит в тщательно не лишенное искренности участие.       Панталоне уверен, что в этот раз его хищный бросок, отточенный умением находить уязвимости оппонентов, достиг своей цели.       Гребни морды Чаншэн слегка раздуваются, когда она смотрит на него своим неодобрительным взглядом, но он игнорирует её предупреждение, балансируя на тонкой грани вежливости и настойчивости, для которых едва ли случится быть более подходящему случаю. В Фатуи не привыкли упускать возможности.       Доктор размеренно покачивает уже наполовину пустой пиалой возле своего носа, вдыхая густой аромат распаренных листьев, отражающийся от стенок влажной прогретой глины, и тратит несколько секунд на размышления о том, где провести тонкую черту границы перед Предвестником.       — С приближением осеннего сезона количество пациентов, нуждающихся в медицинской помощи, всегда больше любого другого времени года, — в конце концов он не лжет: недоговаривает, разумеется, обтекая некоторые неудобные факты о специфике своего лечения редких больных, о которых ни к чему знать никому, кроме заключивших контракт, но проходит в близости к ним. — Легкие одежды под ветром, перепады температуры, дожди, недостаток витаминов, переутомление, стресс... все, что угодно, может стать катализатором для различного рода недомоганий.       Предвестнику ни к чему интересоваться жизнью простого врача из обычного светского любопытства, особенно когда то Предвестник, занимаюший статус и ведущий деятельность Панталоне. Байчжу не хочет добровольно вручать ему потенциальные рычаги для воздействия или некие знания, которые могут обнажить его уязвимости, и едва ли кто-то обвинит его в излишней осторожности или некотором недоверии перед одним из ближайших лиц Царицы, насколько бы обаятельными они не казались в моменте.       В конце концов, отточенный навык быть обаятельным — это тоже оружие. Не столь заметное, как холодная сталь клинка, но, быть может, то тонкость незаметно припрятанной в рукаве медицинской иглы.       Панталоне прикусывает кончик своего языка, когда окидывает выразительным взглядом внешний вид собеседника, хотя часть его испытывает достаточно явное желание прокомментировать весьма вероятную для врачевателя собственную предрасположенность к заболеваниям при столь... специфичной одежде.       Байчжу тем временем опускает пустую пиалу на стол, и крупные бусины, венчающие его скрытое длинной перчаткой запястье, с глухим звуком стукаются о его поверхность. В отличие от сдержанных традиционных земельных цветов, многообразие оттенков на одеждах доктора невольно наводило на мысль, что он из приезжих, и тяжёлые молитвенные мáлы, унизывающие левую руку, скорее натолкнули бы на предположения о цветастом Сумеру, если бы не имя, имеющее явно лиюэньские корни.       — Откуда вы, доктор? — в конце концов Панталоне не преодолевает свое любопытство: он знал одного человека, отданного душой и сердцем малознакомому ему Сумеру, но и тот предпочитал сдержанную строгость цветов и внешнего вида при всей хаотичности ума. Но могло ли то все-таки быть чертой конкретного региона? — Вы не похожи на коренного жителя гавани.       Целитель улыбается глазами, и даже легкий смешок срывается с его губ: знание о собственной экстравагантности не только ничуть его не смущает, но, очевидно, даже является некоей личной гордостью.       — Пусть я действительно не всю жизнь проживал в гавани, однако всю жизнь — в Ли Юэ. Я из Долины Чэнъюй, Предвестник.       — Откуда ты сам? — вмешивается Чаншэн, формируя о себе весьма занятное впечатление сердитых постукиваний хвостом при фактическом отсутствии таковых. — У тебя отс-с-сутствует характерный для Снежной акцент.       Стоит дражайшей спутнице обратить на это внимание, как и для Байчжу эта прежде неприметная особенность становится очевидной: если легкость в управлении палочками легко списывается на умения, приобретенные в путешествиях, то акцент — не то, что легко можно подделать и изменить; как правило, хотя бы мизерный он остаётся, какой бы богатый практический опыт не следовал за плечами. Может ли быть?..       — Мы не могли встречаться друг с другом раньше? — мягко интересуется он, не в силах избавиться от зудящего ощущения, преследующего его все их время знакомства: знакомство, знакомство, знакомство... ах, в этот момент он жалеет, что у него не слишком хорошая память на лица, если только случайно увиденный в толпе образ не отпечатался по некоей причине глубоко в его подсознании.       Но Панталоне сплетает пальцы обеих рук в крепкий замок на своём колене, обретая необходимую устойчивость, и не упрощает задачу.       — Всю сознательную жизнь я прожил в Снежной. Отсутствие акцента — лишь следствие превосходного знания двух языков; мой опекун в то время нередко возвращался на свою родину в Ли Юэ вместе со мной, и часть своего детства я провел, проживая на две страны.       Чаншэн вдруг беспокойно шевелится, перекатывая кольца своей чешуи по шее своего контрактера в ощущении очередного надвигающегося кризиса, и запоздавшая на секунды хладность подступившего кашля индевеет на лёгких врачевателя, вырываясь несколько рваными порывами воздуха. Байчжу поднимает ладонь, прикрывая кулаком рот, и маскирует поднявшийся приступ под деликатное покашливание, призванное намекнуть Чаншэн на соблюдение такта по отношению к их пациенту — так естественно, что если бы у Панталоне не было подозрений до, он мог бы поверить.       Однако же он не верит.       — Это объясняет ваши обширные познания в культуре региона контрактов — некоторые ее проявления начинаешь замечать лишь спустя долгие годы жизни в этой среде.       Врачевателю было любопытно расспросить о многом: о том, в каких областях горячо любимого им самим Ли Юэ Панталоне останавливался обыкновенно, о том, был ли его опекун связан с торговыми отношениями и он ли обучал своего преемника этому ремеслу... но как бы не был силен интерес, сейчас ему лучше переждать свой недуг за рабочими обязанностями в одиночестве.       И он плавно поднимается из-за стола.        — Что ж, обеденное время подходит к концу, господин Панталоне, и мне следует возвращаться к приёму своих пациентов. Я проведаю вас перед выпиской.

***

      Панталоне выписывают к вечеру. Как полагается: с несколькими страницами подробных рекомендаций по двигательной активности, питанию и смене повязок, написанных округлым почерком быстрой рукой врачевателя, и наставлением посетить аптеку лично (или отправить одного из своих людей с просьбой посетить Банк Северного Королевства) для профилактического осмотра раны через несколько дней.       Девятый Предвестник видит знакомую шляпку, когда медленно, с опорой на трость, спускается к надводному павильону — девочка спешит, явно торопясь вернуться в аптеку. Но сейчас, пока этот ребенок один, ему представляется хорошая возможность разузнать интересующую его информацию, и он едва подавляет в себе ликующее желание ухмыльнуться. Регратор намеренно отставляет трость от себя, делая шаг в сторону и преграждая зомби дорогу.       — Малышка Цици, — Панталоне склоняется к ней. Он старается сгладить острие своей приторно-сладкой улыбки, пока она не станет отдаленно походить на ласковую улыбку того, кого зомби привыкла лицезреть ежедневно. — Ты помнишь меня? Мне нужно спросить у тебя кое-что очень важное.       Цици замирает на месте, словно сбитая стрелка часов, и поднимает вопросительно голову. Панталоне не дает ей времени прийти в себя:       — Скажи мне, что случилось с доктором Баем?       Мертвое сердце Цици не способно поддаться страху, словно тело — лишь полый кувшин, и все же что-то внутри нее беспокойно шевелится, когда этот человек оказывается слишком близко — это чувство, как назойливая залетевшая муха, гулко бьющаяся о глиняные стенки сосуда. Но мужчина с более холодной аурой спрашивает ее про Байчжу, и она хмурится, резонируя собственным беспокойством:       — Доктор Бай болен.       Бровь Панталоне едва не дергается от очевидности ответа, — сложно было не догадаться, — и он пробует зайти с другой стороны.       — Чем?       — Я не знаю.       — Давно ли?       — Я не знаю.       — Ему нужны лекарства?       — Я не знаю.       Его улыбка становится напряжённее по краям, а ладонь сжимается на набалдашнике трости — его дипломатические навыки безупречны, но за последние дни они захромали дважды, и у него никогда не получалось симпатизировать детям. Уже когда он снова собирается открыть рот в нетерпении, Цици вдруг продолжает.       — Доктор Бай говорит, что лекарства нет. Он не говорит о своей болезни.       — Симптомы?       Малышка Цици прикладывает палец к своему подбородку в неуклюжем размышляющем жесте, — Панталоне неоткуда узнать о том, что жест этот невольно скопирован с поведения её близкой подруги, ибо Цици часто видела её в такой позе в момент раздумий, — и перечисляет:       — Он часто кашляет... одни дни хуже, чем другие... иногда он не выходит из комнаты, — сомнамбулический голос вдруг прерывается, когда зомби вскидывает голову к небу так резко, что Панталоне едва подавляет желание отшатнуться в рефлексах. — Ох... солнце так низко... Цици нужно спешить...       Как раз в этот момент на платформу поднимается группа из трех горожан — очевидно, семья с маленьким ребёнком, которого ведут за руку к аптеке, — и его собственными людьми, и Дельцу приходится отпустить её, изображая одну из своих самых приятных (фальшивых) улыбок:       — Что ж, до встречи, малышка Цици.