Часть третья, в которой формируется второе впечатление, а Чаншэн лишается сплетни

      Байчжу склоняется к зеркалу, придирчиво осматривая оставленные саднящие следы в отражении — дело было не в крепкости хватки, поскольку его пальцы сомкнулись на чужой руке драгоценными секундами раньше, но его телесное полотно имело досадное свойство легко сохранять на себе следы внешних воздействий.       Он зачерпывает мазь из охлаждающих горных цветков циньсинь, аккуратными втирающими движениями нанося ее на поверхность синеющих пятен — оные не то расцветают бутонами, не то разливаются пролитыми чернилами, легко просачиваясь сквозь оболочку тонкой и нежной кожи.       — Твой напрочь атрофированный инстинкт самос-с-сохранения однажды тебя погубит.       Чаншэн шипит на него со стола, однако они провели слишком много времени вместе, чтобы он не узнал ее подлинных интонаций — за колким упреком кроется терпкое беспокойство. Так наставники смотрят на неразумное дитя, что раз за разом идет набивать себе шишки из-за своего любопытства. Она же прекрасно видит, как вздрагивают его брови в стремлении сдержать нахмуривание, когда он неосторожно надавливает на синяки слишком сильно.       Он признает, что был слишком беспечен.       Его пальцы в крему, оттого касание к ее чешуе происходит лишь согнутой фалангой указательного, и шелковая мягкость в тоне явно призвана сгладить ее недовольство:       — Тогда я лишь надеюсь, что ты будешь рядом, чтобы не позволить этому случиться.       Чаншэн надменно фыркает — и все же ее морда проходится гребнями по его пальцам. Привязанность в этом жесте не поддается сомнению, что не мешает ей выразительно вздохнуть напоследок:       — Как будто ты когда-нибудь меня слушаешь.

* * *

В следующий раз Панталоне приходит в себя аккурат перед тем, как входная дверь приоткроется, и доска под чьей-то ногой издаст робкий жалобный скрип. Он смотрит в сторону звука, ожидая увидеть силуэт проверяющего его доктора, однако верхняя часть проёма пустует, побуждая его машинально перевести взгляд немногим ниже. Он едва успевает проконтролировать выражение своего лица, прежде чем его брови выразительно поднимутся вверх. Ребёнок? Цици протискивается в комнату пациента со стаканом воды — она замечает направленный на себя взгляд, но доктор Бай учил ее вежливости, и потому она заученно произносит: — Доброе утро... Доктор сказал, что вам... нужно принести воды... Она приближается к его постели, медленно и несколько неуклюже ставя со стуком стакан на прикроватную тумбу, и Панталоне сощуривается, когда ощущает, как за каждым ее шагом тянется чувство прохлады. Ах, ну конечно... он замечает Видение, закрепленное на ее головном уборе с противоположной стороны от странного талисмана, на котором задерживается взглядом. Что же такого могла сделать маленькая девочка, чтобы заслужить милость Богов?       — Как тебя зовут, малышка? — Панталоне растягивает губы в приветливой сладкой улыбке, несмотря на то, что от этого странного ребёнка исходит хорошо знакомое ему ощущение смерти.       Цици смотрит на него отсутствующим взглядом, а затем вдруг слегка наклоняет голову: что-то происходит в её маленькой голове, что заставляет её присмотреться к банкиру ещё внимательнее — а затем она переводит взгляд в сторону двери, и брови сильнее сходятся над её переносицей.       — Это Цици, моя подопечная. Будьте к ней снисходительны: у нее плохая память на лица.       Доктор приносит за собой терпкость лекарственных трав и едва слышимый след от возжигаемых благовоний. И, конечно же, змею на плечах. Она обвивает их не то еще не затянувшейся петлей, не то шарфом, кои принято носить в Снежной, и взгляд Панталоне задерживается на чужой шее, скрытой более высоким воротом, чем он помнил вчера.       Ах, вероятно, он был немного несдержан.       — Тебе следовало бы извинитьс-с-ся, — перехватив направление его взгляда, шипит на него змея, и резкий звук убеждает Панталоне, что память об этой ее способности далеко не плод его уставшего воображения.       — Чаншэн, мы не упрекаем наших пациентов за действия, совершенные во время приступов.       «Это ты их не упрекаешь», — всем собой сообщает выражение чешуйчатой мордочки.       Маленькая Цици в этот момент несет на себе вид задумчивый: ее взгляд переходит от одного мужчины к другому, и она не понимает, почему в аптеке неожиданно появился человек, так похожий на ей знакомого доктора.       Она отступает к Байчжу, и ее ладошка растерянно цепляется за его брючину, когда он мягко опускает ладонь ей на голову, слишком легко считывая дискомфорт по языку ее тела.       У него, разумеется, находится предлог, чтобы она могла уйти в безопасное место.       — Цици, дорогая, отправляйся в приемную и помоги Гую с обязанностями: нас с Чаншэн не будет какое-то время.       — Цици... помочь травнику Гую. Я поняла.       Дверь за ней закрывается с тихим стуком, и ее бормотания вскоре стихают, а доктор возвращается к своим привычным обязанностям.       — Мне нужно проверить состояние вашей раны и сменить перевязку: если не будет замечено никаких осложнений, я пропишу вам рекомендации на реабилитационный период, включая диету, и вы сможете вернуться домой уже следующим вечером.       Целитель помогает Панталоне принять сидячее положение, и в этот раз оно дается ему нескольким проще, хотя какая-то интуитивная и предостерегающая часть Девятого побуждает его настороженно отнестись к тому, как близко во время этого действа змея находится к его лицу; Чаншэн это, кажется, забавляет, и он осушает треть стакана воды под ее взглядом, прежде чем опереться о край постели ладонью.       Как досадно, если он оставит после себя отвратное впечатление — связи с одним из известных фармацевтов и торговцев Тейвата могут быть полезны для его будущего, — и он решает задействовать все свое обаяние, чтобы перекрыть его новым разговором:       — Мне уже доводилось слышать, что врачеватель из гавани заботится о некоей девочке-зомби. Вы сказали, что у нее плохая память на лица: выходит, ваша подопечная... она тоже больна?       За шелковой вежливостью тона этот вопрос едва не заставляет Дельца скривить губы в циничной усмешке: насколько способен болеть мертвец? Однако он не поправляет себя. Он предполагает, что доктор либо сделает это сам, либо ускользнет от его неудобного вопроса. К его удивлению Байчжу, приступаюший к разбинтовыванию, неожиданно отвечает:       — Болезнь малышки Цици в неизбежной части человеческой жизни — в ее окончании. Пока неизведанны границы жизни и смерти, каждый человек рано или поздно придет к такому финалу. Вот только справедлив ли он в столь раннем возрасте?       Справедливость... слово киснет на языке Панталоне. Он давно уяснил, что правят этим миром лишь власть имеющие да сильные мира сего, что далеки от понятия благородства и справедливости: была ли справедлива и беспристрастна ненавистная им Селестия? был ли справедлив к нему Моракс? Где же был он — и все остальные, когда еще одна человеческая жизнь, еще один ребенок нуждался в их помощи?       Трупы не способны испугать Предвестника — крови на его руках (на его перчатках, конечно же), достаточно, как и бездыханных на его памяти тел, но Панталоне не привык к тому, чтобы мертвые передвигались на своих двоих среди живых.       — Однако она все еще здесь, — справедливо замечает он, имея ввиду, конечно же, ее пребывание в мире живых, и последующий вопрос для него исполнен искреннего любопытства. — Как это вам удалось?       — О, ты не представляешь, как часто это стремятся ис-с-справить.       Шипение ввинчивается в их разговор у его уха так, что Дельцу приходится сжать пальцы на краю постели, чтобы не вздрогнуть от неожиданности — для змеи тон Чаншэн удивительно выразителен: он пытается представить, как вслед за высказыванием она закатывает глаза. Картина выходит весьма специфичной.       — Чаншэн, — Байчжу качает головой, однако его тон лишен истинного упрека, а руки продолжают распутывающие бинты движения вокруг его торса. Змеиные глаза сосредоточены на наблюдении за поведением ранения, когда полоса за полосой белой ткани постепенно подбираются к нему ближе. Хотя и сейчас лекарь не отказывает ему в ответе. — Это не моя заслуга. Адепты даровали малышке Цици возможность продолжать жизнь, я лишь забочусь о том, чтобы поддерживать ее состояние и использовать знания об этом искусстве для помощи тем, кто оказался на границе между жизнью и смертью.       О, такая дерзость понравилась бы Фатуи.       Такая дерзость, он уверен, совершенно не пришлась бы по нраву Селестии.       — Идете против воли вершащих, доктор? — растягивает Панталоне губы в улыбке, и вкрадчивый тон его опускает призрачные длани на плечи.       Однако Байчжу поднимает взгляд — исполненное зеркальной заговорчивости улыбка расцветает на его губах, когда он таким же тоном отвечает:       — Всего лишь исследую границы возможностей.

* * *

      Их беседа продолжается, пока Байчжу занимается осмотром и обработкой ранения — по удовлетворенному тону доктора он догадывается о положительных результатах. Делец ведет диалог от предыдущего: шлифует вскользь рассуждением о неограниченных возможностях амбициозного человека, вспоминает навскидку имена пары торговцев из Снежной, кто благодаря своей деловой хватке, несмотря на изначально низкое положение, уже несколько лет возят товары в гавань, а семьи их живут в сытости и достатке. Панталоне провел немало времени за изучением основ и специфики торговли, и стоило им прийти к обсуждению этой темы, как даже Чаншэн не всегда удается вставить свою монетку моры.       О, какое наслаждение он получает от этого непродолжительного разговора!       Его коллеги практически бесполезны, когда дело касается рассуждений о финансовой стороне — даже Одиннадцатый, которого он лично назначил едва ли не своей левой рукой, жалуется, что от его болтовни у него болит голова. Лекарь же легко улавливает направление его принявших легкую экспрессию речей — ему недостает знаний об экономике и специфике других регионов, но в торгово-финансовой ситуации региона контрактов он разбирается тонко. И Делец, разумеется, не может упустить такую возможность.       — Вы предлагаете мне сотрудничество, господин Предвестник?       Байчжу прищуривается — выражение его лица доброжелательно и смешливо, но Регратор не обманывается этой нежной мягкостью, успевший убедиться в остроте чужих глаз и цепкости хватки. Он не планировал выдвигать предложений ему изначально — но неожиданно встреченный им знакомый подход оставил после себя одновременно и сладкое удовлетворение, взбудораженность перспективами и горькую терпкость: как редко встречаемы кто-то, с кем можно достойно обсудить волнующее, пусть всего лишь в вопросах деловой хватки, и вновь осознание схожести засвербило, затянуло в затылке странным тупым ощущением.       Девятый выдерживает продолжительное молчание, прежде чем на выдохе произнести:       — Панталоне. Вы можете обращаться ко меня так.       Внимание Байчжу, принимающегося накладывать новую перевязь, всего на одно короткое мгновение сбивается с нее в его сторону, и губы Панталоне растягиваются в тягучую улыбку, ожидая увидеть на чужом лице хоть какое-то осознание его статуса — ему нравится наблюдать, как вытягиваются чужие лица, расширяются зрачки и понимание просачивается трепетом, однако же его предвкушение в пересечении их взглядов бьется о почти возмутительное принятие короткого кивка головы и лаконичное «о». Почему-то именно в этот момент то, как стремительно змея на его плечах пробует воздух, очень похоже на ее намерение цокнуть насмешливо своим языком.       — Значит, сам Девятый Предвестник, — улыбается Байчжу и не говорит, что за время чужого бессознания уже успел навести некоторые справки о своем пациенте у леди Кэцин.       Это знание могло бы привести к лишним сложностям. Вместо этого он возвращает внимание к бинтам и неспешно, нахлест за нахлестом, накладывает перевязь, плотно оборачивая ее вокруг сухой подтянутости чужого тела.       И задает их беседе новое направление.       — Почему вы в Ли Юэ, господин Панталоне? — интересуется он, намеренно используя подсказанное обращение. — Мне доводилось слышать, что управление Банком Северного Королевства лежит на плечах господина Тартальи.       Байчжу не ожидает того, что Предвестник захочет ответить честно: статусы возводили вокруг всякой личности репутацию, а репутация влекла за собой потребность хранить свои секреты за десятком замков.       Однако же Девятый усмехается, не отказывая себе в возможности с явным удовольствием перетереть косточки дорогому коллеге, пусть Байчжу практически уверен, что острота ироничного тона подточена больше демонстрационно, чем выражая истинное отношение.        — Мальчишка приходит в себя после возвращения из Фонтейна, и Банк Северного Королевства некоторое время будет находиться под моим прямым управлением.       Перспектива новой сплетни воодушевляет Чаншэн — она даже приподнимает свое тело с плеча Байчжу, и ее мордочка заостряется от нетерпеливого любопытства:        — Что, этот несносный все-таки нарвался на неприятнос-с-сти?       Байчжу улыбается в сторону: мысль о том, что, несмотря на ехидное шипение, причитания Чаншэн больше похожи на поучения матери или тетушки, отчего-то его веселят, однако он позаботится о том, чтобы его дражайшая спутница никогда не узнала об этом сравнении.       — Его состояние благоприятно? — вслух интересуется он. — Я ничего не слышал о нем уже долгое время — полагаю, господин Тарталья восстанавливает силы в Снежной?       Название чужой страны обретает на языке целителя искаженность акцента и легкую протянутость на шипящем. Было непросто вообразить, с чем пришлось столкнуться кому-то столь неугомонному до регулярного совершенствования собственных боевых навыков, чтобы это на некоторое время вывело его из строя. Они не были близки с Одиннадцатым Предвестником, но хмурость легкой обеспокоенности все равно просачивается складкой между тонких бровей — он не замечает этого, слишком занятый отслеживанием того, чтобы бинты ложились ровно, когда он закрепляет наложенную повязку.       — Мне неизвестны подробности произошедшего в Фонтейне, — отмахивается Панталоне, и то очевидная ложь. — Но вам не стоит беспокоится, доктор Байчжу: Доктор, — он как-то странно выделяет интонациями это слово. — Проследит за его самочувствием.       — А у Предвестников последнее время нелегкая жизнь, — не без ехидства замечает Чаншэн, осматривая с высоты своего «насеста» их пациента, когда Байчжу распрямляется из его пространства.       Лекарь собирает оставшиеся бинты — вновь в его наклоне дневной свет от окна падает так, что подчёркивает тени особым образом, делая линии чужого лица практически жёсткими, и Панталоне смотрит на них, смотрит так долго, словно он знает это лицо, словно он видел его бесчисленное множество раз до, но отчего-то никак не может вспомнить, где именно.       Он хочет спросить, но этот момент разбивается, когда Байчжу принимает привычный участливый вид.       — Я рекомендую вам ещё немного отдохнуть, господин Панталоне. По окончанию дневного приема пациентов я настаиваю на том, чтобы вы присоединились к нам за обедом.