— dum spiro, spero

Большие залы дома Даэны — много знаний хранили. Большие залы дома Даэны — ах... в заточении плоть мудрости держали. И Дотторе ровный, гордый шаг не впервые здесь выстраивает. И не в первый раз — в коконе мудрости — хранит здесь все свои тайны. В конце концов, суть мироздания — в полной разборке большего на меньшее, понятие принципа работы, полное внедрение в каждую частичку и...! 　　　Впрочем, это слишком очевидно, не так ли? Куда важнее то, что прошлое в этих стенах — ностальгически тянуло его. И по сей день, как мерзкая, липкая и сладкая патока — тянет; тянет и тянет. Алый, усталый взгляд лишь касался того, что некогда для него было истинным и необъятным. Но абсолютного — здесь не было. Никогда. Лишь сборник избитой истины, которой люди искали применение; над которой люди в своём апофеозе никогда и не задумывались. 　　　Бесполезные дипломные работы; 　　　несколько раз переиначенные правды 　　　и знания без «как» и «почему». 　Ведь люди элементарного — самим себе даже! — не задавали вопросов. Рука Доктора очерчивает зеленый корешок книги, пока Дом Даэны молчит; пальцы в перчатке небрежно вынимают книгу с даршана Амурты. Ботаника. Ах, полезной та могла бы быть, если бы своевременно касалась вопросов Зон Увядания или, например... 　　　И, казалось бы, ни единая душа 　　　не тронет его 　　　в этом полете собственной мысли и боли, но... 　— ...почему же нынешние падисары — лишь фальшивка? Никто и никогда не задавался таким вопросом. Кроме, пожалуй, вас, Буэр. 　— Тогда почему же, Доктор, каждый человек себя выставляет на свой собственный суд и проигрывает? Как ложная падисара — потоку цикла и времени. Божество Мудрости — ах! — могло ли оно оставить того, кто нуждался в ней? Даже если это "нуждался" — было когда-то давно. Праведное пламя науки, пути ереси и знания, некогда непонятый всему ум, путляющий в собственном искушении...! Но сейчас Нахида смотрела на него — Зандика — лишь с глубоким сожалением. 　— То же самое, что сравнивать твердое с жидким. Буэр, вы здесь ради поиска одной истины в том человеке, который стал для всех чудовищем? Тихий его, Доктора, шаг лишь уползает куда-то вглубь стеллажей дома Даэны. А мысли мешались в огромный ком — ложные падисары, сожжённый поток времени, оскалистая улыбка чудовища и... люди. Ироничная усмешка — словно лживый полумесяц — касается его губ. Дотторе продолжал обманывать себя. В том самом жалком неприменении с самим же собой. А Буэр лишь качала головой. Могла ли она бросить своего уроженца на подобном пути? Ах, рассудит их только всевидящая мудрость в неиссякаемом взгляде сожаления той. Даже если этой мудрости придётся сгореть на еретическом пути ко всем истинам. Но мудрость... 　　　Для Нахиды она была ключом, отворяющим все двери; 　　　а ля Дотторе липкой проказой, которую нужно вылечить. 　— И ты никогда не хотел задать себе главный вопрос, Доктор? Например, почему одна из падисар так похожа на...! 　— Полно. Разве наш разговор будет иметь хоть какой-то прок? О, они по кругу пытались говорить об одном и том же. У Дотторе аж челюсть сводит. Пожалуй, это то, чего он хотел меньше всего слышать; то, на что он так яростно в приступе закрыл бы собственные уши. Ах, тяжело ведь встречаться с монстрами; с теми, что в зеркалах так жадно смотрят на т е б я. В этом была вся человеческая отвратительность, вся та грязная мерзость и в самом страшном обличии вывернутая наизнанку с гнилью прошлого душа. И Буэр нагло, считая, что могла на себя все полномочия взять, лишь этим оперировала. Как хирург, что познаёт азы врачевания и на голую рану берет в руки скальпель и... рассекает. Только вот Нахида была убеждена в другом. 　　　Если нет лекарства иного... 　　　то спасти можно 　　　пусть и самым кровавым путём, но 　　　спасти? 　— На все ситуации есть несколько взглядов. На каждую грань даже самого необтёсанного и однородного по своей структуре камня — можно посмотреть с разных сторон. И ты, Доктор, такой же. 　— И поэтому вы так возжелали уничтожить те самые части меня, на которые я мог бы посмотреть со стороны? О, как мудро, Буэр. 　— И поэтому я возжелала... собрать тебя воедино. 　　　«Чтобы ты посмотрел на себя.» 　　　«На себя целого, не разбитого на осколки.» Шаг Доктора остановился. Что-то треснуло — то ли оскал его содрогнулся в челюсти и заскрипел, то ли само пространство надломилось и готово было сожрать Буэр с потрохами, то ли... ах, осталось что-то в Дотторе, что ещё можно было сломать. И, как говорится, за живое задеть; то самое живое, в конце концов — найти. Над ними виснет пауза — ужасающая пауза, что заставляла в висках отбивать набатом отвратительно-хаотичный ритм. Мерзкая ухмылка; плотно сжатые губы и как можно сильнее за спиной его пальцы меж собой сжимаются. 　　　С болью. Как у существа живого. 　— Отвратительная попытка залезть в душу к чудовищу. Там, где ни один, даже самый пытливый и юркий корешок, не пустит живого ростка. На этом тишина дома Даэны медленно гаснет. И Дотторе уходит прочь. Будто его никгда здесь и не было. Разговаривать уже не о чем. Только множить головную боль, да пытаться вытрясти недра чудовищной, гнилой души, где ни один росток Мудрости, которую сеет Буэр, взрасти не сможет. О, уж в этом-то он был убежден, как в самой избитой аксиоме, которую некогда в своём прошлом оставил, когда Боги на помощь ему не пришли. Это было как дважды два. И оно не требовало доказательств. 　　　Только вот... Большие залы дома Даэны — не только много знаний хранили. Большие залы дома Даэны — ах... были тем самым местом встречи; тем самым местом, где бушевали волны непринятия и непримирения. 　　　Как и по всему для него Сумеру. И Нахида оставляет свою главную мудрость для него. Не вопрос, а ответ: 　— ...только вот почему-то ты всё ещё продолжаешь возвращаться сюда, Доктор.